Проклятие бархатной ночи... (дворянское гнездо)

Дворянское гнездо...

В лунном свете, проникавшем сквозь витражи заброшенной часовни, леди Элизабет стояла неподвижно, словно статуя из белого мрамора, оживающая лишь от дыхания ночи. Её чёрное бархатное платье, стянутое корсетом так туго, что каждый вдох казался вызовом судьбе, обрисовывало изгибы тела с безжалостной точностью. Плющ, обвивавший колонны, шевелился, как живой, и его листья касались её обнажённых плеч, оставляя холодные, влажные следы — предвестники того, что должно было случиться.

Он вошёл без стука, тень в чёрном плаще, с лицом, скрытым капюшоном, но глаза его горели тем самым голодом, который она видела в своих снах — снах, где она падала в бездну и падала с наслаждением. «Это ты…» — прошептала она, голос дрожал не от страха, а от предвкушения. Он приблизился медленно, каждый шаг эхом отдавался в пустоте, словно сердцебиение самого замка.

Его пальцы, холодные как надгробный камень, скользнули по её шее, задержались на кулоне с миниатюрным портретом давно умершего мужа — символом проклятия, которое она носила как ошейник. «Сними его,» — приказала она тихо, но властно. Он повиновался, расстёгивая цепочку одним движением, и кулон упал на каменный пол с тихим, почти непристойным звоном.

Корсет поддался не сразу — шнуровка была завязана с садистской тщательностью, каждый узел — как узел в её душе. Он развязывал их медленно, нарочно, позволяя ей чувствовать, как ткань постепенно ослабляет хватку, как воздух входит в лёгкие вместе с его дыханием на её коже. Когда наконец корсет раскрылся, её груди вырвались наружу — полные, тяжёлые, соски уже стояли твёрдыми бутонами от холода и желания. Он не прикоснулся сразу — сначала просто смотрел, пожирая взглядом, заставляя её дрожать под этим взглядом сильнее, чем от любого касания.

«На колени,» — сказал он низким голосом, в котором звучала древняя, запретная власть. Она опустилась, не сопротивляясь, юбки расплылись вокруг неё чёрным морем. Его руки запутались в её локонах, потянули голову назад, обнажая горло. Губы прижались к пульсирующей жилке — не поцелуй, а укус, лёгкий, но обещающий больше. Она застонала, звук эхом отразился от сводов, смешавшись с далёким воем ветра.

Он расстегнул свой плащ, и она увидела его — уже твёрдый, напряжённый, пульсирующий в предвкушении. Её губы раскрылись сами собой, язык скользнул по головке, пробуя солоноватый вкус греха. Она взяла его глубже, медленно, мучительно медленно, чувствуя, как он заполняет рот, горло, как слёзы выступают от усилия, но это были слёзы восторга. Его пальцы сжимали волосы сильнее, направляя ритм — жёстче, быстрее, пока она не задохнулась от удовольствия подчинения, а горло не сжалось вокруг него в спазме, вырывая у него низкий, звериный рык.

Подняв её, он прижал к холодной колонне, задрал тяжёлые юбки, разрывая тонкое бельё одним рывком. Её плоть была уже влажной, горячей, готовой — губы набухли, раскрылись, блестели в лунном свете. Он вошёл резко, до предела, заставив её выгнуться и вскрикнуть — крик смешался с громом за окном. Движения были безжалостными: толчки, от которых её спина тёрлась о камень, оставляя синяки — метки владения. Она цеплялась за его плечи, ногти впивались в кожу сквозь ткань, оставляя кровавые полумесяцы.

«Ты моя,» — рычал он, входя глубже, быстрее, каждый раз ударяя в самую чувствительную точку внутри неё, заставляя её тело содрогаться. Она сжималась вокруг него ритмично, судорожно, словно пытаясь удержать, впитать, поглотить. Её стоны становились всё громче, переходя в хриплые крики, пока наконец оргазм не накрыл её волной — мышцы внутри сжались так сильно, что он едва мог двигаться, а её тело выгнулось дугой, дрожа в конвульсиях.

Он не остановился. Продолжал вбиваться в неё, пока она ещё трепетала, пока её крик не перешёл в прерывистые всхлипы. Только тогда, когда она почти потеряла сознание от переизбытка ощущений, он позволил себе кончить — глубоко, мощно, заполняя её жаром, который растекался по её телу, как расплавленный воск, проникая в каждую клетку.

Они замерли, прижавшись друг к другу в полумраке, дыхание тяжёлое, синхронное. Плющ за окном шептал что-то неразборчивое, словно одобряя. Капли дождя стучали по витражам, смывая пыль веков. А она, всё ещё дрожа, прижалась губами к его шее и прошептала:

«Останься… до рассвета. Проклятие этого гнезда ещё не насытилось.»

И ночь, действительно, была длинной...