Проклятие помнить тебя

Пролог: Шёлковый шнурок

1626 год, Чосон. Хансон (Сеул).

---

Осенний ветер гнал по мостовой сухие листья, когда Соён впервые задумалась о том, что её жизнь похожа на вышивку, где с изнанки запутались все нити.

Ей было тогда одиннадцать. Дочь министра Ли не должна была бегать по рыночным рядам без сопровождения, но кормилица заболела, а служанку она отправила купить лекарственной коры для старого пса, что жил на заднем дворе уже восемь лет. Пёс этот, лохматый и слепой на один глаз, был единственным существом, которое слушалось её беспрекословно и не читало нотаций.

Рынок вонял рыбой, чесноком и потом. Соён зажала нос рукавом чогори и пробиралась между телег, когда услышала визг.

Собачий визг.

Она рванула туда, где трое оборванных мальчишек тыкали палками в тощий серый комок, забившийся под телегу. Комок трясся, скулил, но не кусался — только прижимал уши и жмурился.

— Отойдите, — сказала Соён.

Голос у неё был тонкий, девчоночий. Мальчишки засмеялись.

— Иди, госпожа, отсюда, не то...

Она не дослушала. Вместо этого вытащила из рукава серебряную заколку — единственное, что успела схватить, убегая из дому. Заколка блеснула на солнце. Дочь министра — даже в детстве — умела смотреть так, что у прислуги подгибались колени.

Старший из мальчишек попятился.

— Да пропади оно...

Они ушли. Соён присела на корточки и протянула руку к щенку. Тот оскалился, но тут же лизнул пальцы.

— Дурак, — ласково сказала она. — Тебя же убьют.

— Не убьют, если будет при хозяине.

Голос раздался откуда-то сверху.

Она подняла голову. На приступке телеги сидел мальчишка лет пятнадцати, одетый в чужую, явно великоватую пхо, перетянутую драным поясом. Худой, с острыми скулами и глазами, в которых плясали насмешливые искры. В руках он держал краюху хлеба.

— Твой? — спросила Соён, кивая на щенка.

— Мой, — легко солгал мальчишка. Спрыгнул вниз, приземлившись беззвучно, как кошка. — Но ты ему понравилась. Редкость. Он вообще-то кусается.

— Ты врёшь.

— Постоянно, — улыбнулся он. Улыбка была странная — не мальчишеская, слишком взрослая для таких острых скул и голодных глаз. — Я Ли Шин У. А это... — он кинул щенку хлеба, — это просто пёс. Безымянный пока.

— У него теперь есть имя, — возразила Соён. — Толстяк.

— Почему Толстяк?

— Потому что тощий. Назло судьбе.

Шин У расхохотался — громко, заразительно, привлекая внимание торговок. Соён вдруг поняла, что ей нравится этот смех. Нравится так, как нравится запах хвои после дождя или ощущение чистого шёлка на лице.

— Ты занятная госпожа, — сказал он, отсмеявшись. — Я тебя запомню.

И запомнил.

---

Шли годы.

Шин У появлялся в её жизни, как появляется запах дыма из трубы — не сразу замечаешь, но потом удивляешься, как это раньше его не было.

Иногда он приносил щенку — уже выросшему в крупного пса — варёные кости. Иногда сидел на заборе её сада и рассказывал истории, от которых у служанок уши сворачивались в трубочку. Иногда просто молчал, глядя, как она вышивает.

Он никогда не говорил, где живёт. Никогда не приходил в дом. Только во двор, только когда темнело, только когда отец уезжал во дворец.

— Ты вор? — спросила она однажды.

— Хуже, — ответил он, не отрывая взгляда от её пальцев с иглой. — Я тот, кого твой батюшка велел бы убить на месте.

— За что?

— За то, что я есть.

Она не поняла тогда. Поняла позже, когда увидела, как на его лице — том самом, что светилось насмешкой, — мелькнуло что-то звериное. Тень. Отблеск жёлтого глаза в темноте.

Но она не испугалась.

— Ты странный, — сказала она просто. — Но Толстяк тебя любит. Значит, и я люблю.

Шин У тогда резко отвернулся. А когда обернулся, лицо его было спокойным, как каменная маска.

— Ты вырастешь, госпожа. И поймёшь, что такие слова говорят не каждому.

— Я говорю только тебе.

---

Ей исполнилось шестнадцать, когда она увидела его впервые.

Техена.

Он пришёл во дворец министра Ли вместе с отцом — седобородым стариком, чей род тянулся от самого Ванго. Говорили, что старший Ким служит государству верой и правдой, но никто не знал, где его поместья и откуда у него такие связи.

Техен стоял чуть позади отца, сложив руки в рукава тёмно-синей чжону — одежды учёного, что редко шла воинам. Но в нём чувствовался воин. Не в плечах — в том, как он стоял. Как будто земля под ним становилась крепче.

Соён смотрела из-за ширмы, куда её затолкала матушка — неприлично девице благородного рода разглядывать мужчин. Но она смотрела.

Техен вдруг повернул голову.

Прямо на неё.

Сквозь шёлк ширмы, сквозь полумрак женской половины, сквозь все запреты и приличия — он посмотрел прямо в её глаза, и у Соён перехватило дыхание.

Потому что такого взгляда она не видела никогда. В нём не было ни любопытства, ни похоти, ни высокомерия. Там была такая глубина, что казалось — шагни туда и пропадёшь навек.

Он первый отвернулся.

А вечером Шин У пришёл во двор злой, как сто чертей.

— Ты видела его, — это был не вопрос. Утверждение.

— Кого?

— Не лги мне, Соён. Ты видела моего учителя.

Глава 1: Девять хвостов над городом

2026 год, Сеул. Район Каннам.

Четки щелкнули в пальцах — раз, другой, третий.

Ким Техен сидел в кожаном кресле у окна своего кабинета и смотрел, как неоновая вывеска через дорогу моргает красным. «Кымсу». Золотая вода. Название его империи, которое придумал какой-то бездарь из рекламщиков, но прижилось. Люди любят, когда дерьмо называют красиво.

— Шесть миллиардов, — голос Кан Сухо звучал ровно, как у диктора в новостях. — Плюс долги по процентам за три месяца. Мистер Пак просит отсрочку. Говорит, дочь болеет, на лечение ушло...

— У всех что-то болит, — перебил Техен, не поворачивая головы. — У кого-то совесть, у кого-то печень от пойла, которым он заливает проигрыши. Мне какое дело?

Сухо молчал. Знал, что начальник договорит сам.

— Привези его завтра к девяти. В подвал. И дочь привези.

— Господин...

— Что?

Сухо кашлянул в кулак. Единственный человек во всем Сеуле, который мог позволить себе кашлянуть в присутствии Техена, потому что знал правду. Про хвосты. Про возраст. Про то, что кожа у босса иногда холодеет так, что пальцы примерзают.

— Девочке семнадцать, — сказал он просто.

Техен наконец повернулся.

В комнате резко похолодело. На стекле со стороны улицы выступил иней — тонкий, как паутина.

— Ты меня учишь, Сухо?

— Нет, господин. Напоминаю. Вы сами говорили — лишний шум нам не нужен. Труп школьницы...

— Кто сказал про труп?

Техен поднялся. Костюм сидел на нем так, будто сшит не портным, а вырос на теле. «Бриони» последней коллекции, шестьдесят миллионов вон за пиджак. Хвосты он прятал под тканью магией, но иногда, в минуты злости, они начинали чесаться — все девять. Сейчас чесались.

— Я хочу посмотреть на неё, — сказал он, проходя к бару. — Просто посмотреть. Если она действительно больна, а Пак не врет, я подарю им лекарство. Дорогое лекарство. С рассрочкой на двести лет.

— А если врет?

Техен налил себе виски. Лед не понадобился — пальцы сами остудили напиток до нужной температуры.

— Если врет, то гнить будет долго. Я позабочусь.

Сухо кивнул и вышел.

Техен остался один.

За окном гудел Сеул — город, который он помнил еще деревней с соломенными крышами. Четыреста лет. Четыреста чертовых лет он таскает это тело по земле, меняет имена, сжигает документы, хоронит врагов и тех немногих, кого успевал полюбить.

Четки снова щелкнули.

Дерево было темным, старым. Еще с тех времен, когда он носил чжону и ходил в королевский дворец. С тех времен, когда за спиной у него стоял мальчишка с острыми скулами и вечно голодными глазами.

Шин У.

Техен сжал четки так, что дерево жалобно скрипнуло.

Младший брат. Он называл его так, хотя никакой крови между ними не было. Просто взял щенка-полукровку, дрожащего от холода на рыночной площади, и привел в дом. Кормил. Учил. Защищал.

Учитель. Старший брат. Почти отец.

Предатель. Убийца. Вор.

Четыреста лет, а больно до сих пор. Не там, где в спину вошел кинжал — та рана зажила за три дня. А там, где под ребрами, где когда-то билась жемчужина, которую он доверил не тому.

Техен сделал глоток. Виски обжег горло, но легче не стало.

Он помнил тот день поминутно. Как пахло кровью и гарью. Как кричали люди. Как Шин У — его Шин У, тот самый, что когда-то боялся спать без света и называл его хён так доверчиво, что сердце щемило — как он стоял над ним с окровавленным кинжалом и улыбался.

Улыбался, падла.

— Я найду тебя, — прошептал Техен в темноту кабинета. — Я всегда нахожу тех, кто должен.

На улице завыла сирена. Где-то загорелась реклама новой дорамы. Мир жил своей жизнью, не зная, что по его улицам ходит существо старше, чем половина его храмов.

Техен допил виски и вышел. Дела ждали.

Спортивный комплекс «Чамсиль», та же ночь.

Семьдесят тысяч человек орали так, что, наверное, в Пхеньяне было слышно.

Ли Шин У стоял за кулисами и слушал этот рев, как слушают музыку — каждой клеткой, каждым нервом. Энергия билась о стены, пульсировала в воздухе, проникала под кожу. Сладкая, пьяная, живая.

Обожание.

Лучшая еда для тех, кто умеет её готовить.

— Три минуты, — сунулся было помощник с наушником в ухе, но Шин У даже не посмотрел в его сторону.

Он смотрел в зеркало.

Идеальный. Безупречный. Каждая черточка выверена веками практики, каждая ресница на своем месте. Линзы скрывали вертикальный зрачок, делая взгляд просто глубоким, просто загадочным, просто — убивающим наповал всех этих девчонок в зале.

— Шин У, — позвал Минхо, хореограф. — Ты слышишь? Три минуты, собирайся.

— Я собран, — ответил он, не оборачиваясь.

Минхо хотел сказать что-то еще, но передумал. Слишком странный взгляд был у лидера сегодня. Слишком... голодный.

Шин У поправил челку — привычный жест, отработанный до автоматизма, — и шагнул на сцену.

Взрыв.

Так всегда. Каждый раз. Свет слепил, но он видел сквозь него — видел лица, руки, плакаты. Видел, как энергия любви поднимается от зала и вливается в него, делая кожу упругой, а глаза — ярче.

Первый номер пролетел как один миг. Второй. Третьим они исполняли новую песню — ту самую, что он написал сам.

— ...и даже если ты уйдешь, я буду ждать, — пел он, и голос его, усиленный микрофоном и динамиками, проникал в каждое сердце. — Четыреста зим, четыреста вёсен, я не устану повторять твое имя...

Странные слова для поп-песни, но продюсеры решили, что «мистика заходит хорошо».

Никто не знал, что это не мистика. Что это — правда.

Шин У водил глазами по залу и вдруг замер.

В пятом ряду, слева, сидела девушка. Обычная фанатка с плакатом в руках. Таких тут семьдесят тысяч. Но что-то в ней...

Он моргнул, и видение исчезло. Обычная девчонка. Кричит, машет, плачет.

Шин У улыбнулся своей сценической улыбкой и продолжил петь.

Но внутри что-то екнуло. Впервые за долгие годы.

Район Чонно, школа для девочек «Солхва», общежитие.