Просто жить иначе

Глава 1. Прибытие, или Запах другой жизни

Ну, значит, сели мы в этот самолёт. Агрегат, конечно, наш, отечественный, кряхтел и вздыхал, как мой покойный тесть после третьей рюмки, но упрямо полз к небу. Я, значит, Ольга Петровна, вдова уже год как, сижу у иллюминатора и смотрю на облака. Рядом — двое моих наследников. Сын Ванька, четырнадцати лет, врос в свой телефон так, будто там вся его будущая жизнь записана, а не дурацкие мемы. И дочка Машенька, восьми лет, та болтает без умолку, как заведённая, про то, увидит ли она настоящих пиратов.

А я сижу и думаю: «Ольга Петровна, ну ты даёшь. Куда тебя несёт? На Кубу». Год назад я стояла на кладбище, в чёрном платке, и земля комьями стучала по крышке. А сегодня лечу к Карибскому морю. Подруга Лёнка билет подсунула. Чуть ли не силой в руки всучила. «Оль, — говорит, — ты ж ещё молодая, сорок два всего. Хватит в четырёх стенах киснуть, на портрет мужа смотреть. Ты на себя в зеркало посмотри. Развейся. Дети море увидят». Я сначала отнекивалась, конечно. Какой отдых? Какие моря? У меня тут жизнь остановилась. А Лёнка не унималась: «Жизнь не останавливается, Оля. Она просто поворачивает. Иногда так резко, что с ног сбивает. Но надо вставать и идти дальше. Хотя бы ради детей». И я сдалась. А чего не согласиться? Дети и правда моря не видели. Да и я сама… я сама уже забыла, как оно пахнет. Жизнь-то не кончилась. Она просто… пошла иначе. И только.

Самолёт приземлился так мягко, что я даже испугаться не успела. Аэропорт в Гаване встретил нас горячим, влажным воздухом, который обволакивал, как пар. И запахом. Таким густым, знаете ли, — смесь крепкого кофе, терпких сигар, пота и каких-то приторно-сладких духов. Будто окунули в котёл, где варятся чужие, незнакомые, но очень яркие жизни. Вокруг гомонили люди в ярких рубашках, таможенник в мятой форме лениво шлёпнул печать в мой паспорт, даже не взглянув. Всё здесь было пропитано какой-то расслабленной, неторопливой анархией, которая так не похожа на нашу вечную суету.

Пока мы ждали багаж, я наблюдала. Ванька, разумеется, тут же прилип к столбу с табличкой «Wi-Fi Zone», пытаясь поймать заветную сеть. Машка с открытым ртом разглядывала темнокожую женщину в белоснежном платье и с огромным цветком в волосах. А я смотрела на мужчин. Не то чтобы я кого-то искала, нет. Просто сравнивала. Все они были какие-то живые, подвижные, жестикулировали, смеялись громко. Не то что мой покойный муж, капитан дальнего плавания. Тот был как скала. Надёжный, молчаливый. Ушёл в рейс и… не вернулся. Сердце. Сказали, большое было сердце, не выдержало. А я думаю, большое-то оно большое, да только жила в нём одна работа.

На выходе нас ждал старенький «Шевроле» вишнёвого цвета, который, казалось, держался на честном слове и кубинском оптимизме. Рядом с водителем стоял он. Карлос. Или Рауль. Я не запомнила. Высокий, с такой белозубой улыбкой, что слепит. И руки у него… не рабочие. Ухоженные, с длинными пальцами. Но что меня зацепило — осанка. Спину держит прямо, как на посту. Не сутулится, не расслабляется. Даже когда улыбается, глаза остаются серьёзными, оценивающими. Муж держал себя так же. Это мне знакомо.

Он подхватил наши чемоданы с такой лёгкостью, будто те набиты не вещами, а воздухом.

— Сеньора такая красивая, но грустная, — говорит он мне на ломаном русском, который, видимо, выучил специально для таких, как я.

Я фыркнула:

— Устала с дороги.

А он смотрит и улыбается так, будто видит меня насквозь:

— Ты знаешь, женщина, люди приезжают сюда, чтобы забыть. А ты приехала, чтобы вспомнить, как это — жить.

Я промолчала, села в машину. Дети устроились сзади. Пока мы ехали, я смотрела в окно. Мимо проплывали обшарпанные, но величественные колониальные здания, женщины в ярких платках, старики, играющие в домино прямо на тротуаре. А он сидел рядом, на переднем сиденье, и изредка ловил мой взгляд в зеркало заднего вида.

В отеле он помог донести вещи до номера.

— Если что-то понадобится — лучший ром, настоящие сигары или просто захотите поговорить, — я буду в баре у бассейна, — этот кубинец подмигнул, а потом добавил уже серьёзнее: — Если передумаете сражаться с грустью в одиночку.

Я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. «Ольга Петровна, — сказала я себе, — кажется, твой отдых начался».

Глава 2. Три дня сомнений, или Кто я теперь?

Следующие три дня прошли как в тумане, в каком-то ленивом, тягучем киселе. Утром — шведский стол, где Ванька с серьёзным видом инженера пытался построить башню из блинчиков, поливая её сиропом, а Машка капризничала и требовала манго, потому что «в мультике у принцессы было манго». Я пила горький кофе и чувствовала себя статистом в чужом празднике жизни.

Днём мы шли на пляж. Океан был невероятного бирюзового цвета, как на картинке. Дети визжали от восторга, а я, намазав их с ног до головы кремом от загара, усаживалась под зонтик с какой-то скучной книжкой. Я честно пыталась читать, но буквы расплывались, а мысли уносились куда-то не туда. Я была «мама-подай», «мама-купи», «мама-посмотри». Я чувствовала себя функцией, а не человеком.

А вечерами, уложив Машку с Ванькой спать, подходила к зеркалу в полутёмной ванной. Это стало моим ритуалом. Смотрела на своё отражение, на это тело, которое год никто не видел. Тело, забывшее, что оно женское. Сорок два года. Немного поплывшая талия, растяжки после Машки. Не модель с обложки, но и не старуха. А внутри что-то зудело, чесалось, просилось наружу. Какое-то забытое, запертое желание.

Карлоса-Рауля я видела каждый день. Этот кубинец не навязывался. Он был как часть пейзажа, как пальма или шезлонг. Он существовал где-то на периферии моего зрения. То улыбнётся издалека, когда я иду с пляжа, нагружённая полотенцами и надувными кругами. То принесёт Машке стакан сока и подмигнёт мне через её голову. То перекинется парой фраз с Ванькой про его дурацкие игры, чем, на удивление, заслужит одобрительный кивок сына. Ванька вообще людей не замечал, а тут вдруг отвлёкся от телефона. А на меня Карлос смотрел так, будто ждал. И это ожидание, это молчаливое «я здесь, я жду», сводило с ума.

На третий день я не выдержала. Дети сидели в номере, поглощённые мультиками. Я сказала:

— Пойду пройдусь по пляжу.

— Опять? — буркнул Ванька. — Скучно.

— А ты чего хотел? Это ж Куба, а не Диснейленд, — вздохнула я и вышла. Шла не на пляж. Шла к нему.

Он ждал меня у бара, будто знал, что я приду. Протирал стаканы белой тряпкой.

— Я уж думал, сеньора боится настоящей жизни, — сказал он с усмешкой, не прекращая своего занятия.

— Сеньора ничего не боится, — ответила я резче, чем хотела. — Самое страшное в моей жизни уже случилось.

Он поставил стакан, вытер руки и посмотрел на меня.

— Тогда чего же вы ждёте? Пойдёмте.

Мы гуляли по вечернему пляжу, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в немыслимые цвета. Он рассказывал о себе. Конечно, завёл свою шарманку про больную маму и мечту о кофейне. Я слушала вполуха, а сама думала: «Врёт ведь. И про маму, и про кофейню. Но как красиво врёт, чертяка». А потом он вдруг замолчал, поднял с песка плоский камушек, повертел в руках и сказал: «Знаешь, а ведь я и правда вру. Мама здорова, слава богу. А кофейня… может, и будет когда-нибудь. Просто мне нравится, как ты слушаешь. Как будто всё, что я говорю, имеет значение».

От этой неожиданной честности у меня внутри всё перевернулось. Он перестал быть просто красивым кубинцем. Он стал человеком. И это было ещё опаснее.