Прямые пути

СОГЛАШЕНИЕ

1.

- И что нам делать? – спросил Родион, глядя сквозь струи дождя в лобовое стекло.

Дина молчала. В теплой машине с тихой музыкой, внешний мир казался не столь неприветливым, ночь – не такой темной, а осень нисколько не холодной. Все можно пережить, когда есть в мире тот, кому по-настоящему нужна.

С каждым разом все тяжелее произносить: мне пора. Туда, где когда-то бы дом. Где никому не рад и никто не ждет. Где не смолкает шум, и каждое неосторожное слово оборачивается скандалом. Хорошо хоть есть собственная комната, в которой можно закрыться и выключить музыкой нестроения.

- Ладно, пора идти, - она отстегнула ремень, поерзала в кресле и посмотрела на Родиона. Он все еще вглядывался в тьму за стеклом, но почувствовав ее взгляд, повернул голову.

- Хочешь, еще покатаемся?

С одной стороны приятно, что он может на все плюнуть ради нее, но с другой… Буквально месяц назад его жизнь была совершенно иной. А потом в нее ворвалась Дина и поставила все с ног на уши.

- Поезжай домой, отдыхай.

- Я не устал, - он грустно улыбнулся.

Они потянулись друг к другу, скрепив прощание поцелуем, и Дина обреченно поплелась к подъезду большого, нелепо стоящего на пустыре, панельного дома. Обычная пятиэтажка, но такая растянутая в длину, что становилось дурно при мысли о количестве народа в этих полупрозрачных стенах.

Родион живет в собственном доме, один. Наверное здорово, когда никто не храпит через стенку, не сверлит над головой и не выясняет отношения этажом ниже. Когда есть клочок земли и в погожие деньки можно выпить чая в саду, всласть покопаться в гараже, покачаться на качелях или поболтаться в гамаке.

Дина учится на пятом курсе журфака. Проходит практику в редакции местной газеты «Двести». Родион недоумевал, как журналистика могла привлечь такого человека. Динка - настоящая тургеневская барышня, не умеющая не то что в душу влезть, но и с расспросами пристать. Она скромна до робости, а журналист, согласно Анни Шмидт, должен взять интервью у министра даже если тот сидит в ванне. Динке нравилось писательство, и она решила, что журналистика – самое близкое к ее призванию. Уловив ход ее мыслей, он покачал головой:

- Лапуль, газета безлична, а ты – писатель. Рискуешь растерять собственный слог и стиль и…

Слиться с форматом. Превратиться в жвачный продукт массовой антикультуры, который под девизом «просвещаю и информирую», ограничивает и опошляет. Динка тяжело вздыхала – за четыре года обучения она и сама все поняла. Лучше бы занималась филологией, литературоведением или языкознанием. Однако практика стала неплохим отдыхом от института, а статьи – разгрузкой от тяжелых мыслей. Пишем о глобальном, поднимаем мировые темы, а в своей семье разобраться не можем.

2.

Они познакомились чуть больше месяца назад на концерте местно чтимой группы. Динку понесли туда корыстные соображения: написать отчет о культурном мероприятии, и ничего культурнее она не нашла. Родион пошел за компанию с другом, желая немного развеяться. На концерты он ходил нечасто и все реже чувствовал в этом потребность. Девчонка с навороченной камерой привлекла внимание многих. Одета в потрепанные джинсы с цепями, ботинки на шнуровке и джинсовую куртку. Длинные ореховые волосы. Родион сначала принял ее за парня и заговорил с ее кругленькой подругой в очках. Та оживленно делались с Диной впечатлениями от концерта, и Родион прислушался. Они перекинулись парой фраз, содержания которых он уже не помнил, и разошлись. С Диной он лишь стукнулся взглядом в какой-то момент.

Что-то подсказывало, уходить еще рано. Ксения (именно так звали Динину подругу) быстро нашла общий язык с Артемом, который работал в институте, где она училась. С ними была еще одна девушка, похожая на мальчика, но Родион не сразу ее заметил, хотя у нее броская внешность. Перехватив у него бутылку пива, Яна прогуливалась в сторонке и в диалогах почти не участвовала.

Предлогом подобраться к Дине стал фотоаппарат. Родион выспросил, что именно и с какой целью она снимает. Динка на вопросы отвечала односложно, сама ни о чем не спрашивала. Номер телефона еле выпросил. Возможно, если бы не посулил небольшое интервью очевидца, отвертелась бы.

- А музыкантов допрашивать не будете?

- Упустила возможность, - кажется, девушка не слишком переживала по этому поводу.

Да, интервью – явно не ее стихия. Таких робких журналистов Родион никогда не видел. Впрочем, видел он их немного, но стереотип сложился.

Вскоре приехал Ксюшин папа, и три девицы укатили, поблагодарив волосатых дядек за приятное общение.

* * *

О концерте толком писать нечего: то администрация попросила музыкантов сказать аудитории, чтобы не облокачивались на «эти штуки у сцены», то администрация сообщила, что матч Россия и кто-то там пока сыгран в пользу России, и это укрепило патриотический дух собравшихся. И наконец, администрация попросила нас убраться до десяти вечера.

Динка еле настрадала статью, каждые пятнадцать минут прерываясь на чаепитие, музыкослушанье и хождение по комнате. Прикинула, куда вставить интервью Родиона, если он позвонит, конечно. Невысокий блондин в черной косухе. Несколько реплик могут оживить скучный материал.

ВЕЧЕРА

За окном – плоское, пересеченное тропинкой поле. Желтая палатка в конце – как десятка на числовой прямой. Ноль скрывается за домами. За полем – лес. Уже голый, угрюмый, скрытый туманной паволокой. А по периметру - такие же дома, как Динин.

Сестра и отец на работе, племянница спит, а мама на кухне. Жаль расходовать тишину на так называемое творчество, лучше поспать. Печатать Дина могла при оглушительной музыке, криках, и душевных катаклизмах.

Родион как-то сказал, что преподавание – тоже творчество и требует много сил, времени, труда, эмоциональных затрат. В нем есть небольшой элемент диктовки, за который, наверное, и платят. Свои же творческие разработки помогают поддержать профессионализм на должном уровне. Когда делаешь что-то для другого, некоторые вещи осознаешь иначе.

- Мы получаем девяносто процентов информации, когда учим других! – он смеялся. – Представляешь, вместо тридцати, которые видим, двадцати, которые прочитываем и десяти, которые слышим!

Динка не представляла себя в роли учителя, но Родиона – легко. Даже в косухе и с собранными в хвост кудрями. О таких она читала лет в пятнадцать в журнале «Молоток» и завидовала ребятам, у которых они преподавали. Он харизматичный, у него приятный голос и он умеет рассказывать. Она хотела побывать на его уроке, но он отнесся к идее без энтузиазма.

- Я буду тихо сидеть, обещаю, - в это поверить легко, - и потом ничего не напишу!

После этой реплики он усмехнулся.

Она рассказывала о своих историках. Не у всех уверенные поставленные голоса. Многих было неинтересно слушать, а одна училка запомнилась всем своей мертвостью.

- Столько раз обещала себе, что буду слушать весь урок не отвлекаясь! – вспомнила Дина. – Вот, думаю, точно, все! У нас всегда гробовая тишина на ее уроках.

- Все спали?

- Нет, выпадали в астрал. Храпа не было и глаза у всех открыты, но по каким орбитам мы курсировали – никто вспомнить не мог! Мальчишки даже песню ей посвятили на выпускном – так на них сказался этот транс!

- Я стараюсь следить за реакцией на свои речи, - посмеивался Родион, - а внимание надо переключать.

И все же, преподавательская деятельность приелась. Даже если бы он не говорил об этом, Дина почувствовала. В институт его не тянуло, хотя диссертацию он почти написал, но забросил два года назад. Увлечение исторической реконструкцией удовлетворяло Родькиным исканиям и познавательным потребностям. Разве что процент получаемой информации уменьшался, но компенсировался общением с более зрелыми людьми и погружением в среду, в эпоху.

Дина позвонила Родиону сама после первого «свидания». Честно призналась, что дома сидеть невмоготу. Он встретил ее в городе, и они сначала долго гуляли, потом пошли в кино, которое так и не посмотрели, а остаток вечера просидели в пиццерии. С ним легко и хорошо, будто они знакомы много лет и при всякой встрече находятся темы для обсуждения. Впрочем, и молчание не тяготило.

Потом он встречал ее у редакции и увозил «кормить», пару раз подъезжал к ее дому. Волнительно и непривычно, жизнь и так хлестала нервозностью. Затем стало спокойнее, а еще через неделю она поймала себя на мысли, что без него пусто и тоскливо, хочется видеть его чаще и быть с ним дольше. Пусть рассказывает что угодно – порой она отключалась и просто слушала его голос. Или молчать вместе – тоже здорово. Непривычной и волнующей была сама ситуация: общаться со взрослым мужчиной, который вроде бы проявил к ней интерес, но за рамки дружеского общения не выходит. Возможно, пока? Или относится к ней, как к ребенку? Это Динку не задевало, а радовало. В последнее время так хотелось, чтобы о ней позаботились, пригрели, накормили и сказали что-то ласковое. Никакой бешеной страсти к Родиону она не чувствовала. Даже влюбленность – едва ли. Просто хорошо, что он рядом.

Вот и сейчас набрала его номер и спросила, свободен ли он вечером. Он не скрывал своей радости, когда слышал ее голос, и когда она звонила сама. Динке плевать, расценивает он это как интерес к его персоне или повод убежать из дома. Одно совершенно не мешает другому. Понравились друг другу, тихо-спокойно, - как говорила Янка об одном человеке, к которому прикипела в последнее время. Ему тридцать пять, он тренер в каскадерском клубе. Разведен, сыну одиннадцать. Бывшая жена – риэлтор и, видимо, такой чудо-муж ей не пара. А Яна оценила. Казалось бы, похожая ситуация, но все-таки радует, что Родька не был женат и детей у него нет. Быть вторым номером и налаживать с кем-либо контакт ей не хотелось. С детьми всегда тяжело: Динка не представляла, как с ними ладить, о чем говорить и нисколько не тянулась к ним. Племянница ей не докучала. В два года она уже проявляла буйный характер и никого не слушала, но Динина закрытая дверь оставалась неприкосновенной, в чем-то опасной зоной, в которую она боялась вступить, а вступив, смущалась и норовила скорее уйти.

Взяв деньги, плеер и мобильник, Дина вышла из комнаты. Она не любила уходить в присутствии сестры, потому что красивой, но разведенной женщине, скорее всего, неприятно наблюдать, как ее неказистая сродница «устраивает личную жизнь». О чисто дружеском общении можно даже не заикаться - никто не верил. Как-то богатая и видная сокурсница сказала ей, что познакомилась с мужчиной, которой заинтересовался ею как личностью.

- Представляешь, такого раньше не было. С ним интересно поговорить, он не смотрит на меня как на сексуальный объект, просто по-человечески общается.

ВАЛЕРИЯ

1.

Лера вернулась в отчий дом в мае, после шести лет совместной жизни с мужем. Точнее, мужем он стал полтора года назад, незадолго до рождения дочери. Саша долго руки и сердца не предлагал – вроде как все очевидно: купил квартиру, живем, кому нужен штамп?

Саша - одинокий волк по натуре и метался из крайности в крайность. Первый год после рождения дочки прошел спокойно, потом Лера забеременела второй раз, а Саша ударился в загул и опять начал межеваться. Промозглым ноябрьским вечером Лера позвонила родителям и сказала, что у нее началось кровотечение. Родители прыгнули в машину и поехали к ней, ибо мужа дома не было, и дозвониться ему Лера не смогла. Ее положили в больницу, постановили аномальное развитие ребенка. Саша вдруг образумился, забрал полуторагодовалую дочку у родителей, сам стал за ней ухаживать, ездил к Лере в больницу, покупал все необходимое. Какое-то время спустя на него опять накатило, и он написал жене смску, что устал от семейной жизни.

Ребенка заставили родиться на три месяца раньше, потому что Лера была на грани смерти. Только через полгода после этого в нашей стране появились аппараты, позволяющие выхаживать недоношенных малышей. После всего пережитого Лера написала сестре сообщение:

«Динуль, не получилось у меня тельца родить».

Уже ведь ждали коллегу по зодиаку, смеялись, имя заготовили – как у прадеда, героя войны. Но не сложилось.

Потом было возращение домой и пьяный муж под Рождество. Фонарь под глазом и решение в очередной раз расстаться навсегда. Сашины загулы и Лерина депрессия. Если бы ни Златка, наверное, и родители бы не почесались приютить ее «на недельку» - сама виновата, выбрала такого идиота. А стоило уйти «на недельку» -  идиот подал на развод и выписал жену и квартиры.

Дома приняли неважно – у мамы была своя комната, где она могла спокойно читать и вязать, а тут пришлось уступить ее дочери и внучке, перебраться к папе в зал, где он смотрел телевизор до двух ночи. Младшую дочь никто не трогал - с ее графиком подселение невозможно. Устаканившаяся и удобная жизнь сломалась окончательно. Все лето Лера бегала по юристам, узнавала, чем ей грозит кредит мужа, оформленный на ее имя, выписка из квартиры, развод и прочее.

В октябре Саша подал на Леру в суд – якобы она ему с дочкой видеться на разрешает. Села печатать встречный иск за компьютер сестры и первое время не знала, с чего начать. Дина говорила, что ей запись всегда давалась легко и очищала голову от ненужных мыслей, помогала во многом разобраться, но Лера после всех нестроений не могла связать двух слов.

- Как правильно: возражение на исковое заявление или еще как? – спросила она, когда сестра появилась в комнате.

- Не знаю, - развела руками Дина, - вроде иначе и не скажешь…

- Послушай: Я, Анахоретова Валерия Алексеевна, не чиню препятствий моему мужу, Самойлову А.П., в общении с нашей дочерью, Самойловой З.А. Все дни их свиданий у меня строго и честно зафиксированы. Возражаю лишь против того, чтобы Самойлов А.П. приезжал в любое удобное для него время без согласования со мной. Считаю также, что Самойлов А.П. не может забирать двухлетнего ребенка на выходные, т.к. не имею никакого понятия о фактическом месте проживания моего мужа и полностью не доверяю этому человеку, на что у меня есть множество веских причин, появившихся за последние годы совместной жизни. Нормально?

- Вроде…

Телега так и осталась жить в компьютере сестры:

 «Самойлов А.П. сам настаивал на прекращении семейных отношений, мотивировав это тем, что не создан для семьи и совершил ошибку, заведя ее, что он - свободный человек и никому ничего не должен. На мои уговоры попытаться сохранить семью ради дочери он отвечал, что ему надо «сначала встать на ноги, а потом устраивать СВОЮ ЛИЧНУЮ ЖИЗНЬ» и главное, что у ребенка есть отец в принципе, неважно, что он с ним не живет и не участвует в его повседневной жизни. После моего ухода к родителям муж не появлялся и не интересовался нами неделю, а через 3 дня после ухода написал сообщение, что свою квартиру собирается продавать, чтобы я вдруг не решила вернуться. Всю мебель, холодильник, газовую плиту он из квартиры вывез и сказал мне, что живет в другом месте – где, меня не касается.

Во время нашей совместной жизни Самойлов А.П., когда я просила его побыть с дочерью, мог запросто отлучаться в магазин за пивом, оставляя маленького ребенка одного. Практически все выходные и праздничные дни мой муж пьянствовал, часто не приходил ночевать, посещал ночные дискотеки  и постоянно лгал. Говоря, что весь в работе и на семью не хватает времени, он не стеснялся мне заявлять, что у человека должна быть отдушина, и для него это - общение с малолетними подругами, на что всегда находил время. Часто приходил домой под воздействием травы или алкоголя, вел себя неадекватно. В нашем доме, где жил ребенок, я обнаруживала различные следы пребывания особ женского пола. Последние две недели перед моим уходом Самойлов А.П. приезжал домой после 24.00 только переночевать и уезжал, когда дочь еще спала.

На мои просьбы по улучшению быта и условий проживания для дочери  муж отвечал отказом из-за отсутствия средств. При этом Самойлов А.П. еще до рождения ребенка взял на мое имя кредит, который перестал выплачивать сразу после того, как выжил нас из дома (он не выплачивается до сих пор, и долг растет).

  В декабре прошлого года, «благодаря» моему мужу, на фоне нервного и физического истощения, непонятной инфекции и отсутствия помощи в воспитании грудного ребенка со стороны мужа у меня случились преждевременные роды на 22 неделе беременности. Уже тогда, когда я носила второго (желанного обоими) ребенка, Самойлов А.П. сказал, что не готов к семейной жизни, периодически не приходил домой. На фоне этого случилось первое сильное кровотечение (я дома находилась одна с малышом 1 года 4 месяцев), и муж не отвечал на мои беспрерывные звонки, а мне нужна была срочная госпитализация. Позже, когда я лежала на сохранении в больнице, он позвонил мне и долго говорил о том, что не готов к роли семьянина, что свобода важнее, а я – ошибка его молодости (женился А.П. в возрасте 32х лет) и т.п. Через несколько минут после этого разговора, оставив меня в слезах и отчаянии, он написал сообщение, что я – единственная женщина в его жизни. Считаю, что у Самойлова А.П. налицо явные психические расстройства. В тот период он пробыл с ребенком всего неделю (в больнице я пролежала больше месяца), и дочь забрали  мои родители.

СКАЗКИ

Родион как-то поинтересовался, не пробовала ли Дина пристроить свое творчество. Он бы не удивился, услышав отрицательный ответ – она настолько лишена честолюбия, что в это с трудом верилось. До знакомства с ней он был твердо уверен, что таких людей не бывает – они либо перемолоты колесом истории, либо изначальны были героями сказок.

Однако ответ на вопрос не был ни отрицательным, ни положительным. В газете, где Динка проходит практику, есть творческая колонка – туда Динка пыталась протащить свои «почеркушки». Редакторы, ознакомившись с ними, признали, что написано талантливо, но для широкого круга читателей не подходят. Вот если что-нибудь о любви… счастливой, разумеется! История интересного знакомства и его положительный результат. Все это было в «Спирали», но, во-первых, ее объемы зашкаливали газету, во вторых кроме интересного знакомства и положительного результата в Дининой сказке было много боли и горечи, которая положительный результат почти съедает.

Позапрошлым летом Динин отец поехал в Анапу со старыми друзьями. Разумеется, зашел разговор о детях. Папа не мог не похвастаться творческим потенциалом дочери - в его понимании порыв достоин уважения. Друг отца, знавший Дину с детства – дядя Саша – предложил показать ее творчество знакомому издателю. Вернувшись из Анапы, отец сообщил об этом Дине. Ее эта весть почти не взволновала. Она отобрала листов десять стихов – по ее мнению лучших – и отдала папе. Он отвез дяде Саше, а тот, в свою очередь, передал издателю по фамилии Серебров.

Как-то, идя из своей комнаты на кухню, Дина услышала разговор родителей:

- Сначала вообще ничего не понял – набор слов!

- Но она-то понимает, для нее это важно, - осторожно ответила мама.

- Только после десятого прочтения что-то начинает доходить.

Открыто дочери он сказал следующее: никогда не догадаешься, что это писала девятнадцатилетняя девушка. Серебров впал в транс и как водится, посоветовал переставить слова, чтобы рифма была отчетливее и проч. От него же приплыли два сборника стихов местно чтимых поэтов: Кудрявцева и Карташова. Первый преподавал искусствоведение в Динином институте, о чем она случайно узнала от сокурсников, а второй - отец ее одногруппницы. Кудрявцев был известен своей женой, читавшей курс по выбору. Стихи простенькие, книжка похожа на сотни, напечатанных в институте брошюр. С портрета на Динку смотрел сытый, довольный собой мужчина с тремя подбородками, которому ни за что не дашь тридцати пяти. Однако стоило Динке принести сборник в универ, сокурсники перехватили поэзию с неожиданным рвением и даже зачитывали на семинаре. Дина ошарашено молчала. Значит, вот какие стихи популярны в народе: «в платье что толку – позволь, уберу?» Сборник ей вернули помятый и засаленный.

Карташов произвел более приятное впечатление. Он еще и художник, поэтому сборник оформлял сам. На фотографии длинноволосый мужчина с усами и отрешенным, устремленным в небо взором. Этот не тянул на свои пятьдесят.

Однажды папа сказал, что Серебров хочет пообщаться с Диной лично. Когда выяснилось, что того же хотят и Кудрявцев с Карташовым, а возможно и дядя Саша (а следовательно, без папы тоже не обойдется, что с одной стороны успокаивает, с другой - сковывает). Но этой встрече не суждено было состояться: Серебров то сына женил, то сам разводился, а потом тихо заглох. Дядя Саша предлагал напомнить о себе, поторопить, но Динка не хотела. Она и печататься-то не хотела – это он с чего-то решил, что реализация окрылит ребенка. Писать, учась на журфаке, естественно, а вот быть поэтом – не очень. Динка никогда не говорила сокурсникам о стихах, но они видели, как она пишет на лекциях. На английском она иногда делала стихотворные переводы, но никогда не печаталась в студенческой газете, не читала своих стихов на сабантуях и даже на семинарах, когда речь заходила о стихоплетстве. Но, тем не менее, все знали.

Прозу Серебров тоже читал. Со временем Динка начала писать сюжетные вещи и созданные ею персонажи становились лучшими друзьями. В масштабном творчестве она делала первые шаги, а значит, все интересное впереди.

- Проза у нее, конечно, сильнее, - сказал он отцу.

Дина при этом разговоре не присутствовала – она так и не увидела ни Сереброва, ни Кудрявцева, ни Карташова. Со слов отца: Серебров поинтересовался, почему у вас такая необычная дочь – вроде вы простой колхозник… папа и сам недоумевал, поэтому ничего объяснить не смог.

На душе стало спокойней, когда появился Родион. Конечно, институт и дом никуда не делись, жизнь не перевернулась с ног на голову, но стала восприниматься иначе. Динка порой с ужасом думала, как жила бы сейчас без него, что творилось бы с ней, продолжай она торчать в опостылевшей комнате, особенно, если работа над очередным шедевром тормозилась. Закрытая дверь и включенная музыка, ты, переполненный душевным дерьмом, злостью и творческой энергией, печатаешь, как одержимый и не замечешь полета времени. А если замечаешь… мучительно болит желудок, потому что выйти на кухню – значит столкнуться с теми, кого не хочешь видеть. Голод не так страшен, как жажда. А еще страшнее внешний мир, который не хватает сил выключить, потому твой внутренний либо затих, либо опустел. Такое бывает с каждым, правда часто это накручивает лень, успокоенность после завершения рассказа и страх перед началом нового.

Динка заметила, что после написания чего-то она не может сразу приняться за следующее – надо какое-то время привыкнуть к мысли о завершенности, переварить впечатления, настроиться на новый лад, подружиться с персонажами. Родион этому не мешал – он лишь способствовал разжижению созидательной злости. Теперь вместо того, чтобы запереться с четырех стенах и выплевывать из души негатив словами, она звонила ему, если он еще не успевал позвонить ей. Он приезжал или они встречались в городе и проводили вечер вместе. Она не вываливала на него свои проблемы и редко рассказывала о случившемся – когда он появлялся, в этом уже не было потребности. Достаточно просто быть рядом и помнить о том, что когда она вернется домой, все уже лягут спать.

ПИСЬМО

1.

Наталья Сергеевна всегда любила уединение. Вероятно, этим она пошла в отца, хотя и мать никогда не скучала в собственном обществе. Смотрела сериалы, читала книги, начищала квартиру. Однако дочь и мужа она считала дундуками. Им далеко не так легко давалось общение, и они оба неохотно шли на контакт.

- Хорошо тебе живется! – говорил отец матери о ее коммуникабельности, особенно после выпитого.

Отца Натальи Сергеевны, Дининого деда все запомнили, как человека исключительной доброты, безотказного, нескандального и интеллигентного. Никто никогда не слышал от него грубого слова или даже ответа на такие слова. А когда напивался, весь дом дрожал. Тогда он выпускал демонов и громко беседовал с ними на кухне. Полночи сидел пьяный и говорил примерно следующее:

- А ты что смотришь? А? вот, получи! – полетела табуретка, опрокинулся стол.

Только теперь она поняла, что это были не воображаемые собеседники, и не белая горячка, а самые настоящие бесы, которых он видел и с которыми разговаривал.

Отцу было проще выражать мысли письменно. После его смерти мать сожгла его мемуары, а те, что выжили, бередили сердце Натальи Сергеевны, но она время от времени к ним возвращалась. Возможно, эту писательскую отдушину унаследовала и младшая дочь. Как можно так структурировано и четко выражать мысли на бумаге – устно-то ничего не соберешь!

- Устно и не соберешь, - отшучивалась Динка, - а на бумаге получается.

Наверное, в третий раз Наталья Сергеевна перечитывала «Письмо сестре», написанное Диной. Разумеется, это ни в коем случае не предназначалось старшей дочери, хотя неплохо было бы Лере такое почитать! Глядишь, на многое иначе посмотрела бы. Динка написала его для себя, чтобы сердце успокоить и поделилась им с матерью. Та – с отцом, а потом и с крестной девочек. Не просто, чтобы погордиться младшей дочерью, а чтобы дать ей исчерпывающее представление о поведении старшей – Наталья Сергеевна была уверена, она своими эмоциональными рассказами не доносит и сотой доли того, что удалось ухватить Динке.

Письмо занимало три листа, но самое важное для себя и для подруг Наталья Сергеевна выделила карандашом:

«Кто-то в детстве не мог поладить со старшим братом или сестрой, но, повзрослев, они становились настоящими братьями или сестрами. Мы стали совершенно разными, с разным мировоззрением и разными приоритетами.

Вот чего я не могла понять и почему собственно злилась – ты написала письмо маме после того, как вы с ней легко поцапались (легко – это слово мамы). Письмо лежало на столе с вызывающей подписью «маме лично». Да никто, включая ее саму, этого читать не хотел. Я понимаю, тебе стало легче, когда ты написала это письмо, но неужели надо было давать его маме, пусть даже ей оно адресовано? Вот несколько мыслей по этому поводу:

У тебя есть неоспоримые преимущества при ведении дискуссии: ты все умеешь обернуть в свою пользу, а реплики оппонентов – им во вред. В итоге мы все сволочи, а ты бедная и несчастная, никто тебе не любит, и всех ты раздражаешь, мы только и делаем, что наезжаем. Но порой мне кажется, что ты бегаешь по кругу – раздражаю, не любите, раздражаю, достала… или так: машина, квартира, Саша, машина, квартира, хороший муж… ты захлопнулась в самой себе и не хочешь разобраться в хламе души. Или заглянуть за этот замкнутый круг и продолжить в целом неглупые мысли. Ну да, раздражаешь, но ведь не просто потому, что ты есть, а по иным причинам. Конечно, проще обвинять весь мир в своих грехах и закидывать «сволочей» слезными письмами.

Что меня в тебе раздражает? Во-первых, твое неумение сидеть на месте, но не в плане энергичности, а в плане неприкаянности.

Во-вторых, манера замечать свои недостатки в других. Пришло же в голову сказать маме, чтобы она меньше орала на твою дочь, а сама орешь постоянно!

В-третьих, твое умение вести дискуссию, но о нем я упоминала выше, тут все понятно. Пора бы научиться говорить - доносить до собеседника свои мысли, а не писать письма, когда через три часа после ссоры осенит. Это выглядит смешно и глупо».

Все хвалили Дину и прочили ей блестящую карьеру журналиста. Надо признать, Наталья Сергеевна не слишком старалась прятать эти листы от старшей дочери – в глубине души ей даже хотелось, чтобы Лера «случайно» на них наткнулась. Может, хоть что-то в голове прояснится.

 2.

После отмечания в редакции Дина составила Яне компанию в шопинге – та надумала купить длинное пальто, решив, что оно удобнее куртки: не надо надевать колготки под джинсы, а если повезет с капюшоном, и о шапке можно забыть. Самой Динке ничего в магазине не нужно, и она с тоской разглядывала разномастные вешалки огромного сток-центра. Яна выловила какое-то ситечко – в Мишкину квартиру, у него ведь ничего нет. И умиляла, и раздражала эта манера обустраивать чужое жилье. Примерив темно-синий кардиган от нечего делать, Динка его купила – в кои-то веки все по фигуре. Вещь универсальная, и в пир, и в мир. И стоит недорого. Яна так зашопилась, что забыла о времени, и наскоро оторвав этикетки от нового пальто, надела его и засобиралась к остановке.

ВДВОЕМ

1.

За окном валил снег, и выл ветер. Родион признался, что не хочет думать о том, как отвезет Дину и вернется в пустой дом.

- Малыш, позвони маме и скажи, что останешься со мной. Ты нужна мне больше, чем там.

- Ох и мастер ты на уши приседать! – какая девушка не мечтает услышать такие слова? Ты нужна мне, ты нужна мне… какой-то Лерин ухажер записал для нее кассету с фрагментами песен русских рокеров и именно эта цитата БГ пропевалась раз десять. Лера не оценила. Ей больше нравились цветы и мягкие игрушки.

- Да ну, этот Олег… так, можно сказать, не мужчина. Мы с ним много общались, проходили весь проспект порой и трепались.

Интересно, каким должен быть для Леры мужчина? После случая с Сашей, Дина сомневалась, что сестра вообще-то их встречала на своем извилистом пути.

Динка достала мобильник. Впервые приходилось говорить маме такое. До сих пор не ночевала дома только раз, когда осталась в лесу на дне рождения Яны. И то пришла в пять утра, когда все ей наскучило. Она никогда не ночевала у подруг и они у нее. Собственно у нее и негде, и домашних не хотелось смущать. Лерины подруги находили место. Еще мелкой Дине приходилось тогда переселяться в гостиную. Маме не нравились эти ночевки, но Лера не интересовалась. Мама не любила в доме посторонних и всегда чувствовала себя некомфортно, натыкаясь на чужака в ванной и на кухне. Да еще в ночной рубашке. Лера и подруг из института привозила на обед. Пять девчонок убирали кастрюлю супа, которую мама варила для семьи на пару дней. Девчонки иногородние и простые, от бесплатных обедов не отказывались, пока папа не озверел и не поговорил с дочерью. А уж про ночевки Леры вне дома и говорить нечего: домашних телефонов не было, и мама не ведала, где носило ее чадо. После такой закалки на Динины отлучки никто внимания не обращал.

- Мамуль, привет! Я у Родиона останусь, завтра приду, не волнуйся, - отчеканила в трубку Динка, - да, все в порядке. Поспи сегодня у меня. Ага, пока.

- Видишь, сплошная польза! А ты ломаешься…

Дина махнула рукой.

- Да знаю я, что никому в этом доме не нужна. Хоть умри завтра – одной проблемой меньше. А уж Лера наверняка обрадуется.

Родион покачал головой и укоризненно посмотрел на Дину.

- Папа как-то наехал на нее, что она цветы пересаживает на обеденном столе, всю кухню заняла, не пройти, не проехать. Так она сразу вспомнила, что я полдня сплю, и никто мне слова не сказал и вообще я такая и разэтакая.

- А папа?

- Ответил, что Динка не посреди прихожей спит и никому не мешает.

* * *

Они вместе готовили ужин и ели его, сидя на полу в гостиной, смотря «Планету» Гришковца. Родион даже не знал о моноспектаклях, хотя Дина подозревала, что это изобретение Гришковца и никто кроме него их не играл. «Планета» обнаружилась на Янином компе, когда Дина заходила к подруге за рецензией на роман. Дело было в начале марта. Дина тогда проходила первую практику и, вернувшись из редакции, сразу пошла к подруге. Яна сидела дома одна, на половине брата. Электронно-лучевой монитор на табуретке, системный блок на полу. Кроме ковра и стенки в комнате ничего не было. Девчонки сидели перед монитором, пили пустой чай и болтали.  Дина даже не помнила, за какими разговорами засиделась у Янки до сумерек.

- Интересно, что тут у Лехи… - подруга рылась в компе, сидя перед табуреткой в позе лотоса, - Евгений Гришковец, «Планета»…

Она включила, прокрутила сразу на середину, наткнулась на монолог о том, кому бы заплатить, чтобы жить не в восемнадцатом февраля, а в восемнадцатом апреля. Там и оставила. Досмотрели до конца и остались довольны. Спектакль «Как я съел собаку» они с девчонками смотрели вместе, в одной из недавних воскресений у Динки. И ей сразу всем захотелось поделиться с Родионом.

Макароны, смешанные с корейской морковкой, красное вино и овощной салат составляли их скудный ужин, но выглядели почти празднично. Спектакль светлый, теплый, уютный. Динка чувствовала и даже знала наверняка, какие эпизоды Родиона затрагивают, какие, можно сказать, о нем.

- Не знаю, на счет этих посиделок в клубах, первых встречных тетках, сразу в постель, а потом отвращение к самому себе… не понимаю, - говорила Яна, когда этой весной Дина провожала ее домой. Сначала провожали Ксюшу, а потом гуляли по району, не торопясь расходиться. О них родители не волновались, и погода была дивная, - а Лехе это близко. Он понимает. Если отвращение почти гарантировано, и ты об этом знаешь – зачем наступаешь на грабли?

На это Динке нечего было ответить, она сама не понимала.

- Так запросто люди играют с этим и от себя отмахиваются. А мне кажется, переступи порог, и такая броня с тебя слетит…

Дина, поразмышляв на досуге, согласилась с Яной. Видимо, люди, давно переступившие порог и не предавшие этому значения, забыли, как ощущается броня. И остались беззащитными перед грязью мира, перед его цинизмом и своей новой сущностью, с которой стал срастаться грех. Хотя, об этом понятии говорить не принято в современном обществе.

Леха старше Янки на одиннадцать лет. Все-таки пока это еще много. Леха считал свою сестру и ее подружек детьми, оторванными от мира и отравленными заскорузлыми ценностями. Его сентенции вроде: лучше бы ты свою женскую сущность употребила на привлечение противоположного пола или надо общаться, встречаться, набираться опыта, давали ясное понятие о его системе ценностей, если таковая вообще была. Христианство он «перерос», ударяясь то в буддизм, то в психологию, то в эзотерические практики и двигал им простой интерес: как денег заработать, но чтоб не на дядю батрачить. Яна и ее заскорузлые подруги считали поколение семидесятников потерянным, потому что жило оно как начерно: ни семьи, ни работы, ни системы ценностей, одни амбиции и гедонизм. Они отвергли опыт поколений, но где набраться нового и что взять за ориентир, так и не решили. Без царя в голове, без земли под ногами. И еще берутся учить, давать советы. Руины их жизней младшие сестры наблюдают каждый день, а потому не торопятся советам следовать.