Против его правил

Глава 1

После её смерти квартира опустела. Было больно ступать на пол, входить в комнату, зная, что именно здесь она покончила с собой.

Но я взяла себя в руки и опустилась на диван. Взгляд сам собой перешёл на кресло, стоявшее в углу. Перед глазами словно проявилось тело Али — с бокалом вина и перерезанными венами на руках.

Я закрыла лицо ладонями. Часто дышала, пытаясь не заплакать. Особенно не перед глазами следователя, который решил сходить на место вместе со мной.

— Вы в порядке?

Господи, какой же глупый вопрос. Конечно, я не в порядке. Твою мать! У меня сестра убила себя, а этот полуфабрикат спрашивает, в порядке ли я?!

Но я вздохнула полной грудью, ничего не ответила и поднялась на ноги.

Решила пройти к окну, напротив которого она свела счёты с жизнью. И снова слёзы подступили к глазам; я изо всех сил старалась их сдерживать.

Провела пальцами по пыльному подоконнику, и вдруг взгляд остановился на небольшой щели между окном и стеной.

Попыталась просунуть туда пальцы, чтобы достать что-то белое.

— Александра Михайловна, мы там уже всё проверили. Ничего нет, — сказал следователь.

Я молча продолжила пытаться. Наконец получилось.

Это был листок бумаги. Очень много раз сложенный.

— И это вы тоже не видели? — кинула я следователю. У того аж глаза расширились.

Я снова опустилась на диван и начала разворачивать листок пальцами. На это ушло около минуты, и вот передо мной лежало письмо.

Пробежалась по нему глазами.

«Не могу больше терпеть это. Всегда была ничтожеством, и сейчас ничего не изменилось.

Он был единственным человеком, который проявлял хоть каплю чувств ко мне. Я привязалась и была готова простить ему всё. Даже то, что он отправил своего человека…

Это больно, но я продолжала быть рядом. Он первый раз показал мне Монако. Хоть мы и не для отдыха там были, но я чувствовала морской воздух, он был рядом. Нежный и ласковый.

Плевать, если он сделал что-то плохое. Я продолжала быть рядом.

В наш последний вечер… я осознала, что чувствую что-то большее, и призналась в любви.

Но он оттолкнул меня. Признался, что у него нет сердца. Что он монстр. Но я не верила в это и до сих пор не верю.

Пыталась вытерпеть всё это… закрылась в себе после разговора с бабушкой, которая только и жаловалась на свои болезни.

Всем плевать, что внутри меня.

Я ведь не железная… поэтому ухожу.

Надеюсь, что скоро мы встретимся. Может, в другом мире, но…

Я всегда буду любить тебя, Виктор Суворов. Всегда.»

Слёзы я уже не сдерживала. Отбросила бумажку и снова закрыла лицо руками. Соскользнула на пол и разрыдалась навзрыд.

— Александра Михайловна? — Я почувствовала руку следователя на своём плече.

— Отойди от неё, — прозвучал второй голос. Более знакомый. Шаги, и мужские руки помогли мне подняться на трясущиеся ноги.

Приоткрыла глаза. Это был Ваня.

Я уткнулась лицом в его грудь, крепко обняла и дала волю слезам. Его рука поглаживала мои волосы, а он шептал:

— Всё хорошо.

Но его слова не успокаивали, я лишь сильнее впилась ногтями в ткань его кофты.

— Найдите мне Суворова! — крикнула я следователю. — Найдите и отправьте за решётку!

— Но у нас нет доказательств его виновности, — возразил он.

Я отстранилась от Вани, наклонилась и подняла письмо сестры. Протянула его следователю.

— Вот ваше доказательство! Он довёл её до самоубийства. Довольны?!

— Саша, успокойся, — Ваня снова обнял меня и прижал к себе. — Не нужно срываться на всех.

— Отвези меня отсюда, — попросила я. Ваня кивнул, взял за руку и повёл к выходу из квартиры. Сердце сжималось от боли.

Едва мы сели в машину, а Ваня опустился за руль, я произнесла:

— Прошу тебя… — шмыгнула носом. — Посади Суворова за решётку. Сделай что угодно, но чтобы он поплатился за это.

— Я сделаю всё возможное, Саша, — он слегка сжал мою руку.

Я встретилась с ним взглядом, наклонилась и прижалась лбом к его лбу.

— Спасибо тебе.

— Я ведь люблю тебя, — провёл он пальцами по моей щеке. — Готов на всё, чтобы ты была счастлива и спокойна.

Я нежно поцеловала его в губы. Он запутал свои пальцы в моих волосах.

Глава 2

Прошло примерно пару недель, а может, и месяцев с тех пор, как я узнал о смерти той девчонки. Но жизнь моя продолжалась, проблемы лишь прибавлялись.

Особенно со стороны Расторгуева, который, по словам моих надёжных людей, искал способы создать мне неприятности.

Тимур сидел напротив в кожаном кресле, пил чистый виски. Его ноги были закинуты на журнальный столик, где валялись разбросанные документы.

— Ты уже разобрался с тем адвокатом? — сморщившись от крепости напитка, спросил я.

— Почти. Всё решится.

— Постарайся.

Ко мне подошёл один из моих охранников. Положил руку на живот, наклонился и доложил:

— Виктор Александрович, к вам пришли из полиции.

Я даже не успел ответить, как без разрешения распахнулись двери и в кабинет вошли четверо полицейских.

Двое стояли впереди — скорее всего, следователи. Один — невысокого роста, с противным сморщенным лицом, худой. Второй — крупный, высокий, со спокойным лицом; под мышкой он держал папку. Позади них замерли двое, больше похожие на обычных оперативников, с электрошокерами и пистолетами на поясах.

— Добрый день, Виктор Александрович, — произнёс высокий. Голос у него был грубый, что вполне соответствовало внешности.

— Здрасьте, — сухо ответил я и залпом допил виски. — К чему визит?

— Вам придётся проехать с нами для допроса, — ответил тот, что пониже и противнее.

— На каком основании? — вмешался Тимур.

— Виктора Александровича подозревают в доведении до самоубийства Алевтины Яковлевой.

Челюсть у меня непроизвольно сжалась. Пальцы так сильно сдавили стакан, что костяшки побелели. Медленно поднялся, подошёл к столику и поставил бокал на него.

Встретился взглядом со щуплым следователем, поправил пиджак.

— Доказательства есть?.. На чём основано, что я её довёл?

— Она оставила предсмертную записку. Там чётко указано ваше имя.

— Та шлюха из бара? — усмехнувшись, вклинился в разговор Тимур.

Я пронзил его таким леденящим взглядом, что, казалось, можно было перерезать горло на месте.

— Выражайтесь, пожалуйста, культурнее, — снова встрял худощавый. — Перед вами представители правоохранительных органов. Свои жаргонизмы оставьте для «гадюшников».

— Ты что, блядь, сказал? — Тимур резко встал с кресла и ещё резче навис над копом. У того аж глазки забегали.

— Успокойтесь, — вмешался старший следователь, поставив руку между ними, — иначе вы последуете вместе с ним.

— Ладно-ладно, — Тимур поднял руки в шутливой капитуляции и отошёл назад.

— Поехали, — бросил я, направляясь к выходу и снимая с вешалки пальто. Полицейские двинулись следом. Мы вышли к их машине, я сел на заднее сиденье, откуда мог наблюдать за ними через небольшую защитную решётку.

Глава 3

Губы Вани скользили по моей шее, пока я кончиками пальцев водила по его спине, чувствуя под подушечками знакомый рельеф родинок.

Его руки прижимали меня к себе так крепко, что на мгновение перехватило дыхание. Мы двигались медленно, в одном ритме, и я отвечала движением бёдер, растягивая это мутное, сладкое блаженство, что разливалось по жилам после оргазма.

Но ленивая, блаженная нега замерла, разбитая резким, назойливым звонком с прикроватной тумбочки.

Я сползла с него на простыню, приложила холодный корпус телефона к уху. Ваня, даже не прикрывшись, неспешно направился в ванную. Я не следила за его уходом.

Всё моё внимание, каждая частичка, была прикована к пластиковому прямоугольнику в руке.

— Слушаю.

— Александра Михайловна, Суворов у нас, — голос в трубке был деловито-спокойным. Я выпрямилась на кровати, спина стала струной.

— Я скоро приеду, — бросила я в микрофон и отключила, даже не дослушав.

Движения стали резкими, отточенными. Встала, накинула на голое тело белую рубашку, заправила полы в тёмные брюки. Не стала собирать волосы — пусть останутся рассыпанными по плечам. На лицо, в отражении зеркала, нанесла лишь консилер и тональный крем — ровно столько, чтобы скрыть фиолетовые тени под глазами, следы бессонных ночей.

— Уже убегаешь от меня? — с ленивой ухмылкой спросил Ваня, появившись в дверном проёме, вытирая шею полотенцем.

— Меня вызвали в участок, — подошла, чмокнула в уголок его рта, натягивая кожаную куртку. — Суворова привезли. Хочу лично ему в глаза посмотреть.

— Только давай без истерик, ладно? — в его голосе скользнула лёгкая тревога, прикрытая шуткой.

— Я не истерю на работе, — его брови поползли вверх; он явно вспомнил ту утреннюю сцену в опустевшей квартире, мои рыдания на полу. — Это был единственный раз. Я уже пожалела, — провела пальцами от ключицы вниз по его груди, чувствуя под кожей ровный стук сердца, — но благодаря тебе смогла выпустить пар. Ненадолго.

— Может, продолжим выпускать? — с той же лукавой, но теперь уже натянутой улыбкой он наклонился ближе. Его губы были в сантиметре от моих, дыхание пахло мятой и чем-то своим, тёплым.

— Вот вернусь — и продолжим, — пообещала я, взяв со столика сумочку и телефон. Направляясь в прихожую, я чувствовала на спине его тяжёлый, обеспокоенный взгляд. Я понимала, откуда эта тревога. Но всё внутри сжалось в один тугой, горячий узел желания — увидеть его. Лично посмотреть в глаза человеку, который сломал Алю, и высказать всё, что копилось неделями. Даже не зная его в лицо, я уже ненавидела его каждой клеткой.

— Сразу же по вашему указанию мы отправились по месту жительства Суворова, — голос следователя, того самого, из квартиры, бубнил где-то сбоку, как назойливая муха. — Застали его за выпивкой с ещё одним лицом, Тимуром Соколовым. Личность тоже малоприятная, из его круга.

Я пропускала слова мимо ушей, видя лишь размытые пятна стен и его безэмоциональный профиль. Мы вошли в лифт. Всё нутро сжалось в холодный ком. Сейчас. Сейчас я увижу его.

— … у Виктора Александровича, надо сказать, уже была судимость, — следователь, не глядя на меня, изучал потолок кабины. — Похищение. Держал какую-то девушку в подвале частного дома, но потом, видимо, дрогнул — выпустил. Она сразу к нам. Написала заявление. Получил несколько лет. Если и здесь пришьём, срок будет солидный.

— Я хочу, чтобы он получил максимально возможный, — мой голос прозвучал чужим, металлическим.

— Мы приложим все усилия, Александра Михайловна. При наличии достаточной доказательной базы, — он говорил казёнными, заученными фразами.

Я резко повернулась к нему, заставив встретиться взглядом.

— Письма недостаточно? Она чёрным по белому написала, что убивает себя из-за него!

— В письме, — он вздохнул, наконец глядя на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталое сожаление, — смесь любви и одержимости. Признания и проклятия в одном флаконе. Судмедэкспертиза, конечно, даст заключение, но… Возможно, у вашей сестры и без Суворова были глубокие психологические проблемы. Иначе как рационально объяснить, что она продолжала быть с мужчиной, который организовал против неё сексуальное насилие?

Мир накренился. Пол ушёл из-под ног.

— Её… изнасиловали? — выдохнула я. Собственный голос донёсся будто из тоннеля.

— Да, — кивнул он, и эта спокойная констатация ударила сильнее крика. — По её же старым показаниям — человек Суворова. Но того, конкретного, мы найти не можем. Бесследно исчез. Словно в воду канул.

В груди что-то оборвалось, и на смену шоку пришла белая, тихая ярость.

— Найди его, — прошипела я так, что он отступил на полшага. — И Суворова не выпускай. Ни под каким предлогом. Пока я не скажу. Ясно?

— Александра Михайловна, это решает не я, — он поднял руки в умиротворяющем жесте. — Такие вопросы — через начальство. Вам лучше к ним.

Двери лифта с лёгким пингом разъехались. Он вышел первым, я — по пятам, не отрывая взгляда от его затылка. Молча прошли по длинному, пропахшему остывшим кофе и пылью коридору. Остановились у глухой железной двери с глазком. Следователь повернул массивную ручку, толкнул створку.

Я переступила порог.

Воздух внутри был спёртым, холодным. И он сидел там. За стандартным столом, привинченным к полу. В оранжевом робе, слишком яркой на фоне серых стен. Его руки, скованные наручниками, лежали на столешнице.

Скрип двери заставил его поднять голову.

И вот оно. Взгляд.

Глаза не убийцы. Не монстра. Глаза уставшего человека. С жёсткой, почти стальной проседью у висков и таким глубоким, непроглядным холодом в радужке, что по спине пробежал лёгкий озноб. Но в этой усталости не было ни капли раскаяния. Ни искры сожаления.

Он так близко. От меня до него — три шага. Тело напряглось, как пружина. Каждый мускул помнил ярость, слёзы, пустоту в квартире сестры. В висках застучало: вот он, вот он, вот он.

На моём бедре, под разрезом куртки, тяжело лежала кобура с табельным пистолетом. Пластмассовая застёжка упиралась в ладонь. Одно движение. Быстрое, привычное.

Глава 4

Палец выстукивал на столе нервный, беззвучный ритм. Взгляд поднялся сам собой, когда дверь открылась.

И встал на месте.

Девчонка. Вылитая Аля. Тот же овал лица, те же глаза — только холодные, как январский лёд. И смотрела без дрожи, без страха. Серьёзно, будто читала приговор.

Она вошла, не торопясь, и остановилась прямо напротив. Дышал ровно, стараясь не выдать ничем.

— Оставьте нас, — бросила она менту у двери. Не повышая голоса, но так, что спорить не захотелось. Дверь захлопнулась с глухим щелчком.

Остались одни. В этой прокуренной, пропахшей потом и страхом коробке.

Она опустилась на стул напротив, плавно закинула ногу на ногу. И снова — этот взгляд. Буравил, сверлил, пытался найти трещину.

— Долго будете молчать? — сорвалось у меня первым. Тишина давила хуже наручников.

Она наклонилась вперёд, сплетая пальцы на столе в тугой замок. Ухоженные руки. Не офисная мышь. Чья-то принцесса.

— Здесь вопросы задаю я. Вам остаётся только отвечать.

— Вперёд, — парировал я, копируя её позу. Наручники звякнули о стол. И снова тишина, густая, как смог. Мы просто смотрели друг на друга, два хищника, меряя силу.

— Что вас связывало с Алей Яковлевой?

Голос ровный, без эмоций. Практиковалась.

— Знакомы были. Недолго.

— Говорите правду. Вы её утаиваете.

— А может, вы её скажете? — усмехнулся я. — Вы же, похоже, уже всё про меня знаете. Так просветите.

Она выдержала паузу. Глаза сузились, на секунду в них мелькнуло что-то острое, живое. Не просто следователь. Личное.

— Ладно, — сказала она, и в этом слове была не сдача, а решение сменить тактику. — Вы с ней спали. Она влюбилась, а вы этим пользовались. Крутили как хотели. Что вам от неё было нужно?

Прямо в точку. Не глупая.

— Она знала одного человека. Мне нужного.

— Какого человека?

— Его уже нет. В живых.

— Имя.

— Демид Волков. Довольны?

Пальцы её на столе чуть сжались. Запомнила.

— Почти. С чего вы решили, что Аля его знает?

— Столкнулись в одном отеле. Там, где Волков прятался. Я сделал выводы.

— И что вы сделали с Волковым?

Я не сдержал усмешку. Сама напросилась.

— А вы как думаете, что делают с теми, кто сливает своих?

— Скажите сами. Зачем мне гадать?

— Думаешь, я настолько глуп, девочка? — Я медленно наклонился через стол. Расстояние между нашими лицами сократилось до сантиметра. Чувствовал её дыхание — ровное, но учащённое. Видел каждую ресницу. — Не знаю, пишут ли этот разговор для суда… Но тебе он ничего не даст. Я выберусь отсюда. Любым путём. Если по головам придётся идти — пойду. Хотя… — Я медленно поднял сведённые наручниками руки. Медленно, чтобы она успела отпрянуть. Но она не отпрянула. Только глаза загорелись холодным синим пламенем. Тыльной стороной пальцев я провёл по её щеке, задел прядь тёмных волос. Кожа гладкая, холодная. — Насчёт тебя, пожалуй, подумаю. Слишком красивая, чтобы ломать.

Она не моргнула. Не отвела взгляд. Просто впитала это оскорбление, как воду песок.

— У вас не выйдет выкрутиться, — её голос стал тише, острее. — Слишком много натворили, Виктор Александрович. Изнасилование. Убийства. Оружие. Люди, которые исчезают.

— Я никого не насиловал! — хриплый рёв вырвался из горла сам собой. Чёрт. Сорвался.

— Вы послали своего человека. Это соучастие. А это, знаете ли, часто хуже прямых действий. И я лично прослежу, чтобы вы сели на пожизненное. С огромным удовольствием.

Она встала резко, с такой силой, что стул отъехал назад со скрежетом. Поправила волосы, сгладила идеальную складку на брюках. Каждое движение кричало о презрении.

— Тварь ты, девочка, — прошипел я ей вслед. Спина была прямая, плечи расправлены.

Она остановилась у двери, не оборачиваясь.

— Александра Михайловна. Ясно? — постучала костяшками. Дверь мгновенно открылась, и она растворилась в коридоре, не оглянувшись ни разу.

— Вставай, — охранник грубо тронул за плечо.

Я поднялся и позволил вести себя обратно в камеру. Но её лицо не уходило. Острое, ненавидящее, живое. Не мокрое от слёз, как у Али, а закалённое, как сталь.

Александра Михайловна.

Сука. Ну и тварь же попалась. С характером. С огнём внутри. Интересно, насколько хватит её запала, когда поймёт, с кем связалась.

Глава 5

Камеру дали одиночную. Хоть в этом — спасибо. Без всяких ебаных соседей, без вони чужого дыхания и глухих стонов по ночам. Могу, наконец, посидеть в тишине. Или попробовать уйти от мыслей, что грызли меня на свободе и теперь приползли сюда, в этот бетонный ящик.

Но даже лёжа на этой похудевшей от времени койке, покой не приходил. Мысли, как псы на цепи, всё равно выходили на один круг. На неё. На эту девчонку с глазами, полными ненависти и боли, которая готова ради мести перекопать пол-города. После того разговора в коридоре стало ясно — она не просто угрожает. Она сможет. И тогда к остальным проблемам прибавится ещё одна, самая пидорская — потерять всё из-за какой-то истерички и её мёртвой сестры.

Скрип тяжёлого засова выдернул меня из этого порочного круга. Приоткрыл один глаз, не двигаясь. Охранник, краснолицый от натуги, впихивал в камеру нового гостя. Парень — высокий, накачанный, с раскачанными плечами, густо забитыми тюремным ситцем. Типичный качок-бугай, глаза пустые, наглые.

Дверь захлопнулась. Охранник ушёл, отстукивая подошвами по бетону. Новенький постоял секунду, осматривая свои новые владения. Его взгляд упёрся в меня. Я продолжал лежать, изображая безжизненное тело, надеясь, что он отстанет.

Не отстал.

— Эй, старик, — голос был глухой, будто из бочки. — Вали на верхнюю. Это моё место.

Я сделал вид, что не слышу. Может, пронесёт.

Не пронесло. Он шагнул ближе, тень от его туши накрыла меня целиком.

— Ты чё, оглох, дед?! — Его лапища толкнула меня в плечо, грубо, с размаху.

Терпение лопнуло. Медленно, чтобы он видел каждое движение, я открыл глаза и встретился с ним взглядом. В его — туповатая злоба и уверенность бычка. В моих, надеюсь, читалось что-то более холодное и острое.

— Парень, — произнёс я тихо, но чётко, чтобы каждое слово врезалось. — Сейчас ты очень вежливо отойдёшь в угол и заткнёшься. И будешь там сидеть, пока тебя не заберут. Это самый лучший вариант для тебя.

Он не оценил мою заботу о его здоровье. Губы растянулись в усмешке, он хрустнул шейными позвонками, потом пальцами — любимый спектакль приматов перед дракой.

— Слышь, старый, слишком много на себя берёшь? — Он сгруппировался, готовясь к прыжку. Сила в нём была, тупая и безрассудная, но тактика у него была одна — задавить массой.

У меня была другая. Я не стал отскакивать. Спокойно, как встаю с кресла в своём кабинете, поднялся на ноги. Его это на секунду озадачило. Этой секунды хватило. Взгляд скользнул к единственному предмету мебели в камере — к хлипкому металлическому столику, прикрученному к полу. Прикрученному плохо. Одним резким, отработанным движением я дёрнул его на себя. Ножка с треском оторвалась от пола.

Время как будто замедлилось. Я видел, как его глаза округлились, как тупая агрессия сменилась мимолётным испугом. Он даже не успел поднять руки. Я не стал размахиваться — просто коротко, жестко, с силой всей спины и злости, копившейся неделями, всадил угол столешницы ему в висок.

Звук был глухой, неприятный, словно ударили по спелому арбузу. Его тело обмякло и рухнуло на пол, как мешок с песком. Ни стонов, ни хрипа — чистое, молчаливое отключение. Просто огромная куча мышц, не успевшая ничего понять. Дурак. Одни понты. Таких либо бойся сразу, либо бей первым, не давая опомниться.

Я постоял над ним, отдышался. Адреналин горькой волной отливал, оставляя во рту привкус железа. Затем перешагнул через него и подошёл к решётке. Не стал кричать, крики — признак слабости. Просто постучал костяшками пальцев по холодному металлу. Терпеливо, методично.

Через минуту в глазке мелькнуло лицо. Молодой охранник, прыщавый, с недобрым взглядом.

— Чего надо? — буркнул он сквозь дверь.

Я молча отступил, давая ему обзор. Кивнул в сторону пола. Смотри, мол.

Он посмотрел. Его глаза, видимые даже через маленькое окошко, стали вдруг огромными, как у совы. Он замер.

— Тело забери, — сказал я без эмоций. — Мешает.

Он что-то пробормотал себе под нос, и я услышал нервный перезвон ключей. Дверь открылась. Он стоял на пороге, его пистолет в кобуре, а руки тряслись так, что ключ звенел в замке.

— К стене! Быстро! К стене, я сказал! — его голос срывался на визг.

Я медленно, демонстративно поднял руки и отошёл к указанной стене, прислонился спиной к холодному бетону. Наблюдал. Он боялся подойти. Сначала просто смотрел на эту груду мяса с татуировками. Потом, поборов себя, шаркающей походкой приблизился, присел на корточки и двумя дрожащими пальцами прижал к шее парня. Искал пульс. Нашёл. Видно было, как по его спине прошла волна облегчения. Не труп. Проблема меньше.

— Не шевелись! Ни шага! — он выкрикнул это в мою сторону, даже не глядя, и высунулся в коридор. — Ребята! Сюда! На помощь!

Прибежали ещё двое, постарше и потяжелее. Без лишних слов, молча, привычно взвалили бесчувственное тело на плечи и потащили прочь, шаркая ногами. Молодой охранник остался. Он захлопнул дверь, повернул ключ, и только тогда, кажется, выдохнул. Он стоял, опустив голову, избегая моего взгляда, но я его видел. Видел, как его зрачки бегают по грязному полу, как сведены скулы, как всё ещё мелко дрожат кончики пальцев на рукоятке дубинки. Он не просто испугался. Он осознал, что за животное сейчас запер в клетке. И что клетка — ненадёжная.

Наконец, он рискнул поднять глаза. Нашу взгляды встретились на долю секунды. В его — был чистый, неприкрытый животный страх, замешанный на ненависти. В моих, надеюсь, — всё та же ледяная пустота.

Он первым отвел взгляд, резко развернулся и почти побежал по коридору, его торопливые шаги долго эхом отдавались в тишине.

Я снова остался один. Вернулся к своей койке. Сегодня, кажется, верхнюю полку мне уже не предложат.

Глава 6

Я обхватила его бёдрами, чувствуя, как напряжённые мышцы его торса подаются под моими ладонями. Руки скользили по его потной спине, цепляясь за шрамы и рельефы, а его губы, горячие и влажные, жгли кожу на моей шее. В такт тяжёлому дыханию его бёдра ритмично, почти яростно толкались в меня, и весь мир сузился до этой точки — до жара, до боли, до животного желания забыться.

Когда всё закончилось, мы достигли пика почти одновременно, оглушительно и изматывающе. Ваня, тяжело дыша, откатился набок, нежно поцеловал меня в плечо и направился в ванную. Шум душа скоро заполнил квартиру. Я лежала, не прикрываясь, смотря в потолок и пытаясь поймать дыхание. На коже ещё плясали мурашки, в ушах стоял звон, а в голове — благословенная, тягучая пустота.

Минуты этой хрупкой тишины хватило ненадолго. На тумбочке вибрировал и загорелся экран моего телефона. Сообщение. Я лениво протянула руку, всё ещё ощущая приятную тяжесть в мышцах.

Неизвестный номер.

«Тебе хотят помешать посадить Суворова. Едь прямо сейчас в участок. »

Холодная игла прошла от затылка к копчику. Всё внутри натянулось, как струна.

«Кто это?» — отправила я в ответ, пальцы дрогнули.

Тишина. Сообщение прочитано. Ответа нет.

Это было не предупреждение. Это был приказ. И за его лаконичностью скрывалась такая срочность, что сердце забилось чаще, вытесняя остатки послесексуальной истомы. Я резко села на кровати. Ничего не соображая, кроме этих слов на экране, начала одеваться. Джинсы, футболка, чёрное бельё, валявшееся на полу. Я не стала ждать, пока Ваня выйдет из душа, не крикнула ему — времени не было. Просто схватила со стола ключи от своей машины, удостоверение, телефон. На лету накинула кожаную куртку и выскочила из квартиры.

Лестницей вниз я летела, не касаясь перил, перескакивая через ступеньки. Сердце колотилось уже не от страсти, а от адреналина. Хлопнула тяжелой подъездной дверью, ворвалась в холодный ночной воздух и через секунду уже сидела за рулём. Завела, пристегнулась на автомате. Газ в пол. Колёса взвыли, и машина рванула вперёд, растворяясь в потоках ночного города.

Мысли путались, бились о череп, как пойманные птицы. Кто? Кто хочет помешать? Кто вообще знает о моих планах? Следователь? Кто-то из своих? Адвокат Суворова? И кто этот неизвестный, который предупреждает? Друг? Или тот, кто просто хочет направить меня, как пешку? Вопросов — куча. Объяснений — ноль. Только холодный экран с одной-единственной командой.

Я примчалась в участок. Машину бросила у входа почти на газоне. Быстрыми, сбивающими дыхание шагами, почти бегом, промчалась по знакомым коридорам, где пахло пылью, старым кофе и безнадёгой. Меня не остановили — все знали в лицо. Цель была одна — кабинет начальника.

Я не стучала. Не было на это ни времени, ни желания соблюдать формальности. Я просто распахнула дверь, и картина, застывшая в рамке проёма, врезалась в сознание, как нож.

Начальник, Николай Сергеевич, сидел за своим массивным столом. И к нему вполоборота, с деловым и одновременно подобострастным видом, стоял мужчина в дорогом, идеально сидящем костюме. В воздухе завис толстый, немой конверт, который мужчина как раз вручал начальнику. Деньги. Пачка. Толстая.

Стоило начальнику увидеть меня, как его лицо исказила гримаса — смесь испуга, злости и мгновенной решимости. Он резко, почти швырком, опустил руку с конвертом в открытый ящик стола и захлопнул его коленом, одновременно поднимаясь из-за стола.

— Александра Михайловна! — его голос прозвучал неестественно громко, пытаясь заглушить тишину моего появления. — Кто вам позволил врываться ко мне без стука?!

Я не ответила. Просто вошла, закрыла за собой дверь и медленно подошла к столу. Мужчина в костюме оценивающе, с лёгким любопытством разглядывал меня, как неожиданный экспонат.

— У нас, Николай Сергеевич, есть кодекс, — заговорила я тихо, но чётко, глядя прямо в его побелевшие глаза. — Служебный. Этический. Тот, который вы сами нам каждый месяц на планерках втирали. О том, что руки должны быть чистыми. А это что? — Я кивнула в сторону ящика стола.

— Андрей Семёнович, — перебил меня начальник, обращаясь к костюму. Голос его стал вдруг гладким, дипломатичным. — Прошу прощения за этот инцидент.

— Конечно, конечно, — тот легко, как перо, поднялся с кресла, поправил идеальную линию пиджака. — Надеюсь, все наши договорённости остаются в силе? Я передал всё, что было обговорено.

Начальник кивнул, коротко, по-деловому. Мужчина бросил на меня последний беглый взгляд — в нём читалась не улыбка, а скорее холодное презрение к помехе, — и вышел, мягко прикрыв дверь.

Как только щелчок замка прозвучал, Николай Сергеевич снова плюхнулся в кресло, достал платок и вытер им лоб, с которого действительно струился пот.

— Вы… вы взяли взятку, — выдавила я, чувствуя, как ком ярости подкатывает к горлу.

— Это не взятка, Саша, не упрощай, — он смотрел на меня, как на несмышлёного ребёнка. — Это… материальная поддержка на судебные издержки. От адвоката Виктора Александровича. Он просто проявил участие, понимая сложность процесса.

— Хватит врать! — сорвалось у меня. Голос задрожал.

— Не повышай на меня голос, Александра Михайловна! — он ударил ладонью по столу, и зазвенел стакан с карандашами. — Ещё одно слово в таком тоне, и я отстраняю тебя от дела Суворова. И от всех вообще. И отправишься в неоплачиваемый отпуск за нарушение субординации. Понятно?

Я глубоко, с присвистом вдохнула, пытаясь вжать обратно эту чёрную, кипящую лаву внутри. Нужно было говорить спокойно. Хотя бы делать вид.

— Вы же… вы же не отпустите его? Просто так?

— Я ничего не отпускаю. Суд решит. Судья. Закон. Посадить или отпустить — не в моей власти.

— Но у него на счету такие вещи, за которые можно сажать безо всяких судов! — сорвалось опять. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Он посмотрел на меня устало, с какой-то жалостью, которая была унизительнее любой злости.

Глава 7

Адвокат, щегольски одетый в костюм, от которого пахло дорогим парфюмом и деньгами, неторопливо перебирал бумаги на столе, отделявшем его от меня решеткой.

— Как проходят ваши дни, Виктор Александрович? — спросил он, не поднимая глаз от документов. Вопрос прозвучал почти заботливо.

— Всё прекрасно, — ответил я, разглядывая потолок с осыпающейся штукатуркой. — Это, пожалуй, единственное место, где можно побыть в полной тишине. Без назойливых звонков.

— Может, вы хотите здесь остаться подольше? — в его голосе промелькнула слабая, дежурная улыбка.

— Нет. У меня слишком много нерешённых дел на воле. И этот вынужденный «отпуск» должен закончиться как можно скорее.

— Скоро состоится суд, — адвокат наконец посмотрел на меня. Глаза у него были умные, быстрые, выхватывающие суть. — И я приложу все усилия, чтобы вам помогли. Судья — мой хороший знакомый. Начальство этого… — он на секунду окинул взглядом стены допросной, — заведения уже должным образом мотивировано. Так что вы выберетесь отсюда. Очень скоро.

Я слегка кивнул, оценивая информацию. Всё шло по плану. Но оставался один неприятный штрих.

— Надеюсь. Но есть ещё одна проблема, — я откинулся на спинку жёсткого стула, скрестив руки на груди.

— И какая же? — адвокат наклонился вперёд, понизив голос. — Говорите свободно, Виктор Александрович. Наш разговор конфиденциален. Я договорился об этом лично.

— Хорошо, — я сделал небольшую паузу, давая вес словам. — Здесь работает одна девчонка. Следователь. Александра Михайловна Яковлева.

— А, — на лице адвоката мелькнуло понимание. — Мы уже имели… краткое удовольствие познакомиться. Очень эмоциональная особа.

— Именно. Я хочу, чтобы ты решил с ней вопрос. Окончательно. Чтобы она больше не появлялась у меня на пути. Чтобы даже не думала касаться дел, которые имеют ко мне отношение.

— Всё понятно, — адвокат кивнул, его пальцы постукивали по папке. — Это решаемо. Я предложу ей сумму. Такую сумму, от которой не отказываются.

— Откажется, — я усмехнулся беззвучно. В голове всплыло её лицо — искажённое ненавистью и болью. — Девчонка умная. И, что хуже всего, идейная. Она верит в свою правду. Деньги здесь не помогут. А вот… — я сделал ещё одну паузу, — немного скорректировать её рвение. Дать понять, что некоторые игры слишком опасны. В этом может быть толк.

— И как именно вы предлагаете это сделать? — в голосе адвоката не было ни осуждения, ни удивления. Только деловой интерес.

— Сначала поможешь мне выбраться отсюда. А уж потом… — я не стал договаривать, лишь чуть заметно улыбнулся. — Дальше я с ней разберусь лично. Мне нужна лишь гарантия, что с твоей стороны не будет никаких… административных помех.

— Разумеется, Виктор Александрович, — адвокат закрыл папку с лёгким щелчком. В его взгляде читалась полная уверенность и готовность исполнить поручение. — Я позабочусь о том, чтобы ваши руки были полностью развязаны. В рамках закона, естественно.

— Естественно, — повторил я, и в камере воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёкими шагами по коридору. План обретал чёткие очертания.

Глава 8

Суд.

Меня всё-таки допустили. Я сидела в первом ряду зала, сжав руки в белых от напряжения костяшках, и слушала, как судья зачитывает решение. Каждое его слово падало, как тяжёлый молот. «Ввиду отсутствия неопровержимых доказательств…» «Непрямая улика…» «Не может служить основанием…»

Сердце внутри резко и болезненно сжалось, будто его сдавила ледяная рука. Рот приоткрылся от немого шока. Взгляд сам, против моей воли, потянулся к тому, кто стоял за стеклянной перегородкой. К Суворову.

Он уже смотрел на меня. Внимательно, изучающе, как учёный на редкий, но предсказуемый экспонат. И на его губах, в самом уголке, заиграла едва заметная ухмылка. Не торжествующая. Презрительная. Победная. Он знал. Знал с самого начала.

Ваня проводил меня до коридора, когда всё закончилось. Ноги были ватными, в ушах стоял гул. Я опустилась в жёсткое пластиковое кресло, вжалась в него спиной и закрыла глаза, пытаясь заглушить хаос внутри короткими, прерывистыми вдохами. Рука Вани легла поверх моей, сжимала её, пыталась передать какую-то опору.

— Всё нормально, Саш, всё… — бормотал он, но его слова тонули в гуле крови.

Перед глазами, на внутренней стороне век, плясало одно и то же изображение: его лицо. Холодные глаза и этот проклятый, кривой изгиб губ. Он не просто выиграл. Он издевался.

Резкий скрежет открывающихся дверей заставил меня вздрогнуть. Из зала суда вышел сначала его адвокат — подтянутый, с деловым портфелем. А следом — он.

Суворов. Он медленно, будто наслаждаясь каждым движением освобождённого тела, разминал запястье, на котором ещё отпечаталась красная полоса от наручников. Мой взгляд наткнулся на его. Я встала. Ваня отпустил мою руку, но я почувствовала, как его тело напряглось, готовое в любой миг броситься вперёд и сдержать меня.

Суворов не спеша приблизился. Он остановился в двух шагах, окидывая меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Неважно выглядите, Александра Михайловна, — произнёс он тихо, голос был ровным, бархатным и от этого ещё более мерзким. — Хмуритесь. А вам больше бы подошла улыбка. Ведь правосудие свершилось. И я уверен, — он сделал ещё один мелкий, почти неприметный шаг вперёд. Теперь между нами не было и полуметра. Я чувствовала запах его одежды, дорогого мыла, холодный металлический запах власти. Его лицо было так близко, что я видела каждый завиток в радужке его глаз, — что с вами мы больше не встретимся. Хотя… — он наклонился ещё чуть, и его губы оказались у самого моего уха. Шёпот был тихим, но каждое слово впивалось, как шип, — возможно, я буду навещать вас во снах. Так что… ждите.

Всё внутри меня взорвалось белой, слепой яростью. Мышцы свело импульсом броситься вперёд, выцарапать эти спокойные глаза, разорвать эту ухмылку. Но я лишь сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони, чувствуя липкую влагу крови. Я сдержалась. Только дышала часто-часто, как загнанный зверь.

Он видел эту борьбу. И ему это нравилось.

— Я же предупреждал, девочка, — прошептал он так, что слышала только я. — Я всегда выхожу сухим из воды. Всегда побеждаю. Больше не появляйся у меня на пути. Это не игра для таких… восторженных идеалисток.

Он отстранился. И в этот миг что-то во мне щёлкнуло. Разум отключился. Остался только рёв боли, обиды и ненависти.

Я резко, с рычанием, набросилась на него. Кулаки обрушились на его грудь, плечи, неистово, бешено, без сил и расчёта. «Животное! Тварь!» — кричало что-то внутри, но из горла вырывались только сдавленные звуки. По щекам текли слёзы — горячие, солёные слёзы беспомощности. Я била бы и била, а он… он даже не сопротивлялся. Стоял, приняв эти жалкие удары, как будто я комариком жалила скалу. Его взгляд был всё так же спокоен и презрителен.

Сильные руки обхватили меня сзади за талию и оторвали от него. Ваня. Я вырывалась, брыкалась, пытаясь вырваться, чтобы снова кинуться, вцепиться зубами, сделать что угодно.

— Ненавижу! — наконец вырвался из меня крик, хриплый, разодранный. Я выплюнула слова прямо ему в лицо, в эти ледяные глаза. — Сгори в аду, Суворов! Сгори!

Адвокат поспешно положил руку Суворову на спину и потянул к выходу. Тот, наконец, отвернулся и пошёл, не оглядываясь. Спокойной, уверенной походкой. Как удав, выползший на солнце после удачной охоты.

А я… я обмякла. Силы покинули меня разом. Я сползла на колени на холодный кафельный пол. Ваня опустился рядом, обнял, прижал к себе. И я разрыдалась. Навзрыд, без стыда, без звука, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Вся боль, всё отчаяние, вся чёрная ядовитая горечь того, что убийцу моей сестры, доведшего её до края, просто… отпустили, накрыли меня с головой. Душили. В горле стоял ком, мир расплывался в грязное пятно.

Справедливости не было. Была только победа силы и денег. И моё полное, унизительное поражение.

Глава 9

Она надеялась причинить мне боль, но это было тщетно. Её кулаки били, как пушинки, о каменную стену равнодушия. Паренёк её вовремя удержал, спасая, сам того не ведая, от куда более жёсткой реакции. А в её глазах, тех самых, что в зале суда метали молнии, пылал тот самый ненавистный, беспомощный огонь. Приятно. Очень.

Я почувствовал лёгкое давление руки адвоката на спине — знак, пора уходить. Он торопил, опасаясь, что я наломлю дров с этой истеричкой, хотя у меня и в мыслях не было опускаться до её уровня публично. Есть время и место для всего.

Под вечер я вернулся в квартиру, которую Тимур снял для моего «триумфального» возвращения. Временное пристанище, пахнущее свежим ремонтом и чужим бытом. Адвокат, убедившись, что я добрался, уехал, настоятельно посоветовав провести вечер в спокойствии и не искать новых проблем. Как будто я их ищу. Они сами находят меня.

Сегодня, впрочем, и правда хотелось тишины. Войдя в небольшую, тесноватую прихожую, я захлопнул за собой тяжелую дверь, повесил пальто на вешалку и направился в гостиную. Пространство было совмещено с кухней-нишей, где у стены стоял неплохой бар. Я двинулся туда, чтобы налить виски и наконец выдохнуть, как вдруг на затылке, чуть выше линии роста волос, упёрлось что-то круглое и неоспоримо твёрдое.

Дуло пистолета.

— Даже не шевелись, Суворов, — прошипел голос у меня за спиной. Мужской, молодой, сдавленный адреналином. Незнакомый.

— Не шевелюсь, — ответил я ровно, продолжая смотреть прямо перед собой на полки бара.

— Руки подними. Выше. Видать надо.

Я тяжело, нарочито громко вздохнул, но медленно поднял руки на уровень плеч.

— Кто подослал? Расторгуев? Или просто на славу решил поохотиться?

— Заткнись! — голос сорвался на крик, в нём слышалась та самая трясущаяся неуверенность, которую ничем не скрыть. На моих губах сам собой заиграл холодный полумесяц ухмылки. Дилетант.

— Чего хочешь-то? Документов важных здесь нет. Денег наличных — тоже. Квартира съёмная.

— Я тебе сказал, заткнись, блядь! — Он снова крикнул, пытаясь заглушить собственный страх грубостью. Я послушно замолчал, считая секунды.

Их понадобилось немного. Внезапно тяжёлый груз пистолета исчез с моего затылка. Раздался глухой стук о ламинат, а следом — странный, булькающий хрип прямо у меня за спиной. Я неспешно обернулся.

Парень в чёрной спортивной куртке и балаклаве, сдвинутой набок, стоял, судорожно вцепившись обеими руками в горло. Из-под пальцев, сквозь ткань перчаток, хлестала тёмная, почти чёрная в полумраке струйка крови. Его глаза, широко раскрытые от ужаса и непонимания, смотрели в никуда. Он рухнул на колени, потом набок, продолжая судорожно ловить ртом воздух, которого уже не мог проглотить.

Рядом, вытирая лезвие складного ножа о штанину, стоял Влад. Мой младший брат. Смотрел на меня без особых эмоций.

— Побыстрее нельзя было? — спросил я, поправляя манжет рубашки.

— Скажи «спасибо», что вообще пришёл и помог, — рявкнул он, убирая нож в карман. В его голосе сквозила привычная раздражённая усталость.

— Спасибо, — процедил я без особой теплоты и наконец подошёл к бару. Налил в стакан две пальцы виски, выпил залпом. Жидкий огонь разлился по груди, немного проясняя мысли. — А теперь убери это, — кивнул я в сторону постепенно затихающего тела.

— Вызови химчистку, раз такой умный.

— Угу, чтобы они, как законопослушные граждане, увидели труп и тут же набрали 02. И меня снова посадят. Спасибо, нет, я уже и так насиделся.

— А чего ты мне не позвонил? — Влад сделал несколько шагов в мою сторону, его лицо было напряжено. — Не сказал, что тебя вообще в ментовку забрали? Я узнал через третьи руки!

— Времени не было на звонки. Были другие заботы.

— Отец звонил, — отрезал Влад. — Тоже чуть с катушек не съехал. Ты обещал заехать к нему позавчера, но так и не объявился. Попросил найти тебя и удостовериться, что у тебя нет… проблем. — Он снова бросил взгляд на пол, где уже образовалась небольшая лужица.

— Передай отцу, — я повернулся к нему, держа стакан, — что я сам разберусь со всеми своими проблемами. Без его помощи. И без его контроля.

— Конечно, — Влад язвительно фыркнул, кивнув в сторону пола. — Отлично справляешься. Если б я не подоспел, сейчас бы тут твой труп валялся, а не его.

Я усмехнулся, наливая себе ещё.

— Ты снова нудить пришёл? Что-то ты наши роли путаешь, Влад. Здесь старший я. И с этим полуфабрикатом, — я пнул ногой ботинок неподвижного тела, — я бы сам справился. Через пару минут.

— Конечно справился бы, — Влад закатил глаза с таким выражением, будто я снова в десять лет попросил у него списать домашку.

— Глаза не закатывай, когда я с тобой разговариваю, — мои слова повисли в воздухе тихим, но чётким предупреждением.

— Или что? — он вдруг приблизился вплотную, смотря мне прямо в глаза. В его взгляде читался вызов, та самая глупая братская самоуверенность.

— Мы сейчас на двенадцатом этаже. Хочешь оказаться на первом через секунду? Без лифта.

— Харе угрожать, я поговорить пришёл.

— Разговор, — я отпил виски и прошёл мимо него в гостиную, тяжело опускаясь на кожаную софу, — отложим. Я сегодня и без тебя заебался. Пока суд был, потом эта девчонка с её истерикой… — я потёр переносицу, чувствуя накатывающую усталость.

— Какая девчонка?

— Мент. Помнишь ту, с которой я летал в Монако? Аля. — Влад медленно кивнул, вспоминая. — Так вот, её сестра, такая же ментюга, пыталась меня посадить. Утверждает, что я довёл ту до самоубийства.

— А ты на это способен, — бросил он не глядя.

Я одарил его таким взглядом, от которого в иных обстоятельствах люди теряли дар речи.

— Она сама себе вены перерезала. Я здесь ни при чём. И вешать на себя это не собираюсь. — Я перевёл взгляд обратно на труп. — Но раз уж ты здесь, прояви братскую заботу. Выясни, кто прислал этого горе-киллера.

— Я тебе не пёс, чтобы по твоему свистку приказы выполнять.

Глава 10

Пальцы нервно, почти лихорадочно пробегали по клавишам. Синий свет экрана в темноте комнаты выхватывал из мрака лишь мои руки и напряжённое лицо, отражённое в стекле. Я пролистывала всё, что могла найти: скупые биографические справки, упоминания в светских хрониках, отрывочные репортажи о благотворительных вечерах, где он мелькал на заднем плане. О Викторе Суворове в открытом доступе была лишь тщательно отшлифованная легенда. Успешный инвестор, человек-загадка, немного филантроп. Ни одного суда, ни одного громкого скандала, ни одной даже намёком компрометирующей связи. Он был как призрак — все знали имя, но никто не видел настоящего лица. Информационная стена. Но я не сдавалась. Не могла.

Рядом на кровать опустился Ваня. Матрас прогнулся под его весом. Он поставил передо мной на журнальный столик кружку с дымящимся крепким кофе — его палочка-выручалочка для моих ночных бдений.

— Может, уже пойдём спать, Саш? Уже одиннадцать. А тебе завтра в семь на смену.

— Я пока не хочу, — отрезала я, даже не отрываясь от экрана, где в цикле воспроизводилось короткое видео с камеры наблюдения у входа в дорогой ресторан. Размытая, но узнаваемая фигура Суворова, помогающая выйти из машины пожилому, важному виду мужчине — одному из столпов городского бизнеса. Знакомство? Встреча? Случайность?

— Ложись без меня.

Ваня вздохнул. Его взгляд скользнул по монитору, задержался на этих кадрах, и я почувствовала, как в нём нарастает знакомая усталость от этой моей безнадёжной затеи.

— Тебе не кажется, что ты слишком много о нём думаешь? — осторожно начал он, и прежде чем я успела среагировать, его рука легла поверх моей на клавиатуре, и он мягко, но настойчиво закрыл крышку ноутбука. Тихий щелчок прозвучал в тишине комнаты как приговор. — Ты его уже не посадишь, Саша. Понимаешь? Не посадишь. У него денег и связей больше, чем у нас с тобой представлений о справедливости. И на правоохранительные органы ему… — Ваня сделал паузу, подбирая слово, — глубоко наплевать. Они для него — инструмент, который может временно сломаться, но его всегда можно починить или купить новый. Отпусти. Пожалуйста. Его и саму себя. Судьба всё расставит по местам и без твоего участия.

Это было последней каплей. «Судьба». Это сказал человек, который не видел, как его сестра угасает на больничной койке, сведённая с ума болью и предательством.

Я резко вырвала руку из-под его ладони, будто обожглась.

— Он убил мою сестру! — голос сорвался на хриплый шёпот, полный такой концентрированной ярости, что Ваня невольно отпрянул. — Пусть не пулей, но убил. Он знал, что с ней сделают! Он отдал её на растерзание! И я его достану. Я достану его любым способом, если по-человечески нельзя. Пойми это. Так что, пожалуйста, — я отвернулась к экрану, вновь открывая крышку, — оставь меня. В покое.

Молчание за спиной стало густым, тяжёлым. Я слышала, как он поднялся с кровати. Как его шаги, медленные и усталые, пересекли комнату. Как в прихожей зашуршала куртка, звякнули ключи. Я не обернулась. Не позвала. Просто сидела, впиваясь взглядом в пиксели на экране, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Хлопок входной двери прозвучал негромко, но отчётливо. Окончательно.

И я даже не шелохнулась. Не бросилась вдогонку. Не крикнула «Вернись!». Я осталась сидеть в этой внезапно ставшей огромной и пустой тишине. Свет экрана был теперь единственным живым пятном во тьме. Я потянулась к остывающему кофе, сделала глоток. Горький. Совсем как всё, что осталось внутри.

И снова опустила пальцы на клавиши. Поиск продолжался. Теперь я была в нём совершенно одна.

Глава 11

Непонятный шум из соседней комнаты заставил меня открыть глаза. Я лежала на полу в спальне, одетая, с ноутбуком рядом. Должно быть, уснула прямо здесь. Вскочила, прислушиваясь.

Шум продолжался. Больше походил на приглушённые крики. Или стон.

Сердце начало биться чаще. Медленно, стараясь не скрипеть половицами, я направилась в гостиную. Остановилась у дверного косяка, вцепившись пальцами в дерево.

Глаза расширились от ужаса. Дыхание перехватило.

На кресле, прямо напротив, сидела Аля. Такая, какой я нашла её в тот день. Бледная, как воск, с синевой на губах. Рука безвольно свисала с подлокотника, и с её запястья, из аккуратного страшного разреза, медленно, с тихим стуком, капала на ковёр алая кровь. Капля. Капля.

«Нет…» — прошептали мои губы без звука. Я бросилась к ней, рухнула на колени, схватила её холодную руку, пытаясь заткнуть рану, но кровь сочилась сквозь пальцы. — «Аля! Нет, нет, нет!»

Рыдания подступили к горлу, сдавив его.

— Жалость — человеческая слабость, — раздался знакомый, ледяной голос прямо у меня за спиной.

Я обернулась, резко дёрнув головой. На том месте, где только что был пустой проход в прихожую, стоял Суворов. Он наблюдал за этой сценой со спокойным, почти научным интересом.

Мои руки разжались. Рука Али выскользнула из них. И в этот миг всё начало расплываться, таять, как дым. Тело сестры, кресло, алые капли на ковре — всё исчезло, не оставив и следа. Я осталась сидеть на коленях посреди пустой гостиной.

Поднялась на ноги, чувствуя, как дрожат колени. И повернулась к нему лицом.

Суворов стоял в двух шагах, заложив руки в карманы дорогих брюк, и смотрел прямо мне в глаза. Смотрел так, будто видел насквозь, до самой израненной души.

— Ты… как ты сюда попал? — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло, чужим.

Он усмехнулся. Лёгкая, ядовитая усмешка.

— Я же говорил… что мы встретимся во сне.

Я тяжело дышала, пытаясь отдышаться, вырваться из плена этого кошмара. Воздуха не хватало.

— Это сон… — прошептала я, больше для себя.

— Да, — кивнул он, делая шаг вперёд. Пространство вокруг нас словно сжалось. — Ты спишь. Глубоким… беспокойным сном. И видишь то, что прячешь днём. Страх. Беспомощность. Меня.

Он был так близко, что я чувствовала несуществующий холод, исходящий от него.

— Я всегда буду здесь, Александра Михайловна. В твоих мыслях. В твоих снах. Пока ты не сдашься. Или не сломаешься.

Я зажмурилась, изо всех сил пытаясь проснуться, вытолкнуть его из своей головы.

— Проснись, — приказала я себе мысленно. — ПРОСНИСЬ!

И проснулась.

Резко села на кровати, вся в холодном поту. Сердце колотилось, как бешеное. Свет раннего утра пробивался сквозь шторы. Я была одна. В пустой, тихой квартире. Дрожащими руками провела по лицу.

Он был прав. Он уже здесь. В моей голове. И это было страшнее, чем любая встреча в зале суда.

Глава 12

Влад ушёл, прихватив с собой груз. Мы вдвоём донесли тушу до его машины, закинули в багажник с глухим стуком. Действовали быстро, без слов, в такт отработанным движениям — следов не оставлять, глаз лишних избегать. Он уехал, а я вернулся в квартиру. В тишину.

Снова оказался один. Опустился на диван, налил виски. Включил телевизор — какое-то дешёвое, крикливое шоу. Цветные пятна мельтешили на экране, голоса бубнили что-то невнятное. Я не видел и не слышал. Просто смотрел сквозь это, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой, свинцовой плитой.

Сон повалил с ног. Не смог сдержаться. Отставил стакан, откинулся на спинку дивана, положив голову на жёсткую дешёвую подушку. Глаза сами собой закрылись. И поплыл…

Что-то проплыло перед сомкнутыми веками. Тень. Шевеление. Я медленно открыл глаза.

На полу, на коленях, прямо передо мной сидела Аля. Смотрела. Не мигая. Лицо — мраморная маска, белая, почти светящаяся в полумраке. Глаза — пустые, стеклянные, как у крупной рыбы на льду.

Я приподнялся на локте, не веря. Уставился в неё.

— Ты… — голос сорвался хрипом.

На её синеватых, мёртвых губах дрогнуло. Сложилось во что-то, что должно было быть улыбкой. Беззубой и жуткой.

— Виктор… — её шёпот был похож на скрип ржавой петли.

— Ты же мёртвая.

— Я, кажется… соскучилась по тебе.

Она поднялась. Стояла передо мной обнажённая, худая, с синяками и жуткими тёмными разрезами на запястьях, из которых уже не сочилась кровь. Сделала шаг. Холодным пальцем коснулась моего подбородка, затем обхватила ладонью щёку. Прикосновение было ледяным и влажным, как труп в подвале.

— Виктор…

Потом она наклонилась. Её губы, холодные и безжизненные, прижались к моим. От неё пахло сырой землёй и чем-то сладковато-приторным — запахом разложения, замаскированным дешёвыми духами. Её руки скользнули вниз по моей груди, цепкие и настойчивые.

Следующим движением она осела мне на колени, обвила ногами. Вес её был неестественно лёгким, как у птицы. Я попытался отстраниться, откинуть голову — и в этот миг всё переломилось.

Передо мной была уже не Аля. На моих коленях, с той же хищной улыбкой, сидела Александра. Её сестра. Её зрачки были неестественно расширены, поглотив почти всю радужку, и в них отражался мой собственный, искажённый образ. Она снова наклонилась, вгрызаясь в мои губы уже не холодом, а яростью. Мои руки сами собой обхватили её спину, почувствовали под пальцами шрамы, которых там не могло быть, мышечный корсет, напряжение живой, ненавидящей плоти…

И в этот миг раздался звук. Пронзительный, металлический, режущий тишину — будто кто-то провёл ножом по стеклу.

Глаза резко открылись.

Я был один. На том же диване. В комнате стояла кромешная тишина, нарушаемая только гулким стуком сердца в ушах. Я наклонился вперёд, упёрся локтями в колени и провёл ладонями по лицу. Кожа была влажной от холодного пота.

Сука. Даже здесь, во сне, не отпускает.

Глава 13

Оставила машину у обочины, вплотную к крашенному жёлтой краской бордюру, и почти пробежкой направилась к знакомым стеклянным дверям. В голове всё ещё гудело от бессонной ночи, проведённой за экраном ноутбука, а под глазами лежали фиолетовые тени, которые не скрыл даже плотный консилер. Ещё один день в этой клетке под названием "служба".

Только переступила порог, натянув на лицо привычную маску собранности, как в коридоре, пахнущем остывшим кофе, пылью и безнадёгой, возникла она. Светлана Андреевна. Заместитель начальника. Стояла, будто ждала, скрестив руки на строгом костюмном жакете, и смотрела на меня тем оценивающим, всевидящим взглядом, от которого по спине всегда пробегали мурашки.

— Здравствуйте, Светлана Андреевна, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от усталости.

Она не ответила на приветствие. Просто медленно, будто наслаждаясь моментом, повела взглядом от моих потёртых кожаных ботинок до растрёпанного пучка волос. Взгляд был холодным, сканирующим.

— Ты сегодня опоздала, — произнесла она наконец. Голос был ровным, спокойным, но в этой ровности таилась стальная пружина. — На семнадцать минут.

Я уже собиралась сделать шаг в сторону, обойти её, проскочить в свой кабинет под предлогом срочных дел. Но её голос, тихий и неумолимый, остановил меня как пригвоздил к линолеуму.

— Саша.

Я замерла.

— Сегодня съездишь с Дмитрием Сергеевичем. — Она сделала небольшую паузу, давая словам осесть. — Нужно разобраться с одним местом. Бардель в подвале на Лесной, 15. Жалобы от соседей поступают. Шум, подозрительные лица. Посмотришь, что там и как.

В груди что-то ёкнуло. Не страх, нет. Смесь брезгливости и чёрного, ядовитого любопытства. Бардель. Ещё одна язва на теле города, которую предстояло вскрыть. В моём состоянии это звучало как издевательство. Но отказаться — значило показать слабину. А слабину здесь чуют за версту и разрывают на части.

— Конечно, — ответила я, и собственный голос прозвучал чужим, слишком быстрым. — Дмитрий у себя в кабинете?

Светлана Андреевна лишь кивнула, коротко, будто отмечая галочкой в невидимом списке. Её взгляд ещё на секунду задержался на моём лице — будто искал следы вчерашних слёз, истерики, слабости. Искал, но не нашёл. Во всяком случае, я надеялась на это.

— Не затягивай с отчётом, — бросила она уже через плечо, удаляясь по коридору на своих негнущихся каблуках, чётко отбивавших дробь по полу. — И, Саша… — Она обернулась на полоборота. — Оденься… соответствующе. Там свои правила.

И ушла, оставив меня в коридоре с тяжёлым, липким чувством под ложечкой. Соответственно. Какое ёмкое слово. Значит, нужно слиться с грязью, чтобы её разглядеть.

Я глубоко вздохнула, поправила ремень на талии, на котором тяжёлым грузом висела кобура, и направилась к кабинету Дмитрия. Он, как всегда, был на месте с самого утра — человек-скала, непробиваемый и молчаливый. Придётся лезть в это подполье. Смотреть в лицо разврату и продажности. Может, именно там я и найду то, что ищу. Или окончательно потеряю то, что во мне ещё осталось человеческого.

Дверь в его кабинет была приоткрыта.

Прибыли на место. На мне короткое чёрное платье с открытой спиной, длинные рукава. Волосы заплетены в аккуратный пучок, на губах едва заметный блеск — достаточно, чтобы не выделяться, но и не привлекать лишнего внимания. Хотя в этом месте любое внимание было уже лишним.

Дима шёл рядом, когда мы спустились в подвальный клуб. Перед нами открылся огромный зал, погружённый в густой красный свет, который не освещал, а скорее размывал контуры, превращая всё в бархатную, пульсирующую темноту. За чёрными столами, больше похожими на гробы, сидели пары — или то, что следовало называть парами. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в блёстках и кружеве. Все двигались медленно, как под водой, а воздух был густым от смеси дорогого парфюма, пота и чего-то сладковато-приторного — может, ароматизированного дыма, а может, просто разложения.

Опустила голову, продолжая следовать за Димой. Мы прошли в следующее помещение, отгороженное тяжёлыми чёрными шторами, которые поглотили последние отблески красного света. За ними пахло иначе — резче, животнее. Духами, кожей, лубрикантом и страхом.

Стоило только через них пройти, как подняла взгляд и тут же пожалела.

Первая сцена.

Прямо перед нами, на низкой платформе, освещённой точечным лучом фиолетового неона, были две девушки. На вид — лет по двадцать, не больше. Симпатичные, если бы не грим, наложенный так густо, что он напоминал театральный — блестящие синие тени, алые губы, румяна яркими пятнами на скулах. И если бы они не были раздеты. Совсем.

Одна лежала на спине, её бёдра были приподняты на чёрной бархатной подушке. Вторая сидела над ней, уперев ладони в платформу по бокам от её головы. Их тела соприкасались — живот к животу, грудь к груди. Они целовались — нет, не целовались, а именно ели друг другу губы, с открытыми ртами, с видимым усилием, будто пытались проглотить.

А между ними, на уровне бёдер, работал вибратор — розовый, блестящий, с низким гудящим звуком, который тонул в общей какофонии клуба. Та, что сверху, держала его в руке и водила наконечником по половым губам лежащей, не попадая внутрь, только касаясь, дразня. Лежащая выгибала спину, её ноги судорожно сжимались, пальцы впивались в бархат платформы. И она стонала — не притворно, а с надрывом, во весь голос, хрипло и отчаянно, будто её резали, а не ласкали. В её крике было что-то настолько настоящее, что по спине пробежали мурашки. Это не была игра. Это было саморазрушение в реальном времени.

Прошли дальше по залу. Другие посетители — мужчины в одиночку, пары, даже женщины в вечерних платьях — сидели за столиками, пили тёмные напитки и смотрели на сцены без выражения. Ни смеха, ни возбуждения, только плоский, голодный интерес. Как будто они наблюдали не за людьми, а за редким видом животных в террариуме.

Вторая сцена.

Двое мужчин — оба крупные, с накачанными телами, покрытыми татуировками и потом — и одна девчонка. Худая, почти подросток, с впалыми щеками и большими, пустыми глазами. Она стояла на коленях между ними, её руки были заведены за спину, возможно, связаны. Мужчины не просто использовали её — они издевались. Один прицепил к её соскам маленькие металлические зажимы с цепочкой, которая болталась при каждом движении. Второй водил по её телу дилдо — огромным, нереально большим, цвета плоти. Не вводя, а просто ударяя, шлёпая, проводя по коже, оставляя влажные блестящие следы. На её бёдрах уже проступали красные полосы — от ударов или от чего-то ещё. Она не кричала. Только иногда вздрагивала, когда зажимы дёргались, и её губы шевелились беззвучно, как у рыбы на берегу. Воздух вокруг них пахл металлом, кожей и страхом — острым, как запах озона перед грозой.

Глава 14

— И часто вы такие места посещаете, Александра Михайловна? — спросил он, небрежно опираясь о стойку. В его голосе звучала та самая, знакомая до тошноты, играющая нотка. Он блять издевался. Наслаждался ситуацией, моим дискомфортом, моей чуждостью в этом медном, блестящем аду.

Конечно, я не часто бываю в подобных борделях. У меня были другие планы на жизнь — ловить преступников, а не наблюдать за тем, как человеческое достоинство размазывают по грязным матрасам под красным светом.

— Первый раз, — выдавила я, смотря мимо него, на полку с бутылками, где дорогой коньяк соседствовал с дешёвой водкой. Как и всё здесь — показная роскошь на гнилом фундаменте.

— М-м… — протянул он, постукивая подушечками пальцев по полированной поверхности стойки. Звук был тихим, но отчётливым, как тиканье часов на допросе. — И как вам здесь?

Я не выдержала и встретилась с ним взглядом. В его глазах — в этих серых, холодных, как ноябрьская лужа, глазах — играли чёртики. Весёлые, беспощадные. Он видел, как во мне кипит ярость, и получал от этого удовольствие. Мои пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Готова была выцарапать ему глаза. Прямо здесь.

— Ужасно… — прошипела я, и это было единственное честное слово, которое я могла выговорить.

Он усмехнулся. Негромко, лишь уголки губ поползли вверх, превращая лицо в маску холодного торжества.

— А по-моему, прекрасно, — парировал он, и в этот момент бармен, молчаливый тенью, поставил перед нами два стакана. Ему — виски, янтарное, со звонким стуком льда. Мне — что-то розовое, мутное, с долькой апельсина на краю. Безалкогольный коктейль. Он даже это предусмотрел, сволочь. Контроль до последней мелочи.

— Если вы, конечно, не девственница, — добавил он, поднимая свой бокал. Смотрел на меня поверх края, прищурившись.

Я подавилась первым же глотком этой сладкой бурды. Не от напитка. От его слов. От наглости, от этого продажного спокойствия. Одарила его взглядом, в котором, надеюсь, пылало всё: и ненависть, и отвращение, и желание увидеть, как он горит.

— Что? — он сделал удивлённое лицо, фальшивое, как трёхрублёвая монета. — Мы ведь взрослые люди, чего стыдиться. Может, ещё обсудим ваши любимые позы… с вашим пареньком? — он намеренно сделал паузу, давая каждому слову вонзиться, как иголке. — Что он там, Ваней зовётся?

Это было уже слишком. Через край. Через все допустимые и недопустимые границы.

Резко, так что барный стул заскреб по полу с визгом, я встала. Всё тело дрожало от сжатой, невыпущенной ярости. Губы сжались в белую нитку. А он сидел, откинувшись на спинку, и внимательно, с той же едва уловимой усмешкой, наблюдал за моей реакцией. Ловил каждую эмоцию, как бабочку, чтобы потом пришпилить её булавкой.

— Ты… мерзавец, — выдохнула я. Голос хрипел, срывался. Это звучало не как оскорбление, а как констатация. Констатация факта, который я поняла давно, но каждый раз он поражал своей полной, абсолютной мерзостью.

Я схватила стакан с этим дурацким коктейлем, чтобы было что держать в трясущихся руках, и развернулась. Пошла прочь. Не побежала — пошла, стараясь держать спину прямо, но чувствуя, как его взгляд жжёт меня между лопаток. Прожектор, высвечивающий каждый мой шаг, каждую дрожь.

Отошла подальше. В дальний угол, где красный свет едва достигал, превращаясь в грязно-бурое пятно. Туда, где не было видно сцен, только тени и чёрные бархатные диваны. Прислонилась спиной к прохладной стене, сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов. Пыталась собрать осколки себя в кучу.

Большими, жадными глотками допила коктейль. Сладость ударила в голову, но не принесла облегчения, только липкое ощущение во рту. Поставила пустой стакан на маленький столик, который качнулся от неловкого движения. Опустилась на край дивана, поставила локти на колени, схватилась руками за голову. Пальцы впились в волосы, выдергивая их из пучка.

Господи. Почему? Почему в моей жизни, в моём относительно чёрно-белом, понятном мире появился этот человек? Эта чёрная дыра, которая затягивает и ломает всё вокруг? Боже, вырви у меня из памяти тот день, когда он появился в жизни Али. А потом — как тень, как неизлечимая болезнь — и в моей. Сначала через мёртвые глаза сестры. Теперь — вот так, лично.

— Эй, милая, — ласковый, почти материнский голос прозвудел совсем рядом.

Я вздрогнула, резко подняла голову. Рядом стояла женщина. Лет сорока, может, больше. Чёрное облегающее платье до пола, открытые плечи, ярко-красные губы. Красивая, но красота эта была усталой, потрёпанной, как дорогая книга, которую слишком много читали. В её глазах читалось не праздное любопытство, а что-то похожее на участие.

— У тебя всё в порядке? — спросила она, слегка наклонившись. От неё пахло дорогими духами с ноткой табака. — Помощь нужна?

Меня на секунду выбило из колеи это внезапное, неожиданное в таком месте человеческое отношение.

— Нет, — прохрипела я, отводя взгляд. — Всё… хорошо. Спасибо.

— Уверена? — её голос был мягким, настойчивым. Она присела рядом на диван, не спрашивая разрешения. Её движение было плавным, привычным. — Здесь нельзя грустить, милая. Здесь все должны быть счастливы. Или делать вид.

Я лишь кивнула, не зная, что сказать. Хотела, чтобы она ушла. Хотела остаться одной.

— Может, выпьем вместе? — она поманила пальцем бармена, который словно из-под земли появился с двумя свежими стаканами того же розового коктейля. — Развеем тоску.

— Я не пью, — автоматически возразила я, вспоминая табельные правила и просто собственное отвращение ко всему, что происходило вокруг.

— Он безалкогольный, милая, — улыбнулась она, и в её улыбке было что-то печальное. Она ловко вложила один прохладный стакан мне в руку. — За новых знакомств. И за то, чтобы плохое осталось позади.

Её стакан звонко чокнулся о мой. Она смотрела мне прямо в глаза, и её взгляд был тёплым, понимающим. Слишком понимающим.

— Пьём до дна, — сказала она мягко, но тоном, не терпящим возражений.