Против богов

Часть первая. Глава 1

ВНИМАНИЕ!!! Первые главы переписываются, потому при чтение может возникнуть ощущение "винегрета" из-за разницы в стиле написания. Буду заменять старые главы на новые по мере их готовности. Смысл не меняется, только стиль и переход от первого лица к третьему. 

Часть первая

Глава 1

Ночка темная над землею стелется да в окошки заглядывает, сны навевает. Уж и звезды по небу рассыпала, лунный блин испекла, да средь звезд и повесила: «Любуйтесь, люди добрые, как я умею». Только не до того людям-то, на постелях своих лежат, сны обещанные разглядывают. День в заботах прошел, вот и закрылись очи, заслужили отдых. На улице тишь стоит, аж комариный писк слыхать, да только не комар то пищит, то девки голосок слышится:

- Ну, где же ты там, пропащая?

- Иду-иду, - шипит вторая, в калитку ужом протискиваясь.

А сама по сторонам, будто вор лихой, оглядывается, соглядатаев ищет. Только нет ведь побегу свидетелей, псы одни на девок таращатся, да лаять не спешат, признали, значится. Взялись подружки за руки да прочь из деревни поспешили. А там лес стоит за околицей, туда и нырнули проказницы. А по тьме-то шагать совсем уж боязно, вот и озираются, вздыхают.

- Ой, и страшно мне, - шепчет та, что осторожней будет. – А ежели мать проснется, не сберечь мне кос тогда. Все повыдергает.

- Авось, сама так бегала, - отмахнулась вторая, побойчее, стало быть, подруженька, - все девки, сказывают, бегают.

- Унка, ты глянь, в лесу-то жуть такая, - причитает все первая. – А вдруг зверь какой, или гад ядовитый? Ой, и боязно мне, ой, и тревожно на душеньке-то.

- Ну и дуреха ты, Эринка, - отмахнулась та, кого Ункой кличут, а сама шага и не убавила. – Зверье от Священной тропы в стороне держится. Заговоренная же.

- А вдруг заговор ослаб? А вдруг…               

- Ну и трусиха ты, подруженька! Неужто не любопытно судьбу свою узнать, да на суженного глянуть? А вдруг косой, да рябой, а ты уж и знаешь, сговору сбыться не дашь. Глядишь, кто получше-то и найдется.

- О-ох, - вздохнула Эринка и за подружкой еще дальше полезла.

А как забрались поглубже в лес, так и вовсе перепугались. Вроде тот лес, да чужим уже кажется. И ветер завыл сильней, и холодом повеяло, и тьма липким слизнем по коже поползла, еще больше страх нагоняя. А как вскрикнула где-то птица ночная, так девки и обмерли. Друг к дружке прижались, дрожат, с места сойти не смеют. А деревья-то древние листвой шумят, скрипят стволами, душу выматывают. Тут и бойкая Унка притихла, решимость свою растеряла:

- Ой, жуть-то какая.                                                  

- Вернемся? – спросила Эринка, с надеждой на подружку глядя.

- Очумела ты верно? – передернула Унка плечами, словно от страха отряхнулась. – Не для того из дома бежали, чтобы сейчас назад возвращаться. Если выпорют, так хоть за дело пострадаем. Идем, вот тебе сказ мой.

- Да куда идти-то? Не видать ничего!                                                

- У меня светынь-трава есть, у батьки своего стащила, - сказала подруга бойкая. – Сейчас и углядим дорожку-то.

Стоит Эринка, шелохнуться не смеет, только ойкнула, как подруга руку ее выпустила. Вцепилась Унке в плечи, та и взвизгнула, слово бранное сказала, сама над ним и похихикала, а после уж строго велела:

- Не щекочи. Чуть пучок не выронила.

- Боязно, - жалуется Эринка, за Унку цепляясь, а та ворчит:

- Погоди ты, малахольная, а то слова все нужные позабуду, - а потом и зашептала заговор, что от батьки своего слышала:

Ты зажгись трава,

вспыхни, как заря,

путь нам освети,        

тьму и мрак сгони.

А как засветился пучок, так и страх у девок отступил. Стоят, с любопытством озираются, за сиянием светынь-травы взглядом следуют. Вот и корни  приметны стали, что под ноги подругам готовы кинуться, и кусты смоляники-ягоды, цветами по весне покрытые. А там взоры и до пня трухлявого добрались. Стоит пень на рожу поганую похожий. И глаза у него есть, пустотой черной зияют, и нос сучком обломанным тянется, и мох, как зеленые волосья, макушку прикрыл. И забавный вроде пень, да только охнула Унка, затрясла подругу. Пальцем указывает, а сама шипит сдавленно:

- Эринка, а глазюки-то у пня  светятся!

- Где? – охнула трусиха, а сама жмурится, не увидеть бы только. Да только не дала ей подружка спрятаться, опять затрясла, пока Эринка глаза не открыла:

- Да вон, окаянный, подмигивает!  

- Ох, ты ж, Арида-заступница, - задохнулась Эринка, на огонек в одной трухлявой глазнице глядючи. То зажжется он, то погаснет, будто и впрямь пень подмигивает. – Никак Темный Дух по души наши пожаловал?

- Ма, - только и пискнула Унка, с места сорвалась и прочь от пня бросилась, подруге на ходу выкрикнув: - Бежим, Эринка!

Глава 2

Глава 2

- С добрым днем тебя, красавица.                 

Загляделась Эринка, рот открыла, наглядеться не может. Уж и ладный парень стоит пред ней, глаз отвести нет моченьки. Ликом пригож до чего, только охать и можно. И не думала девка, что такие-то на свете бывают. И серьезный вроде, а в улыбке-то затаенной губы подрагивают, в глазах блеск веселый светится. А уж сами глаза… что твой дым над костром стелется. Серые очи-то, будто колдовским туманом затянуты, так и манят они, так и завораживают. Не удержалась Эринка, руку протянула, до щеки парня незнакомого дотронулась, да и отдернула сразу, когда другой чужак на нее замахнулся:

- Ошалела, дура? Ты кого хватать посмела?

- Прочь пошел, - осерчал вдруг парень, дымка серая, что в глазах была, грозовым небом обернулась. А потом опять поглядел на Эринку, да и улыбнулся: - Напугал ее, Михай.

- Нашел о чем, господин, сокрушаться, - ворчит чернобородый. – Девка-то деревенская, что ей сделается? Небось, в день-то по три раза за косу таскают. Привычная.

- Вот ведь дурость, - парень ответил да и протянул руку Эринке.

Испугалась девка, в сторону отпрянула да рукой и прикрылась, а сама косит на чужака недоброго, что кнутом на нее замахивался. А добрый-то парень и успокаивает:

- Не бойся, красавица, мне доверься. Не тронет тебя Михай, ворчит только, ворон старый. Ты встать-то можешь?

Кивнула Эринка и на ноги подниматься стала. Не устояла сердешная, покачнулась, да и упала на руки парня пригожего. Стоять бы и рада, да только ноги вдруг колодами деревянными ей почудились, чужие совсем. А как только парень руки убрал, так опять чуть наземь и не завалилась.

- Совсем идти не можешь? – молодец добрый спрашивает.

Вздохнула Эринка, да голову повинно и опустила.

- Да дурит она тебя, - опять ворчит чернобородый. – Врет всё. Дали бы вдарить разок, враз бы поправилась.

- Не вру я, - отвечает Эринка, а у самой уж слезы в глазах стоят, до того обидно ей сделалось.

- Хватит, Михай, - опять парень сердится. А как на девку глянул, так голос и зажурчал ручейком ласковым: - Как звать тебя, красавица?

- Эринкой кличут, - отвечает девица, а сама и зарделась, будто ягода спелая. А как смутилась, так руки парня-то и отвела в сторону, сама идти хотела, да только не держат ноженьки по-прежнему. Так и охнула девка, от страха рот ладонью прикрыла. А ну, как и вовсе ходит больше не будет? Что Дух-то озерный начудил? Да тут всё и вспомнила, а как вспомнила, так и вскрикнула: - Ох, ты, батюшки, Дух!

А как про Духа вспомнила, так и другое в голову полезло. И ведь имени своего душе озерной не сказывала, а она ее по имени называла. А еще про Унку подумалось, пропала в тумане подруженька. Да только и это забылось, когда опомнилась, что с берега-то сразу на дорогу проезжую попала да в пыли спала. Вот и солнышко уже поднимается, а домой-то так и не вернулась…

- Ох, Арида-заступница, - снова охнула.

- О чем вспомнилось, Эринушка? – незнакомец ее спрашивает.

- Так ведь домой же мне надо, - отвечает сердешная. – Мамка сейчас очи-то откроет, а нет меня в светелке, вот шуму-то будет...

- Где дом твой?

- Из деревни я, - сказала, а сама опять и потупилась. – Озерной прозывается.

- Где это, знаешь, Михай?

- Недалече, господин. Только ведь и вас батюшка дожидается. Осерчает, ругаться станет…

- Покричит да перестанет, - парень рукой и махнул. – До деревни дорогу показывай, проводим Эринушку.

Махнул и Михай рукой, спорить уж не принялся:

- Как скажешь, господин, так и сделаю, не мне от батьки выслушивать.

А Эринка чуть жива стоит, про мамку с батькой думает. А еще ноги проклятые слушаться хозяйки не желают. Как шаг сделала, та опять парню на руки и упала. Не стал он ждать дальше, пока девка сама идти сможет, на руки-то и подхватил. На коня усадил, да сам позади и запрыгнул. Одной рукой поводья держит, второй Эринку к себе прижимает, теплом своим делится. А как прижал, так будто и треснула корка стылая, что дело девичье сковывала. Заныли руки и ноги, ознобом волна ледяная промчалась по телу да и схлынула, вновь жизнь в тело вернув. А как попустило ее, так мысли-то в голове пчелами роиться начали. Поняла вдруг, что и одет парень незнакомый не бедно вовсе, да и господином Михай его называет. Не просто парень, видать. Тут и вспомнилось, что у Духа не мужика деревенского спрашивала, вот любопытство заедать и начало.

- Кто ты? – спрашивает, а сама надеждой полнится. – Купец, наверное?

А парень-то и рассмеялся весело:

- Купец, - отвечает.

- А кличут как?

- Арном зови, - говорит, да сам спрашивать начал. – Как на дороге заснуть умудрилась?

Эринка честно и ответила:

- Не знаю я.

- Не знаешь? – Арн тут и задумался: – Неужто совсем без памяти? Откуда шла хоть? Была ль компания?

А Эринка и отвечает:

- С подругой была, точно знаю. Вместе шли да потерялись. – А про озеро сказывать девка не стала, пусть тайной останется.

А купец-то всё не унимается, догадки делает:

- В лесу, стало быть, блуждали? А пока путь к дому искали, так и разбрелись, видать. Ты на дорогу проезжую ночью выбралась, да так и заснула с усталости.

- Так и выходит, - кивает Эринка, во всем соглашаясь. Пусть так и думает.

Помолчали маленько, да не выдержала Эринка, назад голову вывернула, на знакомца своего посмотрела. А как взглянула, так и залюбовалась. И волосы-то у него не черные, как ночью показалось, когда Дух озерный его показывал, а темные просто. Вон, лучик солнечный в прядях запутался, они рыжинкой озорной и вспыхнули. А глаза-то, глаза какие! Точно омут колдовской серой дымкой затянутый. Так и манят, так и затягивают, уж и не вырвешься. Ох, Арида-заступница, так ведь и сгинула в очах серых девка, так и растаяла.

Глава 3

Глава 3

Ох, доля девичья, доля недолгая, время веселое, да скоротечное. Была дитя малое, будто репей дикий, за подол мамкин цеплялась. Да репей-то цветком оказался. Вот и росла ромашка нежная, красой наливалась. В ватаге шумной и не разобрать, где девка, где парень. На одно лицо ребятня шумная да шустрая. А как в пору вошла, да заневестилась, так уж иной стала. И глядит искоса, глаза ясные под ресницы прячет, и щеки румянятся, коль друг вчерашний по-взрослому поглядит. Хороводы ведут девки бойкие, венки плетут да всё с песнями, а как в пляс пойдут, тут уж и дух у парней перехватывает.

Вот и распустился цветок духмяный, мамкой с батькой взлелеянный. Придет теперь парень хваткий, да и сорвет ромашку нежную, к себе домой заберет, да один любоваться станет. Вот она доля девичья, от забав шаловливых в замужество, чтоб из девки бабой стать да матерью, да о муже любимом заботиться. А как на девок иных поглядит, так и вздохнет с тихой завистью, время легкое вспоминая.

Вот и пришла пора Эринкина, из цветка-то ягодкой становится, да заботы новые на плечи взвалить. Сидит себе девка в волнении, руки к груди прижала, ждет, когда призовут.

- Спустись, Эринка!

Голос-то мамки весельем лучится, ей-то праздник великий, а девке от волнения тревожного хоть волком вой. Уж давно б на жениха глянула, да только мамка хитрая дверь поленом подперла. Чтобы чадо шустрое по дому не бегало, порядков установленных не нарушило. Вот и сидит Эринка в томлении, часа своего дожидается, ей к сватам без призыва идти не положено. Да вот и позвала матушка для порядка, а сама наверх поднялась, чтоб полено от двери убрать, да дочь смущенную к гостям вывести.

А глаза-то у мамки светятся, да дух хмельной чуется. Не пьяна родительница, но чарку добрую с разрешения батюшки со сватами выпила. А как не выпить, коль день такой значительный? Не кого-нибудь, дочь младшую, в девках застрявшую в жены отдать просят. Отдадут теперь кровиночку, с рук сбудут, да с душой чистой останутся. А кому отдадут? То родителям знать лучше. Да только душа-то Эринкина уж знакомцем новым полнится, вот и сидит, волнуется, да о доле своей тревожится. Теперь уж не до выбора, да и выбора нет. Один жених всего и нашелся. Быть Эринке женой мужней, как пить дать, согласием мамка с батькой ответят.

- Идем, - строго велит матушка, а у самой губы в улыбке дрожат. Спрятать радость свою пытается, да только она всё одно наружу лезет. Хорошо матушке, ладно батюшке, одной девке тревожно.

Оглядела Эринка матушку, да и вздохнула тяжко. Хороша мамка, взгляда отвесть нет возможности. Лицо круглое да румяное, глаза изумрудами яркими горят, а губы, что малина спелая. Волосы русые, в тугой узел скручены, да под чепец спрятаны, как всем бабам положено. То старухи древние уж платок надевают, а мамка-то Эринкина еще баба крепкая, собой ладная. Руки только загрубели от работы домашней, да ноги тяжестью налились, а так-то и не старуха вовсе, цветет себе матушка, не увяла.

Сама-то Эринка в батьку любимого. И глаза в него синие, и волосы цветом на орех спелый похожи. А вот губы полные да красные, как у мамки родимой, на ягоду спелую похожи. Да и статью в матушку, телом стройная да ладная. Загляденье одно, а не девка выросла. Не была б шебутной такой, давно б женихи на части рвали, да норов подвел.

- Ну! – насупила брови матушка. – Иди, горе горькое. Заждались тебя.

Вздохнула девка да из светелки и вышла. Оглядела мать дочку, во все стороны повертела, бусы поправила, сережку висячую на ладони подержала. Рассмотрела на платье вышивку диковинную, что для такого случая с дочкой вместе делали, подол одернула да и подтолкнула вперед со вздохом:

- Ох, ты ж, доченька, - на том страдания и закончила.

Пока спускалась Эринка по лесенке узкой, дышать опасалась, всё к Ариде-заступнице взывала, чтоб купец пригожий внизу сидел. А как вышла к гостям, да взглядом пытливым их окинула, так и потупилась, тоску и горечь скрывая. Не купец сватов послал, не он подле отца восседал важно. Всего лишь Тилис – сын кузнецов. Вот уж и не ведала Эринка, что он глаза об нее ломает. Да и сам не по нраву был. Здоров Тилис, что медведь лесной, да и хмурый такой же. Глаза, что угли, черные, а ручищи, как молоты. С чего вдруг прийти решился? Или батька заставил? А хоть и батька, глядишь, вместе отвертеться от свадьбы решат.

- Кланяйся, - зашипит в спину матушка.

Эринка пополам переломилась, поклон отвесила и снова очи в пол устремила. Что сказать – не знает, как повернуться – не ведает. Стоит, глаза прячет.

- Вот и дочь моя, - отец сказал, да будто к месту припечатал. – Эрин у нас рукодельница, сама платье вышивала, ночей не спала, жениха желанного ожидая. Вот и дождалась.

Дождалась, да не того. А кого ждала, того сама же прогнать успела. Иную судьбу дух предрек, иного жениха выбрал. Да только как сознаться Эринке, что в ночь без спросу до озера тайного бегала? Без надзора и благословения, словно баба падшая. Вот и молчит, бедная, слезы унять пытается. Да вдруг и вспомнила, будто было еще предсказание, да о чем – позабыла. От волнения и страха перед озером слушала плохо, о женихе лишь грезила, вот и вышло так: есть слова заветные, а о чем – не ведомо.

- Эрин, - мамка в бок толкает. – Ты на дары-то взгляни, что жених привез. Чай, для тебя расстарался.

Глава 4

Глава 4

Ох, ты ж, путь-дороженька, куда вывернешь? Кружишь себе, петляешь, да конец тебе завсегда сыщется. А коль встал на дорожку, так уж и идти придется. А пока идти по дороге будешь, всего навидаешься: и веселого, и печального. Есть на что на рот раскрыть, есть куда взор направить. Уж на то они и дороги, чтоб промеж людей стелиться. От деревни да к городу, сквозь лесок да поле широкое. Вот и налюбуешься. А как до конца пути доберешься, так дороге и поклонишься. Благодарствуй, родимая, вывела.

Вот и Эринка с батькой ее на дорожку встали, да по ней направились. А дорога лентой пыльной промеж сосенок вьется. На небе солнце ясное светит, да на землю лучи теплые шлет. Плывут облака важные, что твой князь величавые. Без суеты плывут да спешки, зазря не пошевелятся. А ветерок-то легкий, будто шалун лукавый, за деревья цепляется, с листвою шепчется. Пичуги песни поют звонкие, заливаются. Привольно птицам порой-то весенней. Вон, и шмель прожужжал баском, да брюхо мохнатое в цветах спрятал. Мирно да ладно вокруг, одной Эринке неможется.

Уговорила батьку в город съездить, да в храм Заступницы дар отвезти. В скит идти наотрез отказалась, мол, за благо такое и дом святой съездить надобно. А сама-то о другом думаем. В ските ближнем жрица старая. Бабка глухая, что пень лесной. Дары примет, а спросить и не спросишь, что хочется, кричать надобно. Подивилась мамка желанию дочери, да отец согласился. Чего бы чадо не порадовать, да в Эльград не свести?

- Пускай, - говорит, - дочка волей надышится. В скит потом бегать станет, пока бабки за детьми малыми глядят.

Вот они и поехали. На душе девки тоска черная, будто ночь непроглядная. Пять деньков уж прошло, да купец ейный всё не явится. То ль обманул негодный, то ли Эринку послушался. И обидно ей, и горько, да ведь в город везет батюшка, авось, и встретится. Углядит молодца своего в толпе многоликой, хоть издали полюбуется. Коль не судьба с ним быть, так попрощается шепотом. Был Арн тайной Эринкиной, видать, так тайной и останется.

Вдвоем с отцом девка едет, подругу в деревне оставили. Не вернулся еще отец ее, вот сговора и не было. Был предлог, чтоб в храм вдвоем попасть, да дары пока и класть не за что. А за так Унку мать не пустила. Нечего, мол, по улицам людным шастать. Да и Эринкин отец спорить не стал, лишь кивнул важно. Не дети уж девки, выросли. Была б Унка девчонкой сопливой, так под приглядом была бы Верета. А коль девка на выданье, так и отец чужой уже и мужик сторонний. Вот и выходит, что непотребно это, чтоб Унка-то с мужиком чужим на людях показалась, да без пригляда бабьего. 

Ох, уж Унка и расстроилась. Хотелось и ей по Эльграду прогуляться, в храм зайти, да на базар заглянуть. Узнать, как люди живут добрые. Хоть и видала о прошлом годе, когда на ярмарку с отцом ездила, так уж и поменяться всё могло. Вот и велела Унка подруге за всем поглядывать, да любопытное примечать. А что приметится, о том потом сказывать. Но перво-наперво в храм зайти велела, да о деле своем разузнать. А там уж, советов послушав, дать душе и сердцу отдыха, да от дум тяжелых забвение. Пообещала Эринка всё сделать в точности, на том с подругой и рассталась.

Едут Эринка с Веретом, а солнышко припекает. Лето уж подошло, как от печи теплом пышет. Пот утирают ладонями, да ветерку радуются, друг на друга любуются. На отце рубаха льняная, матерью вышитая. Нарядная рубаха, красивая, чай, в люди едет. На Эринке платье легкое, на ногах сапожки короткие. Стало быть, чтоб господам ногами босыми глаза не мозолить. На шее бусы в три ряда, в ушах серьги дареные. А подарок-то от жениха нежданного, вот и не хотела их надевать девка, да мать заставила. Мол, пусть Тилю приятно будет. Он и сам с ними ехать надумать, чтоб за невестой приглядеть, да от взоров чужих собой закрыть. Но работы в кузне прибавилось, вот и пришлось Тилису отцу помогать. Да за то Эринка не обиделась, вздохнула с легкостью. Да проводить всё одно парень вышел. Уж и смотрел жадно, так глазами и ел, а целовать не решился. И на том спасибо, да не ему, а батюшке с матушкой, что рядом стояли. Вот и пожелал дороги доброй, да назад в кузню ушел. А невеста только нос морщит – ишь, заботливый нашелся.

- Хороший парень Тиль, дочка, – батька на Эринку косится хитро, а она помалкивает, отвечать не хочет. Да отцу то без разницы, дальше сказывает:  – Ты нос вороти, а меня слушай. Думаешь, мать твоя обо мне мечтала? Другой ей грезился, да со мной сговорили. А как свадьбу назначили, так вся и обревелась. Это я мою лебедь приметил, а ей до меня, что места пустого. Красавица, бойкая, что твоя пичужка, веселая да резвая. Глаз не отвесть, а ей всё смех один. Я ей, мол, посватаюсь, а она хохочет. Говорит, поглядим, что получится. А дружок-то ее сердечный в обученье уехал, вот и ждала, когда возвернется. Она-то ждет, да мне отдать ее, что помереть на месте. Думаю, пусть хоть земля разверзнется, а моей Лета будет. А как сговорили нас, совсем с лица спала. На свадьбе белая, что снег стылый, сидела. Одних оставили, так на колени бухнулась. Говорит, пощади, мол, не люб ты мне, Верет.

- Да ну-у, - тянет дочь недоверчиво. Сама видала, как мамка к батьке ластиться, да любимым зовет. А тут гляди ж ты…

- Вот тебе и ну, - отец усмехается. – Не тронул ее. Извернулись по утру, нашли, как доказать супружество, да чистоту ее девичью, что для мужа хранила. А как, не твоего ума дела, не отцу с дочерью о том разговаривать. Так и зажили.

- И чего? – Эринка глазами похлопала, да поближе к батьке подвинулась.

- Чего-чего? – он хмыкнул и на дочь взглянул лукаво: - Вот уж двадцать пять годков вместе живем. Душа в душу, ни о чем не жалеючи. Сыновей хоть боги и не дали, а дочерей трех, красавиц, народили. Вот тебе и чего. Не всё, что без любви зачинается, горем станет. Оно, может, даже крепче, когда огонь постепенно разгорается, чем пожарищем пройдет, и пепел оставит.

Глава 5

Глава 5

Ой, вы ж, грезы девичьи. То во сне придут, то под красным солнышком тают, что туман речной. Сладко да складно мечтается девке румяной, покуда под кровом отчим живет. Чего только не привидится. Таких и сказок народ не расскажет, каких себе девка надумает. О женихе-королевиче, да о доме – дворце белокаменном, о чудесах расчудесных, что во сне приснились. Да и пусть мерещится доля лучшая, всё жить веселей. На то и юность зеленая, чтоб сказками тешится. Придет пора, так правда-то и откроется, да грезы разлетятся. А пока мамка с батькой рядом, пусть сны свои смотрит, сердешная, да в морок их верит.

Так и Эринка  на грезы свои любуется, да в чудо верит. А покуда день миновал, прошла неспешно ноченька, сны тревожные навеяла. Что видала, к утру позабылось, а на душе тяжесть осталась. Глаза Эринка открыла, в окошко глянула, солнышко уже лучиками первыми небо раскрасило, тьму разогнало, дню новому начало положило. Села на кровати девка, ладонь к груди прижала и шелохнуться боится. И страшно ей, и сладко, а почему, понять не может. Так и сидела, в окно глазела, пока матушка снизу не крикнула.

И покатился день своим чередом. Мамке помогла, к скотине да птице горластой сбегала, в доме прибрала. Между делом к Унке заглянул, красе подругиной подивилась, поохала, на платье расшитое глядючи. Сережки с бусами перебрали вместе, косы лентами оплели. А как иначе, коли день у Унки радостный? Видар со сватами прийти обещался. Вот и не в себе подруженька. По дому, как угорелая мечется, причитает, из рук всё падает, только успевай подхватывать. Мать ее посмеивается, батька глядит строго, а Эринка за Ункой следом, успокаивает.

- Ох, и боязно мне, Эринка, - Уна в комнатке своей на постелю села, руки на коленях сложила и глядит испугано. – А как не придет? Вдруг передумает? И что делать-то тогда?

- Придет, - отвечает подруга уверено. – Уж вся деревня знает, что Видар деньки считал, сыскаря дожидался. Быть тебе счастливой, подруженька.

- А ты как же? – Унка глядит с жалостью. – Мне-то, вон, счастья воз, а тебе пригоршню?

Вздохнула Эринка, да и улыбнулась, тоску скрывая.      

- Не бывать тому, - Уна ногой топнула и снова собой стала. – Завтра же вместе в город напросимся. Теперь уж проедем. А коли завтра не получится, то и послезавтра сгодится. Всё одно со жрицами поговорим. Не может быть такого, чтобы духи нам так разно судьбу показали.

- Так ведь у каждого своя судьба, Унушка. Видать, мне на роду написано с нелюбимым жить, в тоске по любимому сгорая.

Сказала Эринка, а у самой слеза по щеке потекла. Отвернулась девка, будто в окно взглянуть хочет, да стерла каплю соленую. Не дело это. У подруги день великий, а она с горестями. Не хочет праздник портить. Пусть Унка сегодня одну радость видит.

- Ты не горюй, Эринка, - подошла подруженька, за плечи обняла, головой прижалась. – Будет и у тебя счастье свое, а уж я-то тебе в том помощница первая. Наизнанку извернусь, а придумаю, как беду на радость поменять. Веришь ли мне?

- Верю, подружка любимая, - обняла в ответ Эринка, да вместе и вздохнули.

А там и распрощались до вечера. Одна жениха ждать осталась, вторая домой помчалась, вдруг мамка заждалась, да бранить станет. А мать-то и вправду ждет уже. Смотрит лукаво, улыбается.

- Приоденься, - говорит, - доченька. В гости мы с тобой званы по-соседски.

- Да кто ж в гости днем-то зовет? – дивится дочка.                    

- А вот есть кому, - смеется матушка, да и не стала таиться боле: - К родне твоей новой идем. Пока мужики работают, Нельга нам хозяйство твое будущее покажет. Душистым отваром с пирогами сладкими угостит. Подумали мы с ней, нечего тебя толпой-то смущать. С Тилисом еще друг на дружку налюбуетесь, а пока без него походишь. Без мужиков-то поспокойней будет. Ну что глядишь на меня жалобно? Быть тебе кузнечихой, никуда не денешься.

- Да голова болит чего-то, матушка…

Врет девка, сама глазом не моргнет, да и мамка не из глупых будет. Вот дочкин умысел-то и разгадала. Взглянула сурово, да пальцем на лесенку тыкнула. Пришлось Эринке покориться. Головой поникла страдалица да к себе поплелась. Надела платье новое, вздохнула тяжко. Ох, уж горюшко. А пока одежу меняла, мать в дверях уж стоит.

- На днях в Эльград съездим, - говорит родительница, да на дочь поглядывает. – Купим ткани знатной на платье свадебное. Хочет жених твой, чтоб ты краше всех была, деньжат принес. Не скупой-то парень. Хорошо за кузнецом быть, у него и работа и деньжата водятся. Ладный муж будет.

- Про то я уж слышала, - отвечает Эринка сердито. Да ладонью рот и прикрыла. Ишь чего вышло – матери дерзит.

Лета головой покачала, но браниться не стала. Вздохнула только и вниз ушла. А девка в зеркало медное взгляд бросила. Вот уж хороша невеста счастливая, глаз не отвесть: брови насуплены, глаза тусклые, губы, как ниточка тонкая, до того сжала их. Унка петь готова, а из Эринки замогильные стенания лезут. Пригладила волосы, вздохнула тяжко и к мамке направилась.

А та уж на крыльце стоит. Лицо солнышку подставила, улыбается. Глядит на нее дочка, а матушка-то красавица! Тут уж и так понятно, за что батюшке полюбилась. Отчего упырю лопоухому не отдал. Как такую-то из рук выпустишь? Опять вздохнула Эринка, о себе напраслину думает. Другая она, мол, вот Арн и позабыл ее сразу. Так и не появился, друг долгожданный, седмица уж миновала. Обманул, видать, дух озерный. Поманил любовью чистой, да на сына кузнецова подменил. Не судьба, значится, по любви замуж выйти, а мечта лишь девичья.

Увидала мамка дочь хмурую, за собой поманила. Идут по улице, что лебеди белые. Матушка Эринку под руку держит, соседям улыбается, да поклоны отвешивает. А рядом дочь, будто тень неприметная. Глядит на нее Лета, губы поджимает, да на людях молчит. Про себя недовольство держит. Идет дочка рядом, не противится, и то ладно.

Глава 6

Глава 6

И вновь дорожка лентой пыльной стелется, вьется меж сосенок. Бежит рыжая кобылка, резво крепкими ногами перебирает, подковами о редкие камешки цокает. Свистнет гибкий кнут:

- Эге-гей, ленивица!                                                             

И бежит лошадка дальше, везет телегу к городу большому. А в городе улочки длинные, дома каменные с крышами черепичными. Это тебе не деревенские домики со стенами бревенчатыми, ребристыми. Только нет у домов городских садиков цветущих, нет покоя за высокими стенами крепостными. Душа там к воле тянется, на свободу рвется, обратно в деревеньку родимую, где собак перелай да деток шальных гвалт веселый стоит. Хорошо в городе, а дома-то завсегда лучше.

Дома лес под боком шумит, а в лесу том ждет сердце верное. Хорошо дома, а в лесу еще лучше, спокойно да радостно. Друг сердечный улыбкой встретит, к груди прижмет, и сразу день без солнца светлей становится.

- О чем замечталась, Эринка?

- Лето, матушка, птички поют…         

- Ну-ну, - кивает матушка.                                        

Сколько счастье свое не прячь, а другим в глаза бросается. Вот и еще две седмицы прошли, пролетели птицей быстрокрылой. Не каждый день купец к Эринке являлся, а  всё ж приходил, дожидался. Пусть недолго рядом был, а всё сердечку радость. А как задержится, так уж конь его стрелой летит, несет всадника на встречу тайную. На землю спрыгнет ненаглядный, обнимет крепко и скажет жарко:

- Дождалась, Эринушка.

- Дождалась, - кивнет в ответ девка, да очи потуплю.           

А душа поет птицей звонкою. Таись, не таись, на весь свет слыхать. Матушка смотрит пытливо, батька хмурится. Жених докучливый и вовсе мрачней тучи ходит, одной Эринке всё ладится. Подружка любимая покрывает, глаза всем отводит, а сама головой качает:

- Не спеши, - говорит, - Эринка. Клятву ведь Бавлину дали, и как измены-то не заметил?

А где ж в том измена, коли за руки только держатся? Не понимает Эринка. Даже в уста Арн голубку свою не целовал, в щеку только,  да и то разок. Уж больно рассердилась девка. Руками махала, да грозила, что не свидятся больше. Вот и не лезет парень с поцелуями-то, лишь на уста взглядом долгим смотрит, да не притронется. Нет чести в том, чтоб насильно ласку девичью взять. Обнимает крепко, да и то радостно.

По ночам девке объятья те снятся, ох, и сладко ей, ох, и томительно. А днем руки решетом становятся, так всё и валится. Мыслями о купце любимом душа полнится, да пред очами образ его. А как про сговор вспомнит, так и жизнь не мила. Признаться бы купцу надобно, а только язык, будто камнем становится. Страшно Эринке – прознает про жениха Арн, да и уйдет восвояси, о девке блудной забыв. А как от других услышит? Тут уж и вовсе жуть нападает. Как страдалице быть? Как из силков кузнецовых выбраться? Уж и Унка бранится, мол, скажи, глупая. Да только Эринка головой кивает, а сама помалкивает. И совестно ей, а счастье-то еще чуть продлить хочется.

- Эринка, - подруга за рукав растяпу дергает, а сама глазами знаки делает. Чего, мол, сидишь колодой рассохшейся? Того гляди, развалишься, да всем нутро свое тайное покажешь. Да чтоб не зря звать при родителях, говорит Унка: - Отвезем дары Заступнице. Уж и не верится.

- Отвезем, никуда не денемся, - кивает Эринка, а сама про Арна думает.

Велел купец не ездить в храм. Сказал, что княжна еще две седмицы брата оплакивать станет, как обычай велит. Дары понесет, да слезьми грехи брата пред ликом богов смоет. Вот и не ходи, говорит, покуда срок не истечет. Как бы вновь вам под дверями зря не топтаться.

Так и подруге сказала Эринка. Они к сыскарю-то и подступили, будто незнаючи. Расспрашивать про горести княжеские стали, тот и кивнул важно. Так поездку и отложили. И на базар за тканями спешить не стали, чего два раза ездить? А теперь вот все вместе в Эльград и отправились: Эринка с отцом да матерью, да Унка с родителями.

Мамки болтают без умолку, батьки слушают их, посмеиваются, а подружки переглядываемся, о своем думают. Им говорить при родителях не о чем. А про платья свадебные да украшения уже наперед всё знают. Унка уже давно про вышивку рассказала, да сережками похвасталась, а Эринке про свое говорить не хочется. Что матушка укажет, то и сделает. Авось, не сгодится. У нее одно на уме, как от жениха да свадьбы избавиться.

Едут себе люди добрые, о дурном не думают. Спокойно на душе, надежда огоньком теплится. Да только вдруг топот копыт послышался. Глядят, всадник следом, нагнал уж почти. Плечи могучие, взгляд смурной, невеселый. Тиль, стало быть. Жених за невестой скачет. А она и не рада. Брови насупила, отвернуться хотела, да Унка локтем вдарила. Держись, мол, подруга, затаись. Зашипела Эринка, а Тилису кивнула. Он родителям поклонился, а сам со сговоренной своей взгляда не сводит.

- С вами, - говорит, - поеду. Дела в городе есть. Заодно провожу, пригляжу, чтобы никто не обидел.

- Еще один мужик лишним не будет, - говорит ему Верет.

Остальные с ним согласились. Едут себе, улыбаются, одна Эринка, будто хмурь небесная. Как на Тиля взглянет, так себя пташкой в силках чувствует, как в руках могучих билась забыть не может. Уж и просил кузнец прощенья. Будто коршун кружил над голубкой, в ноги падал. Гостинцами задабривал, да не трогать боле обещался. Да только девке от того не легче. Плачет ее душенька, от горя заходится. Отпустил бы постылый, она б до земли ему кланяться стала, да богов за Тиля молить. Только ведь и ему без нее тошно. Глядит да хмурится, а у самого тоска в глазах стылая. Взор такой камнем девку к земле клонит, и не вздохнуть грудью полной. Теперь вот и вовсе с ними ехать сподобился.