Проездной

Проездной

Автобус номер 666, старый «ЛиАЗ»-гармошка, переделанный под метан, тащился по разбитому грейдеру, соединяющему поселок городского типа с областным центром. Эта единственная нитка, связующая здешних обитателей с большой землей, где еще теплилась жизнь в виде биржи труда, единственного работающего МФЦ и нескольких государственных магазинов с пайковыми нормами, была похожа на гнилую пуповину, через которую в полумертвый плод еще сочились последние капли питательной жижи. В салоне было душно, как в склепе, только что герметично закрытом после не самых благостных похорон. Кондиционеры, установленные еще в двадцатых, давно сдохли, их компрессоры заклинило намертво, а окна, заклеенные тонировочной пленкой «под броневик», не открывались по технике безопасности, чтобы пассажиры не выбрасывали мусор. Или, может, чтобы сами не выбросились, когда ебаная тоска достигает критической массы. Воняло перегретым пластиком, потом, дешевым табаком, которым тут смолили все, от алкашей до беременных баб, и техническим маслом, которым водитель поливал что-то скрежещущее под капотом. Запах стоял такой, будто у самого автобуса случился хронический понос, и он подтирался собственными прокладками.

Марат сидел у окна, привалившись головой к холодному стеклу. Вибрация от разбитой дороги отдавалась в затылке, создавая ровный, убаюкивающий гул, от которого, казалось, мозг потихоньку превращался в жидкую кашицу и сочился через уши. Ему было тридцать два, но выглядел он на все сорок пять: глубокие морщины у рта, землистый цвет лица, въевшаяся в складки рук графитовая пыль, которая уже никогда не отмоется, потому что стала частью дерьма, из которого он состоял. Когда-то он был оператором станков с числовым программным управлением на заводе, выпускавшем валы для насосов. Эти валы, толстые и блестящие, напоминали ему хорошо набухшие хуи, готовые войти в любую дыру механизма и начать там свой бешеный, маслянистый трах. Потом пришли ребята в неприметных куртках, отключили старые стойки и подключили нейросетевой модуль, который сам контролировал допуски, сам менял инструмент и сам писал отчеты. Люди оказались лишними, как использованный презерватив после быстрой, безрадостной ебли. Сократили всех, включая начальника цеха, старого пьяницу с багровым носом, похожим на залупу, обваренную кипятком. С тех пор минуло пять лет. Пять лет жизни в поселке, где из промышленности осталась только пилорама, воняющая гнилой древесиной, да гараж, переделанный под шиномонтаж, где вечно терлись какие-то мутные типы, пахнущие соляркой и криминалом.

Он ехал продлевать социальную карту. Эту серую пластиковую прямоугольную жизнь, без которой не работал ни один терминал. Без карты не войти в зону бесплатного Wi-Fi, которая покрывала центр города, не зарядить старый коммуникатор, не получить паек в пункте выдачи — баланду для нищих, которой едва хватало, чтобы не сдохнуть с голоду, но не хватало, чтобы почувствовать себя человеком. Карта сгорала ровно через тридцать дней. Система требовала подтверждения: жив ли ты еще, не умер ли, не уехал ли, не нашел ли работу, не стал ли тунеядцем, на которого государство тратит кислород, который и без того кончался. Каждый месяц нужно было ехать в центр, отстаивать многочасовую очередь в душном коридоре социальной защиты, пропахшем мочой и чужим отчаянием, и прикладывать палец к сканеру, доказывая, что ты все еще существуешь, что твоя жопа еще не остыла и ты готов ее подставлять под унижения ради очередной порции баланды. Марат ненавидел этот день, ненавидел этой липкой, бессильной ненавистью, от которой стоял хуй, но выбора не было. Выбор — это когда у тебя есть, что сожрать и куда трахнуть, а когда ты пустой, как высохшая бабья пизда, ты просто ползешь туда, куда тебя толкают.

В какой-то момент его рассеянный взгляд, блуждающий по грязным, заляпанным пятнам сиденьям, споткнулся о нечто необычное, как член об кость таза при неудачном ракурсе. Напротив, через проход, сидела девушка. Она была чистая. Это слово, «чистая», как-то само собой всплыло в голове, словно пузырь газа из разлагающегося трупа. Куртка на ней была новой, не засаленной, без штопок и заплат, блестящая, как задница только что вымытого поросенка. Ботинки — целые, с непротертыми носами, без следов вечной борьбы с грязью и безденежьем. Но главное — в руках она держала книгу. Не коммуникатор, не складной планшет с пиратской библиотекой, забитой дерьмовыми боевиками, а именно книгу. Бумажную. Марат даже забыл, когда в последний раз видел такой артефакт. В поселке бумагу жгли в печках, потому что она лучше всего держала тепло, и запах горящих страниц смешивался с запахом горелой картошки и человеческой безнадеги. Он присмотрелся к обложке: «Идиот», Достоевский. Название показалось ему издевательством, глумлением над реальностью, учитывая где и как они ехали. Словно этот роман был самой жизнью, заплеванной и выброшенной на помойку истории.

Девушка была красива той странной, нездешней красотой, которая казалась нарисованной на скорлупе тухлого яйца, чтобы скрыть вонь. Наверное, подумал Марат, у нее есть деньги на нормальную косметику или даже на уход у косметолога, который лапает ее лицо своими холеными пальцами, пока она представляет на его месте кого-то другого. Она не выглядела голодной, этой вечной спутницы всех, кто живет в их поселке. Между ними пролегла невидимая социальная пропасть, глубже, чем задница после долгого запоя. Она — обитательница иного мира, где есть работа, где пахнет не машинным маслом и мочой, а кофе и, возможно, свежим хлебом. Он — призрак из поселка, живущий с матерью в доме без отопления, где по утрам иней на внутренней стороне окон, а топят печку старыми журналами и школьными учебниками, которые мать собирала по помойкам, и от этого запах в доме стоял, как в библиотеке, которую разорили и сожгли вместе со смотрителем.

Автобус тряхнуло на очередной яме, выбоине, похожей на плохо заштопанную рану на теле дороги, и книга выскользнула из рук девушки, упав на пол, грязный, истоптанный сотнями ног в ободранной обуви. Марат автоматически нагнулся и поднял ее, инстинктивно, как собака поднимает брошенную кость. Кожаный переплет, приятно холодящий пальцы, бумага на ощупь плотная, с шероховатостью, которую ни один экран не передаст, с тем особым запахом типографской краски и времени. Он протянул книгу девушке. Их взгляды встретились. Он решился заговорить, хотя язык во рту распух и стал похож на старую, никому не нужную мошонку.