Протокол нарушен

ГЛАВА 1. Личный состав

День первый

Отдел тяжких преступлений встретил её запахом кофе, старой бумаги и чужого пота. Мира остановилась на пороге и дала себе ровно три секунды — это была профессиональная привычка, выработанная ещё в академии. Она привыкла быстро «читать» комнату не столько глазами, сколько всем телом, фиксируя детали прежде, чем сознание включится и начнёт редактировать первое впечатление.

В помещении располагались восемь столов, за которыми сидели семь человек, а в глубине виднелось одно окно с видом на серый бетонный двор. На стенах висели стенды с ориентировками, карта города, утыканная булавками, и флажки разных цветов. Кто‑то прикнопил распечатку футбольного расписания рядом с фотороботом. На подоконнике лежала засохшая пицца, возле кулера выстроились три пустые кружки, а рядом с ними стояла пепельница — официально запрещённая, но всё равно выставленная на виду. Всё выглядело привычно, как обычно, как везде и всегда.

Кроме одного.

В дальнем углу за отдельным столом сидел мужчина и не смотрел на неё.

Все остальные смотрели: кто с любопытством, кто с ленивой оценкой, кто с той характерной усмешкой в уголке губ, которую Мира научилась распознавать за три года службы. «Красивая, значит, не серьёзная. Блондинка, значит, по блату. Молодая, значит, ненадолго» — стандартный набор, который она знала наизусть.

Обычно это задевало. Не сильно, но всё же задевало, словно тонкой иглой под лопаткой, там, где копилось то, что нельзя показывать на службе. За три года она научилась эту иглу игнорировать: умела не реагировать, умела сохранять спокойный взгляд и ровную улыбку, умела делать своё дело вдвое лучше любого, кто в ней сомневался.

Но этот человек не смотрел вообще и именно это почему‑то зацепило сильнее всего.

Майор Мостовой. Она заранее навела справки ещё накануне вечером — это была вторая её профессиональная привычка: никогда не входить в комнату неподготовленной. Фотография в личном деле оказалась трёхлетней давности, но всё равно много говорящей: тёмные волосы, тяжёлая линия скулы, взгляд человека, который давно перестал удивляться плохому. Раскрываемость — девяносто четыре процента за последние два года. Репутация складывалась из двух слов, которые она услышала от нескольких разных людей ещё до перевода: «блестящий» и «невыносимый». Обычно такое сочетание наводило на мысли о нарциссе, но Мира заранее решила, что разберётся во всём сама.

Вживую он оказался крупнее, чем на снимке, — заметно крупнее: широкий в плечах, высокий. Это был человек, давно привыкший занимать пространство и никогда не извинявшийся за это. Он сидел над бумагами не сутулясь, как делает уставший человек, и не по‑казённому прямо, а так, как сидит тот, кого учили держать спину.

Он не поднял головы, когда открылась дверь, и не отреагировал, когда дежурный Петрович, немолодой, добродушный мужчина с вечно влажными от кофе усами, объявил с порога, перекрикивая гул принтера:

— Товарищ майор, лейтенант Болотская прибыла для прохождения службы.

Наступила тишина. Мира мысленно считала секунды: один, два, три… На четвёртой он перевернул страницу.

— Садитесь, Болотская, — произнёс он низким, абсолютно ровным голосом, каким обычно зачитывают вердикты. В нём не было интонации — не из‑за безразличия, а потому, что власть, которой он обладал, была настолько привычной, что не требовала демонстрации. — Стол у окна свободен.

Мира прошла через комнату, ощущая на себе взгляды семи пар глаз. Она поставила папку, придвинула стул. Осмотрев стол, заметила царапины, пятно от кружки и ящик без ручки. Это был стол у единственного окна, из которого открывался вид на глухую стену соседнего здания.

Положив руки на столешницу, она позволила себе лишь одну секунду раздражения, а затем достала блокнот, открыла чистую страницу и принялась за работу.

Знакомство с коллегами заняло первые полтора часа. Колесов, старший лейтенант лет сорока, оказался рыхловатым мужчиной с постоянно влажными руками и той особой доброжелательностью, за которой чувствовалась усталость от всего. Денис, оперуполномоченный, был немногословен, но обладал внимательными глазами. Рахимов Рустам, эксперт, стал единственным, кто пожал ей руку и представился по имени без паузы и без оценивающего взгляда. Остальные имена и лица она запомнила, как и их интонации. Последние казались ей важнее имён.

Мостовой за всё это время не произнёс ни слова и не поднял взгляда. Мира осознала с неприятной чёткостью: он не игнорировал её специально, просто не включал в свой радиус внимания, как не включают в него принтер или кулер: объекты, которые существуют, но не требуют никакой реакции. И это, пожалуй, было хуже открытой неприязни. С неприязнью хотя бы можно работать, а равнодушие, всё таки, совсем другое дело.

Первое задание она получила в одиннадцать утра. Колесов положил перед ней тонкую папку с видом человека, делающего большое одолжение маленькому человеку:

— Висяк трёхлетней давности. Несчастный случай, бомж, никому не нужен. Пересмотри материалы, составь сводку.

Мира открыла папку, пробежала глазами первую и вторую страницы, затем подняла взгляд:

— Здесь восемь листов.

— Ну.

— Из которых три — это протокол осмотра места происшествия с ошибками в датах.