Провинциальная драма: Ночи невывозимые

Предисловие

Остановка. Автобус. Летнее утро.

Чуть проспал. Пришлось идти на автобус, на котором я прежде не так уж и часто ездил. Мне казалось, он слишком поздно отходил от моей остановки, но сейчас уже не было разницы — лишь бы уехать. А потом каждое летнее утро я бежал на этот автобус намерено ради двадцати минут пути, ради пары взглядов и возможности почувствовать себя, наконец, живым во всей этой серости жизни.

Так эта история и началась тогда, и начнется снова совсем скоро. Забавно. Тогда я пошутил: «Как насчет истории, где герой на протяжении сорока глав пытается познакомиться с девчонкой в автобусе?». Шутка — не более. И как всегда: шутка вышла из-под контроля.

Отпускать персонажей первой части я не хотел. Как минимум потому, что моя причина вставать по утрам вдохновила меня на образ главной звездочки этой истории. И я решил, что «Провинциальная драма» не должна заканчиваться на начале интересного пути для героев.

Мне стоит оговориться сразу, что читать «Ночи невывозимые» можно отдельно. Я постарался не сильно навязчиво погрузить случайного читателя в сюжет первой части. Факт наличия оригинальной истории это не отменяет, но не бойтесь погрузиться в мир этой странной, одержимой любви. Вернуться к первой части можно в любой момент. Скажем так: как к спин-оффу.

Но здесь, как и там, всё подряд: случайные мысли, непережитая боль, отчаянная надежда, глупые шутки, отсылки, сожаления и попытки разобраться, что это, чёрт возьми, было.

Поэтому и сейчас я просто приглашу тебя присесть рядом. Выпьем чай, кофе или, если хочешь, чего-то покрепче. Поговорим о жизни в ее странных проявлениях, в её неожиданных событиях, которые ты и предположить не мог, а они захлестнули с головой.

Я бы очень хотел вместе с тобой где-то посмеяться, где-то пустить слезу; от чего-то прикусить губу, а от чего-то неловко сморщить нос.

Я расскажу тебе истории своих персонажей. А ты потом решишь: узнаёшь себя в них или нет. И то, и другое — это хорошо. Люди разные, ситуации разные. И жизнь прекрасна от того, что она... разная.

[Дисклеймер: описание курения, употребления алкоголя, запрещенных веществ. Описание насилия, описания сексуальных сцен. Описания сексуализированного насилия. Нецензурная лексика. Все имена и названия изменены, все совпадения случайны]

Пролог

16 апреля

Что такое автобусная остановка?

Где-то — стеклянный аквариум с подогревом, подсвеченный табло с расписанием. Где-то — обклеенное старинными листовками нечто, застрявшее между девяностыми и настоящим временем. Иногда вдоль нескончаемой трассы виднелись остановки-призраки, на которых уже давно никто не выходил. А чаще всего в черте города остановки были местом скопления людей.

Людей, которые стоят бок о бок, но почти никогда не разговаривают. Каждый в своем предвкушении: кто едет на работу, кто — домой, а кто — по важным или не очень делам. Автобусная остановка — это место ожидания, какой бы она ни была. Маленькая пауза между «еще не» и «уже скоро».

Сегодня Сеня смотрел на свою остановку иначе. Он чуть щурился на утреннем солнце, подходя к ней раньше обычного. Ощущал себя как мальчик, который впервые в жизни пошел на свидание. Но сегодня был обыкновенный вторник. До начала рабочего дня оставалось чуть меньше часа, и он не выбивался из графика ни на минуту. Однако трепет внутри груди рос: странное ощущение — одновременно и страшно, и смешно.

А остановка тем временем была самой обыкновенной: облезлый навес, который еще не успели заменить на что-то «поновее» в районе, отдаленном от центра; зацарапанные объявления о ремонте холодильников; деревянная скамейка, на которой летом сидеть было слишком липко, а зимой — слишком холодно. На ржавой опоре кто-то вывел маркером: «Здесь был Дима», — и надпись эта порядком затерлась.

Он видел эту остановку уже сотни раз. Ладно, может, чуть меньше, ведь работал на новом месте он всего третий месяц. Но суть оставалась одной: каждый день это место не вызывало в нем никаких эмоций, кроме скуки, а сегодня… Сегодня Сеня видел ее чуть ярче, будто картинку на экране подкрутили контраст.

Он ждал. Главное — чтобы автобус приехал точно по времени. Главное — чтобы сегодняшний день был таким же, как каждый на прошлой неделе. Тогда все пройдет так, как он запланировал. Ведь странная решимость, возникшая вокруг глупой и, быть может, наивной идеи, заставляла его переминаться с ноги на ногу.

Подошедший автобус ему не подходил. Не потому, что ехал в другую сторону. Напротив, он был одним из тех, на котором он мог добраться. И в нем даже было не так много людей. Но он отошел в сторону, показывая, что не намерен ехать. И тот умчал.

Нужный же приехал неожиданно, несмотря на то что Сеня его и поджидал. Двери со вздохом открылись, запуская пассажиров в знакомый салон с пыльным полом и сиденьями, обтянутыми жесткой тканью. Вокруг пахло резиной и чьим-то парфюмом. Люди сидели, кто уткнувшись в телефон, кто — дремая.

Сеня пропустил двух других людей, позволяя им пройти в середину, и сам медленно поднялся по ступеням, стараясь выглядеть спокойно. Но сердце трещало внутри в ритме барабанных рудиментов.

И вот она. На своем привычном месте, в небольшом свободном уголке. Все места для сидения, должно быть, закончились остановок пять назад. Девушка в солнцезащитных очках, наушниках; темные волосы, прямо спускающиеся по спине не ниже лопаток. В черном расстегнутом пальто, на фоне черной водолазки блестела лишь подвеска на шее и кольцо в носу.

«Она невысокая, худая и с сучьим лицом», — так он описывал ее Жене, когда та смеялась над ним.

«Может, она плод твоего воображения?» — шутила она.

Пусть он и был уверен в том, что она настоящая, а он не настолько сумасшедший, но сегодня была отличная возможность проверить это наверняка.

Он встал недалеко от двери. Не потому что так было удобнее, и не потому что в середине салона было мало места. Он просто знал, что она выйдет раньше него уже через две остановки. Всегда выходила. Все шло так, как было нужно, — и это радовало.

Сеня не спускал с нее глаз. Она редко смотрела куда-то, кроме своего телефона. И потому ему не хотелось бестактно отвлекать ее. Разве случайный парень в автобусе мог быть интереснее вертикальных видео или захватывающей переписки?

За те недели, что они ежедневно пересекались в автобусе, он будто бы выучил ее образ. Как поворот на третьей остановке или вывеску аптеки, у которой уже давненько перегорело несколько лампочек. Только разница в том, что на них он не обращал внимания, а от нее не мог оторвать взгляд.

Особенно милым ему казался брелок на сумке — в виде вязаного пуделя. На фоне всей этой внешней холодности и мрачности это была абсурдная и слишком заметная деталь.

Автобус гудел, покачивался на поворотах; за окном сменяли друг друга одинаковые пятиэтажки. Сеня время от времени отводил взгляд, чтобы не выглядеть совсем сумасшедшим. Пальцы то и дело отгибали край чехла на телефоне, под которым лежал подготовленный клочок бумаги. Он мысленно репетировал.

«Вот она встанет у двери на светофоре. И когда двери почти откроются, я протяну ей записку. Улыбнусь. Она возьмет. Улыбнется тоже. Напишет мне. И все, все закрутится», — от таких фантазий радостно подпрыгивало сердце.

Но следом приходил другой вариант: она смотрит с удивлением, поднимает брови, а потом, будто брезгливо, возвращает записку обратно. И тогда вся очередь на выход увидит его позор.

А еще хуже — она рассмеется. Или скажет что-то громкое, на весь автобус. Тогда можно будет вылететь из автобуса следом за ней, но не вдогонку, а сразу под колеса.

Сеня фыркнул про себя и распрямил плечи. От накатывающего волнения жгло запястья. Он снова отогнул край чехла, и пальцы ловко ухватили клочок бумаги. Она уже убрала телефон в карман, сжала ремень сумки крепче и сделала первый шаг к двери.

Через две секунды она уже стояла рядом. Не смотрела на него — он видел это по направлению ее головы, ведь взгляд был закрыт темными очками. А он начинал чувствовать, как подрагивали колени.

Автобус начал медленно подаваться вперед, и Сеня обернулся: загорелся желтый, за ним — зеленый. Оставалось лишь пара секунд.

Ну давай! — говорил он себе. — Ты просто сделаешь то, что хочешь. Если бы ты не рисковал, был бы ты тем, кто ты сейчас?»

Глава 1. Ржавый ребёнок

18 апреля

— Забей! Забей! Забей! — скандировала толпа, выбивая ритм ногами в липкий пол. Воздух тянуло пивом, перегретым пластиком кабелей, сладковатым паром от дым-машины и едким духом дешёвого парфюма со стороны гримёрки.

Зал гудел. Сначала трудно было понять, откуда этот шум — от перегретых колонок, что ещё отдавали басом, или от сотни голосов, слившихся в единый гул. Но десятки рук, дёргающихся в дыму, говорили скорее о втором.

Юля мельком увидела в первых рядах перекошенное от крика лицо девчонки, вытянутую руку с «козой», взъерошенные волосы парня, который мотал головой.

«Доски и гвозди» оставили инструменты и вышли к краю сцены. Для них это было уже привычно — за год с релиза первого альбома они успели отыграть десятки сетов: от бесплатных фестивалей на окраинах до тех, где за двадцать минут на сцене приходилось доплачивать самим. Но именно сегодня — первый сольный концерт в родном городе. Всё сами: договор, аренда, реклама.

Юля скользнула взглядом по толпе и зацепилась за вывеску бара, что горела над входом. Тот же зал, куда она когда-то привела Тима на первую их встречу после знакомства. Тогда он нырял в слэм и вылетал обратно, счастливый и потный. Теперь он сам создавал этот вихрь из людей и шума.

Поклон был самой простой частью любого выступления и самой неловкой. После первого концерта, не сорванного полицейскими, они даже репетировали его отдельно, чтобы хоть как-то синхронизироваться. Отыграть полтора часа оказалось проще, чем просто согнуться всем в одну секунду.

Юля, нагибаясь, заметила знакомое: как Тим чуть дольше задерживает руку на Алине, чем на ней. Может, ей казалось. Но иногда она была уверена, что это видит и зал. Как и их взгляды между куплетами, и перешёптывания между песнями. В сети о последнем релизе судачили: «Он поёт это Юле, хотя та, кто ему нравится, сидит сзади». А может, всё надумано. Ни Тим, ни Алина так и не признались в этих чувствах. Может, только друг другу. Но на репутацию группы это работало — слухи только подливали масла в огонь интереса.

Алина щёлкнула палочками и по очереди бросила их в толпу: одну влево, другую вправо. Дым и свет прожекторов проглотили их, и только радостные визги выдали, что они нашли новых владельцев.

Гриша, как всегда, ухватил бутылку коньяка. Это был его ритуал везде, где ограничение по возрасту было 18+: поить первые ряды из пластиковых рюмок, театрально подмигивая, иногда половину проливая на себя.

Тим поправил майку, прилипшую к телу, шагнул к микрофону:

— Народ! — его голос ударил в зал. — Мы уйдём за кулисы только после того, как оставим вас с кое-какой информацией. Совсем скоро мы анонсируем наш первый тур!

Толпа взорвалась, и Тим выдержал паузу.

— В нашем городе мы планируем брать площадку больше, чем этот клуб. Там лучше звук, больше места. Короче, всё, чтобы устроить мясо!

— Так что вдолбите эту мысль, как гвозди в доски! — подбежала к нему Юля и ухватилась за микрофон. — И себе, и своим близким. Давайте сделаем так, чтобы билеты ушли в солд-аут на площадке на... семьсот пятьдесят человек!

Мысль была безумной. И по статистике прослушиваний, по опросам и комментариям в сети это было почти нереально. В лучшем случае — половина. Но, по крайней мере, уже через пару недель они собирались испытать эту сцену на городском фестивале.

— Давайте в виде репетиции встретимся в «Силе воли» в конце мая, — добавил Тим с хитрой улыбкой. — А осенью её просто разнесём!

Толпа заорала ещё громче: свист, хлопки, «козы» в воздухе. С каждой секундой зал будто становился меньше, а звук — больше, тяжелее. Гул был такой, будто стены клуба дышали вместе с людьми. Юля смотрела на Тима так же, как всегда: с полным непониманием того, как это вообще произошло.

Много воды утекло с того момента, когда они впервые встретились. Тогда она не рассчитывала на то, что какой-то случайный парнишка с сайта знакомств станет её проводником в мир музыки. В мир её тайной и забытой мечты, которую он подсветил своей искренностью и наивностью, что так старательно подавлял.

А он, бросив на неё быстрый задорный взгляд, снова посмотрел на Алину. Та тянула со сцены руки в толпу, пока Гриша продолжал напиваться вместе с фанатами. Да, Тим делал всё это ради Алины. В этом не было ни единого сомнения. И если они когда-нибудь окажутся на сцене «Олимпийского» — это будет для неё.

Порой Юле хотелось чего-то подобного.

За кулисами всё было иначе: гул уходил вглубь стен, будто кто-то резко убавил громкость мира. Гриша вошёл последним, загребая плечом занавес, и на секунду потянулся ухом к залу — там всё ещё было шумно.

Гримёрка была тесной и душной, с резким запахом алкоголя и сигарет. Старые стены пахли потом и краской, пол слегка скрипел под ногами, а на столе стояли пластиковые стаканы с остатками дешёвого пива и несколько пакетиков с чипсами и сухариками. На полу валялись тряпки, пустые бутылки и какие-то промо-листовки прошлых концертов.

В углу стояла старая микроволновка, в которой иногда разогревали еду, а над ней висела потрёпанная, пожелтевшая афиша с именами групп, выступавших здесь ещё до «Досок и гвоздей». Свет был тусклый, желтоватый и отражался в зеркале, которое трескалось по углам.

Алина свалилась на просиженный диван, прожжённый в нескольких местах окурками, и закурила. Она лишь откинула мокрые волосы со лба и вытянула ноги, оглядывая друзей.

— Мы сделали это, — выдохнула Алина, запрокинув голову на спинку дивана и выпустив струйку дыма в потолок. — Это лучше, чем первый секс. Лучше, чем любой секс.

— У тебя секс когда вообще последний раз был? — Юля, не глядя, дернула сумку со стола к себе. Брелок в виде пуделя прокатился по столешнице так, что брелок-пудель взметнулся на шнурке и шлёпнулся об столешницу, беспомощно покачав ворсовыми лапками рядом с её зажигалкой.

Алина лишь прищурилась, медленно повернув к ней голову. Уголок её рта дрогнул в едва уловимой усмешке.

Глава 2. Не прибирай мой бардак

20 апреля

Когда предоставлялась возможность джемить с Саней — а это было почти каждую репетицию, потому что Женя опаздывала буквально всегда — у Сени появлялся шанс и покидать палочки, и поиграться с ритмами, и довериться собственному чувству музыки.

Сейчас он сидел за установкой, старательно раскладывая между тактами по барабанам уже выученные рудименты или ритмы, которые придумывал, настукивая их по ногам во время пешей прогулки. Они практически никогда не брали быстрый темп: в импровизации не было надобности торопиться, здесь было лишь желание почувствовать друг друга, инструменты и без суеты показать свои возможности.

И этот лёгкий темп, не принуждающий напрягаться, вынуждал Сеню играться с палочками. Он то подкидывал их, то крутил между пальцев, прежде чем ударить по тарелкам.

Саня стоял, чуть согнувшись над своим стареньким басом, который уже весь был в наклейках и царапинах. Высокий, худой, с вечно взлохмаченными тонкими волосами только на макушке — он выглядел так, будто его забыли расчёсывать лет десять назад. На нём висела растянутая футболка с лого какой-то забытой группы и джинсы, протёртые на коленях до белизны.

Он играл небрежно, но в этом было что-то завораживающее: пальцы летали по грифу, то грубо вбивая ноты, то вдруг выкидывая неожиданные — и для Сени, и для него самого — идеи.

— Слыш, братишка, — остановился Саня резко, зажав струну ладонью. Звук баса затих с глухим гулом. Сеня, по привычке доиграв такт до последней шестнадцатой, поднял взгляд, не выпуская палочек из рук. — Может, попробуем в семь восьмых?

— Уверен, что не обосрёшься на этом в джеме? — хмыкнул Сеня. Палочка привычно крутилась в его пальцах, будто тоже издевалась над такой уверенностью Сани. — Вспомни, как мы писали «Битый бампер».

— Ну ты сравнил, — прыснул Саня, отхлебнул пива из банки, подавил отрыжку и вытер губы. — Там и темп, извини меня, сто пятьдесят был. Да ты сам обосрался, признай. Че, боишься, что не выдержишь такого?

— Поспорить решил? — прищурился Сеня и медленно улыбнулся. — Ну, не отставай.

Он выпрямил спину, крутанул палочки в воздухе и отбил ими семь раз, подсказывая предстоящий темп. Не то чтобы надеялся, что Саня вступит сразу же — просто привычка.

Выбор его пал на более фанковый бит, может, чем-то напоминающий соул — открытый хэт на первом ударе и акцент на второй восьмой ноте. Чаще всего восьмая нота стояла позднее, и это придавало ей то самое звучание. В такие ритмы ему нравилось встраивать призрачные ноты по малому барабану, и в этом бите они идеально ложились вместе с кучей акцентных слабых нот по бочке.

Саня прищурился, вслушиваясь. Уже через такт он начинал покачиваться из стороны в сторону, а ещё через два зацепил струну, сначала осторожно, будто нащупывая дорогу, а потом добавил несколько быстрых щелчков пальцами. Бас втянулся в ритм, встал на акценты, но нарочно съезжал на полшага, создавая ощущение, что всё сейчас развалится.

Они смотрели друг на друга, одновременно чувствуя, как нащупали этот ритм, и ожидая, кто же первый собьётся. Это была их вечная дружеская борьба, как у ритм-секции — проигравший всегда должен был пиво победителю — и Сеня не был намерен поить Саню после того, как проиграл ему в джеме с резкими скачками с ритма 4/4 на 3/4 и обратно.

А Саня же, напротив, только и ждал, когда Сеня ошибётся. Даже нет — остановится. Потому что он слышал, как друг пытался делать бит ещё сложнее, намеренно его сбивать, синкопировать ноты в неожиданных местах или пропускать их там, где они были наиболее ожидаемыми.

Шесть лет назад Саня заметил Сеню на городском фестивале в составе коллектива, играющего джаз. И в его глазах горела та же дикая тоска, что и сейчас, только тогда она была прикрыта рубашкой, галстуком и безупречной причёской.

В тот вечер первый раз и напились в ближайшем баре. Эта рубашка до сих пор висела где-то в шкафу Сени, только пятна от томатного пива, которым Саня пытался его напоить, так и не отстирались.

В какой-то момент он перекинулся на ритм 6/8 — сам того не планируя. На долю секунды в их дуэли воцарился хаос, но Сеня даже не моргнул: мгновенно подхватил, вставил нужный акцент и продолжил, будто так и было задумано. Только короткий взгляд сощуренных глаз и едва заметная ухмылка дали Сане понять, что его «срыв» засчитан за проигрыш.

— Плохой ход — переходить на шесть восьмых, — заключил Сеня, когда друг остановился. — Я люблю его больше, чем четыре четвертных.

— Ладно, брат, — признал Саня.

Он отошёл к столу, взял со стола закрытую банку пива и бросил в руки Сени. Тот поймал её, чуть привстав со стула, и осторожно открыл, чтобы не наплескать на пластик установки.

— Ты задрот, — бросил Саня и упал на небольшой диванчик.

Тот лишь жалобно скрипнул под его весом, но выдержал: как и обычно — этот старичок пережил уже не одну репетицию и запись. Несмотря на то, что вместо одной ноги у него были какие-то рваные книжки, найденные на ближайшей помойке.

На стене над ним висела сорванная афиша одного из их сольных концертов пару лет назад. Они тогда напились после выступления, ушли гулять по городу и решили забрать её себе. Некоторые места были подклеены скотчем, потому что три пьяных человека едва ли были в состоянии сорвать её аккуратно. И после, завалившись в студию, они решили ещё и автографы на ней оставить. Мол, свои самые большие фанаты.

На противоположной стене, между звукопоглощающих панелей, расположенных в шахматном порядке из чёрного и серого, были следы кроссовок, испачканных краской. На полу под ковром были такие же, когда Саня наступил по пути в разлитую зелёную краску за углом здания. Кое-где снаружи можно было разглядеть дорожку, ведущую сюда — своего рода приглашение зайти для самых любопытных.

Напротив барабанной установки — широкое стекло, украшенное с обеих сторон стикерами. Некоторые были полуотклеены, края запылились, но сдирать их ни у кого не поднималась рука. Среди них был и мерч «Чепухи», и наклейки других групп, и приуроченные к каким-то праздникам, и те, что давали в подарок за заказ кофе, и просто принесённые из любых случайных мест. За ним обычно сидел Фил, крича в микрофон, что кто-то опять лажает при записи. Но сейчас его место пустовало — осталась только кружка с разводами от кофе и брошенная на спинку стула куртка.

Глава 3. Ты смотришь мимо сквозь меня

25 апреля

Юля любила лето за свободный общественный транспорт. Но уже сегодня утром, например, какие-то четыре бабушки усадили её у прохода, продолжая переговариваться и хихикать сквозь неё. Они ей не мешали — в наушниках тянулась песня ЛСП, о существовании которой Алина вспомнила вчера среди ночи и немедленно скинула ссылку, как важнейшее открытие.

Тягучий вокал цеплял за старую боль, возвращая к тому времени, когда она, глупая, впервые в жизни влюбилась. По открытым рукам пробежали мурашки — но не от удовольствия, а от лёгкой дрожи и омерзения к себе той, прошлой.

С того момента, как она в последний раз поверила Владу и его безобидным глазам, прошло почти два года. Но привычка сравнивать с ним всех встречных мужчин въелась в подкорку. Потому она и решила не смотреть на них вообще. Принципиально.

Изредка она ловила себя на мысли, что жаль, что с Костей ничего не вышло. После той драки под мостом, когда он увидел изнанку её жизни, он ушёл и больше не пытался связаться. Они пару раз сталкивались в салоне, где он появлялся с матерью, и обменивались дежурным «добрый вечер» — не больше.

Они не подходили друг другу — это она понимала чётко. Он, возможно, был хорошим парнем. Но из другой реальности: состоятельные родители, подаренная квартира, жизнь без необходимости выживать. У неё же — друзья, вечно балансирующие на грани, вечная борьба за деньги и кусок самореализации, а от семьи — только дядя да тяжёлое молчание.

Будь он проще, будь он хоть чуть-чуть циничнее — встречались бы раз в месяц, чтобы накуриться и переспать. А он… он уже рисовал в воображении хорошую девочку, которая нравилась его маме: под брюками и рубашкой с длинным рукавом не было видно татуировок, а кольцо в носу можно было сменить на подкову, спрятать в носу и забыть.

Вибрирующий в руке телефон выдернул её из размышлений. На экране — превью входящего сообщения. Знакомый ник. В переписке лишь вложение и подпись: «Доброе утро». Юля, не открывая, сухим движением пальца смахнула уведомление вверх. Она уже знала, что там: фотография, после которой последует предложение созвониться «на пять минут вечером», пока их разделяют две тысячи километров.

Но в тот же миг, из-под ресниц, она отметила, у какой остановки тормозит автобус — и рука сама, на автомате, опустила солнцезащитные очки с макушки на глаза.

Так, чтобы он, искавший её взгляд, не увидел, что и она его заметила.

Утро было солнечным и душным. Даже слишком. Духота в салонезаставила Юлю стянуть ветровку одним резким движением, обнажив чёрную майку, которая тут же прилипла к позвоночнику. Арсений, как будто был её отражением, разделся тоже, едва двери закрылись. И это было первое, что её зацепило: прожилки на предплечьях, чёткие линии сухожилий. Красивые, рабочие руки. Он встал впереди, держась за поручень у двери. Словно ждал момента. И она отчётливо видела, как он пытается не смотреть: уткнулся в телефон, всматривался в промелькивающие за окном дворы, изучал оторванную нитку на спинке сиденья, но взгляд всё равно, с упрямой регулярностью, соскальзывал на неё.

Юля прищурилась, изучая его уже внимательнее, почти по-охотничьи. В нём было что-то… сбивающее с толку. След от подушки на щеке, пальцы, отбивающие на поручне неслышный ритм, рассеянный взгляд светло-серых глаз — всё вместе складывалось в образ беззаботного раздолбая, который даже не пытался что-либо из себя строить.

Вот только к чему обычно приводило такое желание быть «обычным»? И главное — с какой стати она вообще его рассматривала? Ответа не было.

Она опустила глаза ниже. Мятая широкая майка с полустёртым логотипом — не разобрать, то ли группа, то ли пивная эмблема. Джинсы обычные, а вот кеды… Как последние кеды на свете: стоптанные носы, грязные шнурки, один и вовсе болтался развязанный.

Юля достала телефон, делая вид, что проверяет время, но вместо этого вбила в поиск «rusty_kid». Помнила же, что в его профиле был закреплён личный канал. Ткнула в ссылку.

Первое, что бросилось в глаза — длинный, почти клинический пост о бессоннице, где он писал, как по ночам выбивает ритмы по собственной груди, не в силах остановиться. Ни смайлов, ни лишних слов — будто вырезал кусок из черепной коробки и приклеил на экран.

Дальше — несколько пьяных фото с группой, датированных прошлой субботой. Съёмка кривая, словно камеру держал не человек, а неведомая сила: вспышка била прямо в лица, половина кадров смазана, на некоторых — лишь части пальцев, закрывающих камеру, и края железных банок.

На одном — их вокалист забрался на кровать в нелепой позе победителя. На другом — гитаристка скалилась в объектив, зажав в зубах две палочки от роллов, словно моржовые клыки; волосы взъерошены, глаза горят.

А вот и Арсений. Сначала в общей куче, явно «под градусом»: полуприкрытые глаза, банка в расслабленной руке. Потом — крупный план: кто-то поймал его, облокотившегося о стену, в момент смеха, но вспышка съела половину лица, оставив только резкий контур скулы и размытый рот.

Юля задержала палец на этом кадре на секунду дольше необходимого. Кольнуло странное чувство — будто подглядывала в замочную скважину. Она резко подняла голову и глянула на него вживую: он всё так же натянуто изображал, что всё в порядке, — и всё так же украдкой бросал на неё взгляды, быстрые и горящие.

Она полистала выше: дальше — видео с репточки, где он выбивает сложный, сбивающий с ног грув; бекстейджи со съёмок, залитые жёлтым светом софитов; снимки неба перед грозой и своих же мокрых кед, брошенных просыхать у батареи. Юля щёлкнула по экрану, чтобы выйти, будто обжигаясь, и открыла переписку с Алиной.

Юля: Он чувственный

Алина: Че?

Юля: Арсений Чепуха

Алина: С чего взяла-то?

Юля: Из его тгк

Алина: Классно же!

Алина: Погоди, ты смотрела его тгк????

Юля: Просто стало интересно, что за тип