Прыжки с хромоножкой - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Елена Аренко (самиздат)

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой традиционно всё и начинается.

ПРЫЖКИ С ХРОМОНОЖКОЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой традиционно всё и начинается.

1.1

Девушка была вся какая-то серая, и если бы она не села на мое место, я бы еще долгое время не заметил, что у нас в группе появилась новенькая.

Я всегда приходил на занятия с опозданием, преподаватели уже успели привыкнуть к этой моей особенности и не заостряли внимания на моей замечательной персоне, тихонько пробиравшейся между сокурсников. Вот и сейчас я виновато улыбнулся Катерине Афанасьевне, и бочком стал красться к окну на свое любимое обжитое место в аудитории, на которое заявил свое право еще с первого курса. То обстоятельство, что оно занято, меня немного выбило из колеи. Наверное, я застыл с глупым видом, потому что Катерина Афанасьевна нелюбезно спросила, долго ли я намерен торчать столбом посреди аудитории. Новенькая оторвала глаза от конспекта и смерила меня равнодушным ледяным взглядом. Я нахмурился и сел за соседний стол.

Надо сказать, что наш Семиреченский Университет располагается в двух отдельно стоящих зданиях: новом четырехкорпусном с шикарным внутренним двором и фонтаном и старом помещичьем с небольшим садом, где теперь устроили маленькую летнюю кафешку для студентов. Новое здание до конца не достроено, поэтому один из шести факультетов временно базируется в усадьбе (так между собой называли это зданьице мы, студенты-филологи, поскольку досталось оно филологическому факультету). Для учебного заведения усадьба явно тесновата, всего пять аудиторий по одной на каждый курс, университетский краеведческий музей, библиотека, вполне приличная столовая и маленькая, разделенная тонкими перегородками комнатушка, вмещающая преподавателей трех кафедр. Впрочем, для районного учебного заведения не плохо. Мы не жалуемся.

Катерина Афанасьевна (в узких кругах – Бушка, потому что носила фамилию – Бушко) сегодня решила не простить мне опоздания и после лекции отчитала меня при всем честном народе. Обидно мне не было, я выстоял положенное время с виновато перекошенным лицом и глазами, уткнутыми в старый паркет, после чего правдоподобно раскаялся и извинился. Но Бушка еще и собрала для проверки все тетради с конспектами, что в недалеком будущем сулило для меня определенные неприятности.

Из-за этой задержки я опять опоздал сесть на свое любимое место на следующей паре. Вот это уже начало меня раздражать, и я непременно бы сказал об этом новенькой, но меня отвлек Женька, редактор университетской газеты «Студенческий вестник», и опять стал требовать с меня статью для еженедельного выпуска. Ах, да… я же не сказал, что я еще считаюсь одним самых перспективных и талантливых студентов, и Женька был очень рад, что я согласился работать в штате газеты, по его словам ставшей на порядок лучше от моих статей. Короче говоря, ни в этот день, ни в оставшиеся четыре дня этой учебной недели на своё любимое место я не попал. Вроде бы мелочь, если не знать, что рядом с ним у меня за два предыдущих года был оборудован тайничок, где я периодически прятал множество полезных вещей: от конфет и запасных шариковых ручек до шпаргалок. Да и место было тактически удобным, с него я обозревал всю аудиторию, да и круглый год от окна падал прекрасный свет, да и чего врать – вид из окна также был недурен и скрасил мне не одну скучную лекцию. Поэтому сложившуюся порочную практику следовало коренным образом менять.

В понедельник я совершил то, что не удавалось мне на протяжении всего моего обучения – я пришел на лекцию заранее. Не просто вовремя, а на полчаса раньше. И торжествующе сел на свое место, первым делом доложив в тайник сложенные хитрой гармошкой шпаргалки к завтрашним тестам. Очень удивил своим ранним приходом всех от уборщицы до однокурсников. Впрочем, новенькая сегодня вообще не пришла на занятия. Во вторник я опять пришел рано, и прямо у порога мысленно выругался, так как бесцветная девица опять успела занять мое место. Я совершенно обозлился (к тестам я не готовился, понадеявшись на шпаргалку), поэтому подошел к ней и попросил пустить меня на мой законный стул. Она вяло и близоруко посмотрела на меня и трогательным голосом, так несоответствующим наглости в глазах, сказала: «Извините, но мне здесь так удобно». Я сказал, что мне там удобно ничуть не меньше. И семнадцать пар глаз (включая вошедшую Катерину Афанасьевну и моего лучшего друга Юрку) посмотрели на меня с таким укором, что мне пришлось опять сесть на другое место. И оттуда я видел, как вредная девица нащупала проем между столом и подоконником, и извлекла на божий свет карамельку, которую положила в карман. Мою, между прочим, карамельку, в свой карман. После тестов, которые я несомненно завалил, Юрка мне сказал:

- Ну чего ты к ней пристал? Пусть там сидит, там пространства больше.

- А мне пространство не нужно? Я выше ее сантиметров на тридцать.

- Я не пойму, ты такой принципиальный или такой гадкий? С ее ногой здесь вообще не уместишься. – И, глядя на мое непонимающее лицо, спросил, - Так ты что ничего не заметил?

Видимо лицо у меня потупело окончательно, так как Юрка перестал сердиться, и рассказал мне сплетню про новенькую. Оказалось, моя соперница была хромой, как донесла женская разведка – после аварии, в которой погибли почти все ее родственники, после выздоровления перевелась в наш университет, здесь она жила у злой тети, которая не разрешала ей по вечерам даже выходить на улицу. Да уж. Теперь слава о моей жестокосердности разнесется не только по всей усадьбе, но и по всему университету, так как я, как уже говорил, личность весьма заметная.

Все отправились на осенний воздух перед предстоящей сдвоенной парой по зарубежке, и теперь я сам заметил, что моя визави действительно хромает. Ее левая нога практически не сгибалась в колене, и она по-утиному смешно переваливалась. В обычной ситуации это вызвало бы у меня жалость, но после ее поведения на прошедшей паре, появилось только злорадство.

1.2

В восемь вечера пришел отец, уставший, но какой-то взволнованный. Я показал ему статью, рассчитывая на заслуженную похвалу, но не дождался. Отец прочитал ее два раза, после чего резюмировал, что для выбранной темы у меня слишком мало конкретики. И посоветовал посетить библиотеку. Я не слишком расстроился, ибо считал, что он не прав. И уже хотел вступить в дискуссию, но отец попросил меня сходить вместе с ним по одному адресу по поводу выкупа монеты. Я не хотел, потому как совершенно равнодушен к увлечению отца. Но все его просьбы весьма похожи на приказы. Стоит ли удивляться, что я согласился?

Дом, где нам предстояло договариваться о покупке неких двух французских франков на которых написано «Франция» (сплошная тавтология, но отец просто впадал в блаженство), был в одном из старых районов нашего городка. Древний двухэтажный дом, выкрашенный сто лет назад в розовый цвет, а теперь порядком облезший и до самой крыши заросший диким кислым виноградом, замков и домофонов не имел, и мы беспрепятственно поднялись на второй этаж, где на лестничной площадке располагалась только одна квартира с гордым номером «1». Нас встретила полная нарядная женщина с модельно подстриженными белокурыми волосами.

- Марта Ивановна? – мой отец осведомился в своей грубоватой манере. Женщина не обидевшись, уточнила, по какому поводу мы пришли, и пригласила в квартиру. Их деловитость и холодность довольно быстро растаяли по мере того, как они разговорились о предмете своего увлечения.

- Не смотря на то, что это не единственный экземпляр в моей коллекции, я не стала бы его продавать, если бы не острая необходимость в деньгах. Так банально и так жестоко, – щебетала она. Отец пожелал осмотреть всю ее коллекцию, а я заскучал. К стыду признаюсь, что меня изо всех существовавших и существующих денег мира интересуют только те, которые имеют хождение сейчас, да и те я предпочитаю тратить, а не собирать. В прочем, Марта Ивановна заметила мое состояние, и любезно предложила осмотреть дом, ходить везде, где пожелаю. Также сообщила, что скоро вернется ее родственница, которая составит мне достойную компанию и развлечет меня. Я поблагодарил и пошел бродить по квартире.

Данное жилище очень мне напомнило наш краеведческий музей – столько уж тут было собрано всяких облезлых горшков и чашек. Попадались и картины, статуэтки. Но сходство с музеем было и в том, что почти все жилые комнаты (а я насчитал их пять!) были сквозные и не имели дверей. Ну кроме одной запертой (видимо спальни хозяйки). В одной из таких комнат я обнаружил ширму, и, разумеется, заглянул. Это было, так сказать, спальное место: низкая софа, тумбочка, журнальный столик, на столике – ноутбук, который меня очень заинтересовал, поскольку разительно отличался ото всей обстановки. Я прислушался, не идет ли кто, но до меня донеслось только незнакомое слово «аурихалк», сказанное моим отцом. Я вздохнул и шагнул за ширму.

То обстоятельство, что кто-то пришел, и теперь меня зовут пить чай, дошло до меня не сразу. Я тупо пялился на зеленоватый экран, мои очаровательные карие глаза, наверное, были совершенно навыкате, пока я бегло проглядывал козявки букв. Тело было в ступоре, но разум будущего великого журналиста мне не отказал в трудную минуту: я понял сразу, что смотрю работу своего конкурента – хромоножки Ильченко, а также то, что эта работа полна того самого, чего не хватало моей – конкретики.

Меня позвали в третий или в четвертый раз. Я дернулся, выскочил из-за ширмы, горным козлом поскакал на зов. Так и есть: в просторном зале стояла Хромоножка, держа в руке плетеную вазу с кексами и песочными колечками.

- Владочка, познакомься, это сын нашего дорогого гостя … - Марта Ивановна запнулась, так как не удосужилась запомнить как меня зовут.

- Мы знакомы, тетя Марта, - зловеще прохрипела Хромоножка, вероятно вспомнив о включенном ноутбуке. Я же широко и приветливо (как смог) улыбнулся.

- Да, Марта Ивановна, мы однокурсники, – и как бы между прочим добавил, делая вид, что был отнюдь не там, где думает Влада, - Какие у вас замечательные картины на шелке. Стоял, смотрел, и не мог оторваться.

Женщина лукаво засмеялась, и призналась, что это еще одно ее увлечение.

Когда, наконец, мы попали домой, я был в ужасном смятении. Конечно, она писала гораздо хуже. У нее не было ни моей легкости, ни остроумия, но у нее была тема. Не просто тема, а ТЕМА! Которую она понимала, развивала, и подводила к какому-то итогу. Каюсь, я не люблю истории. Она мне крайне мало интересна. Я всегда писал сам, и никогда не проводил исторических параллелей (хотя бы потому, что не знал их). Это была моя особенность, и я был ей горд и доволен. Но сама мысль, что весь мой талант окажется на втором месте после банального знания предмета…. И я решился на несвойственный для меня шаг: я действительно решил посетить библиотеку.

Только не нужно думать, что я этакий самодовольный тип, выезжавший на зачетах и экзаменах исключительно за счет личной привлекательности, и ни разу в жизни не посетивший этот кладезь премудрости. Бывал я там. И довольно часто. Но уж никак не для такого дела.

1.3

На следующий день, стоя у каталожных ящиков, я мучительно раздумывал с чего бы мне начать. И уже моя левая рука потянулась было к ящику с буквой «В» (какая разница, если ищешь наугад?), как правый глаз через стеклянную дверь усек, что в читальном зале находится Хромоножка. Она была какая-то взъерошенная, заинтересованная, и все чертила полоски на тетрадном листе. Глаза блестели, губы что-то шептали, движения стали плавными и нервными. Я даже залюбовался невольно. И как только она сдала книжку, я немедля подошел к библиотекарше и попросил эту же. Ведьма в очках спросила какую. Я, сгорая от нетерпения, сказал: «Ну, вот которую только что девушка сдала». Она взглянула на меня как на врага и протянула пустой бланк: «Заполняйте требование». Я слегка растерялся и даже немного расстроился. Но тут ведьма подобрела, и дала мне книжку просто так, сопроводив свой благой жест следующим стандартным напутствием: «На страницах не писать, из зала не выносить». Моя благодарная улыбка могла бы осветить нашу привокзальную площадь.

Искомая книга оказалась ничем иным как каталогом нашего же краеведческого музея, изданным пять лет назад. Внимательно присмотревшись, я увидел маленькую закладку - обрывок конфетного фантика (мимоходом обратил внимание, что именно такие конфеты я прятал последний раз в своём тайнике). Открыл со всеми предосторожностями, и, собственно говоря, ничего интересного не увидел. Во весь разворот была черно-белая фотография глиняного горшка украшенного незамысловатым узором с палочками и завитушками. Я бы даже сказал – половины горшка, поскольку состояние у посудины было не очень. Внизу снимка имелось пояснение, что это работа неизвестного мастера восемнадцатого века. Ну и что ее здесь заинтересовало? Полгоршка как полгоршка. Жаль, что не удалось толком прочитать статью Хромоножки, возможно, мне стало бы яснее, причем тут эти полгоршка.

Между тем народ в читальном зале заторопился на занятия. И я заторопился тоже, поскольку мою группу ждала Бушка с результатами теста. Проходя мимо музея, я увидел Хромоножку возле одного из стеллажей. Она стояла, неуклюже удерживая раскрытую тетрадь на стопке книг, и вертела головой, поочередно смотря то в тетрадь, то на полку стеллажа. Меня это заинтриговало. Как только она вышла, я незаметно прошел туда же, и опять был несколько разочарован. Куда именно она смотрела? Знакомого полгоршка здесь не было. Был, правда, один похожий, только целый, да еще четыре плоские миски. И я уже совсем было решил идти в аудиторию, как мое внимание привлек этот целый горшок. Я смотрел на него, и не мог понять, что в нем такого необычного… Рисунок! Точно – рисунок как на полгоршке в старом каталоге! Или нет? Просто делал один мастер, и поэтому похожий рисунок? Я побежал в читальный зал, но очкастая ведьма не разрешила взять каталог с собой. Мне ничего не оставалось делать, как сесть и по примеру хромоножки перерисовать (разумеется, схематично) рисунок в тетрадь. После чего я опять оказался в музее, и точно также вертел головой от горшка к тетрадке, как некоторое время назад это делала моя конкурентка. И что в результате? Да ничего. Рисунок был очень похож. Да мало ли на скольких мисках мастер накалякал одинаковые закорючки? И весь расстроенный я наконец-то дошел до аудитории, где Бушка пристыдила меня за опоздание, вернула тетрадь с конспектами (вернее без таковых), и ехидно усмехнувшись, уведомила, что пересдача теста состоится через две недели.

Полмесяца я ломал голову над чертовым горшком. Потом здраво оценил, что из-за него становятся под угрозу моя учеба, мое психическое здоровье, а также мое будущее, ведь про статью я совершенно забыл. После чего разродился недурным эссе все про тот же горшок и самовыражение лишенных естественных прав крепостных мастеров.

Отец, прочитав мое эссе, скривился и протянул мне вчерашний номер «Вечерни». Я ни капельки не удивился, увидев статью за подписью Ильченко В.С..

- Вот это материал. На отлично. Лучшее, что они печатали в этом году.

Да, отец у меня умеет подбодрить. Я забрал «Вечерню» и ушел к себе в комнату. Удобно устроившись на тахте, я развернул газету. Вошел отец, похвалил меня за то, что я смиренно изучаю более талантливый труд, и выразил надежду на мое совершенствование в будущем. И ушел. Однажды Юрка спросил меня, почему я приношу свои материалы только в университетскую газету, ведь в городе две редакции, одну из которых возглавляет мой отец. На что я ему пояснил, что отец никогда меня не напечатает, так как полагает, будто я пишу недостойно для его газеты, в газете его конкурента я не могу печататься, так как это чревато семейным скандалом, а университетскую газету отец не читает, и, следовательно, не портит мне настроение своей оценкой моего труда. Вот.

Статью Хромоножки я прочитал с большим вниманием, но про горшки там не было ни слова. Значит, она переделала материал, потому что на экране ноутбука я ясно читал про уникальность и неповторимость рисунков на изделиях мастеров. Что-то мелькнуло в моей голове… Точно! Уникальность и неповторимость! Ручная работа! Иными словами двух горшков с абсолютно одинаковым рисунком быть не могло! Я встряхнул головой и закрыл глаза. Бред. Получается горшок один и тот же? Сначала разбитый, потом целый? Точно бред. Понимаю, если наоборот – «Утрата ценнейшего экспоната из-за халатности сотрудников музея», «Преступление против истории» и тому подобное… Короче, для себя я решил, что горшок просто другой, рисунок просто похожий, а все остальные просто пошли бы куда подальше. И уснул. И мне приснилось, что я состязаюсь с Хромоножкой в склеивании горшков на время.

Прочитав мое эссе, Женька пожал мне руку и с уважением сказал: «Брат, да ты просто Честертон». Я был счастлив до конца следующей недели.

1.4

К середине октября выпал первый снег. Горшок снился мне раз в три дня. Хромоножка – чаще. Я устал и решился на странный шаг. И вот однажды вечером я оказался возле знакомого двухэтажного розового дома.

Уже давно стемнело, я присмотрелся к обвитому винно-красным растением окну, огляделся и полез по стене как квартирный вор. Форточка была открыта, звуков из комнаты слышно не было. Лезть было удобно, я уже хотел встать на подоконник, но тут мне показалось, что в переулке кто-то появился, и пришлось спрятаться под виноградный ковер. Это меня и спасло от удара рамой.

Моя хромоногая конкурентка открыла настежь окно и высунулась по пояс. Огляделась, и довольно проворно, учитывая увечье, стала спускаться вниз, ухитрившись бесшумно закрыть окно. Двигалась она, надо сказать, как завзятая паркурщица. Стараясь быть незаметным, я последовал за ней. Впрочем, выяснить ничего не удалось, кроме того, что Влада ходила к университету, а точнее лазила вокруг усадьбы и заглядывала в окна. Я пожалел, что не воспользовался ее отсутствием и не ознакомился с содержимым ноутбука. На следующий день все повторилось. И на послеследующий тоже. И я как дурак упрямо следил за ней, так ничего и не узнав.

Сдвиг наметился в день, когда первокурсники праздновали хеллоуин. Я подслушал, как Хромоножка сказала однокурсницам, что не может идти на вечер. Вечером, придя в уже привычное время к розовому дому, я стал дожидаться пока девушка спустится, чтобы последовать за ней. Все шло как обычно. Я тайком дошел с ней до служебных строений усадьбы, которые очень хотелось назвать сараями. Влада пошла вдоль них, рассматривая запоры и иногда вставая на цыпочки, чтобы посмотреть в окошки. Она остановилась так неожиданно, что я отпрянул назад и попал рукой в куст желтой смородины, ободрав руку и испачкавшись в раскисшие ягоды.

Хромоножка покопалась в запоре, приоткрыла дверь и скользнула внутрь. На ходу вытирая руку об штаны, я двинулся следом. Стараясь не зацепить какую-нибудь лопату или лыжи, которые могли здесь храниться, в кромешной темноте, выставив вперед руки, я черепашьим шагом пересек предбанник, опасаясь, что столкнусь с девушкой. Но вот я увидел более светлую полосу, обозначавшую приоткрытую дверь. С большими предосторожностями получилось заглянуть через косяк. То, что я увидел внутри, мягко говоря, было для меня неожиданным.

Похоже, весь хлам, хранившийся здесь, был отодвинут к стенам. На расчищенной середине комнаты на земляном полу стояла корявая железная ножка. На этой ножке была устроена штука, похожая на детскую погремушку. Вот она-то и испускала нехороший серый свет, мало отличающийся от сумерек. Влада стояла в метре от меня, я видел короткий хвостик на ее затылке. Свет дал рябь и разделился на две сферы – маленькую (не больше метра в диаметре) и большую (занявшую все очищенное от хлама пространство). Хромоножка шумно вздохнула и шагнула внутрь света. В долю секунды я осмыслил огромное количество действий, что параллельно успел сам удивиться своим возможностям. Я хотел поймать девушку за руку и выдернуть обратно, шагнуть следом, позвать на помощь, сбить погремушку и еще много разных вещей. Но сквозь все это, громче всего звучала ревность и самолюбие: она узнает в чем дело, а я нет. И я шагнул следом.

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой всё продолжилось несколько неожиданным образом

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой всё продолжилось несколько неожиданным образом.

2.1

Первое, что я смог почувствовать – боль. Нудная, мнущаяся по животу, пульсирующая и сокращающаяся. Мне было так плохо, что я даже не стал открывать глаза. Сквозь глубокое красное марево на самом краю слуха летали непонятные бредовые фразы…

- … пока лежит….

- … бедняжка Марьюшка….

- … должно пройти….

- …. пить теплого … чаще..

- … дня два … не больше…

Мне стало совсем худо, и я опять утонул в душной темноте.

Второе, что попыталось меня вернуть в этот мир – жажда. Безумно хотелось пить, казалось, что горло по самый желудок засыпано мелким песком. Мне просто жизненно необходимо было напиться, но для начала нужно хотя бы разлепить ссохшиеся веки. После неимоверных трудов мне удалось приоткрыть их на самую малость.

Вот и зря. Темень была такая, что я не мог разглядеть даже собственных рук. Понятно было только, что я лежу на кровати. Впрочем, минут через несколько проступили смутные силуэты, а я разглядел справа что-то вроде тумбочки, на которой возвышался сосуд, который был идентифицирован мной как графин. Двигаться было сложно. Во-первых, боль в животе не отпускала, во-вторых, голове было очень тяжело, в-третьих, она еще и оказалась привязана к кровати. Сразу полезли нехорошие мысли: я ранен, лежу в больнице, а какие-то шутники издеваются над полутрупом. Однако выяснилось, что веревка (странная какая-то веревка! но об этом позже) просто была придавлена моей, извиняюсь за выражение, попой. Руки мои (тощие-то какие! не иначе я очень долго пролежал в коме) обхватили графин и потянули к себе. Он оказался довольно тяжел, и наполнен, по закону подлости, молоком, да таким жирным, что под слоем сливок жидкость даже не колыхалась. Ненавижу молоко, но сейчас явно не время привередничать.

Я пил, пил, пил…. И сливки, и молоко, все тяжелой холодной струей стекало в измученный желудок. Наконец, оторвался, чтобы отдышаться. Двухлитровая емкость опустела на две трети. Похоже надо прерваться, иначе я лопну со множеством негативных последствий как для себя, так и для больничного имущества.

Сил заметно прибавилось, а в комнате начало светлеть. Глаза разлиплись полностью, боль приутихла.

Ох, …, вот это посуда в больнице!!!

Мои исхудавшие руки держали керамический кувшин с толстыми стенками. Я тюкнул его ногтем, от чего он издал мелодичный и короткий «дзын». Не дешевая вещица. Опять я обратил внимание на свои запястья, а затем и на рукава пижамы. Они (и запястья, и рукава, и кувшин) показались мне странными.

Ах, да… вернемся к веревке, привязанной шутниками, да так и болтающейся на затылке. Поставив кувшин обратно на (ни черта это была ни тумбочка!) табуретку, я постарался нащупать узел. Щупал я долго, даже когда понял, что узла нет, все равно щупал. А сердцу стало очень тесно, и молоку в желудке тоже… Едва успел свеситься с кровати. Меня жестоко рвало, просто выворачивало наизнанку (впервые я осознал всю глубину и истинность этого высказывания!).

На удивление, после встряски я стал соображать быстрее. Чтобы полностью удостоверится в произошедшем, пришлось произвести банальное ощупывание. Кошмарное предположение подтвердилось. В ужасе я огляделся, обнаружил напольное зеркало, в котором так красиво отражалось маленькое восходящее солнышко из окна напротив, и двинулся в его сторону.

Шлось тяжело, низ живота не просто болел, он выжигал все внутреннее, и скручивал все внешнее. В голове мутилось, перед глазами плыло. Каждый шаг меня убивал, но я все равно двигался, хотя хотелось скорчиться в комок и не шевелиться. Мне надо было посмотреть в зеркало. Я посмотрел.

И не поверил. На меня расширенными от ужаса глазами пялилась худая пятнадцатилетняя девчонка в длинной светлой рубахе. Вот она перекинула из-за спины и погладила ладошкой рыжеватую косу…. Тут в животе резко сжалось, по ногам потекло, ударил в ноздри кровяной дух…

Стоит ли говорить, что я упал в обморок?

2.2

Третий раз я вернулся к жизни, когда за окном был яркий день. Меня несильно похлопывали по щекам, вырывая из мутной темноты, и глаза мои открылись.

Дяденька лет тридцати пяти в светло-коричневом костюме непривычного покроя, который я про себя окрестил сюртуком, аккуратной бородкой пшеничного цвета и такими же волосами до плеч еще раз легонько хлопнул меня по щеке и с интересом прищурился.

- Как себя чувствуешь, Марьюшка? – спросил он приятным голосом с легкой хрипотцой.

- Хорошо, - сказал я. И вздрогнул от собственного тоненького шепота (все-таки это были первые слова, произнесенные мной с момента обнаружения себя в женском теле).

- Слава тебе, Господи! – заголосили где-то справа, - Ожила, стараньями вашими, Вацлав Андросович, ожила…

Полная женщина в вышитой рубахе кинулась целовать руки дядьке в сюртуке. Вяло подумалось, что это, наверное, местный врач, хотя по первому моему впечатлению, это был художник или писатель. Вацлав Андросович ласково отстранил благодарительницу, и стал объяснять ей какими порошками и отварами меня следует еще попоить. После чего изящно встал, пристально взглянул на меня и, попрощавшись, удалился. Взгляд его мне очень не понравился.

Тут в поле моего зрения возник еще один персонаж – высокая тетка среднего возраста с резкими и красивыми чертами лица. Она вышла из-за спинки кровати, на которой я лежал, и, схватив меня за подбородок, принялась плеваться словами. Именно плеваться, потому что ее слова, лишенные буквы «л», и излишне смягченные, прямо-таки падали на меня тяжелыми брызгами.

- Выздоровева? Есви в срок не исповнишь – выпорю пветью! Понява?

Я торопливо кивнул, хотя, конечно, ничего и не понял. Тетка искривила лицо, отчего оно стало страшным, и тоже ушла, громко стуча каблуками. Со мной осталась только женщина, целовавшая руки доктору.

- Марьюшка, доченька, давай попробуем встать, - она помогла спустить ноги на тряпичный половичок и подняться. Бедная моя голова почти не кружилась, и я сделал несколько шагов самостоятельно. В задумчивость меня ввела зажатая между бедрами тряпка. - Вот и хорошо. Сейчас покушаем и за работу… Пока Ганна Андросовна не рассердилась…

Андросовна? Сестра доктора?

Я вертел в руках деревянную ложку, пытаясь осознать себя во времени и пространстве, но проклятая тряпка мешала и сидеть, и думать, и есть. Внизу живота определенно завелось чудовище, которое одновременно жрало меня изнутри и пыталось родиться. Мне казалось, что я смертельно болен, и не понимал, зачем нужно поднимать меня с кровати, и заставлять что-то делать, ведь я могу с минуты на минуту умереть.

- Давай, доченька, давай, хорошая... Ведь и правда выпорет. Кушай...

Доченька? Мама? Чья?

Суп в миске был сероватый. Я помешал его ложкой и попытался определить из чего он сварен. Морковка? Лук? Что за зерна? Женщина рядом гладила меня по лопаткам, и я решил не сопротивляться - если самурай не может повлиять на ситуацию, самурай должен смиренно принимать действительность. По крайней мере, пока хорошо не подумает.

Суп был так себе, но от горячего все внимание переключилось на желудок, а затем заработала и голова. Не скажу, что эффективно, но в черной тьме замельтешили первые мысли: узнать, как зовут «мать», узнать, что за странные брат с сестрой, и, наконец, сколько я должен ходить с этой проклятой тряпкой.

Потом меня вывели из дома (сжимая ноги при ходьбе, чуть не свалился со ступенек, а чертова тряпка едва не выпала), и проводили в деревянную пристройку к каменному зданию, в котором смутно улавливалось нечто знакомое. Шел я босиком, видимо летом обувь полагалась не всем. Мне вручили стопку тряпок и со словами «работай, Марьюшка» оставили в светлой комнатушке. Я тупо смотрел на стоящую возле окна деревянную раму с натянутой тканью, не понимая какой работы от меня все хотели.

С трудом выйдя из ступора, уселся на табурет возле рамы и огляделся. Вокруг меня на сундуке, лавках и полках были разновеликие расписные коробки. Одна, открытая, стояла ближе всех и была полна мотками разноцветных ниток. Рядом лежала подушечка, сплошь утыканная прямыми и кривыми иголками. Внимательно поглядел на раму, и понял что на нее натянуто платье с неоконченной вышивкой в виде павлиньих перьев.

Ну-ка, ну-ка... Кто же я? Может я повариха и должен испечь пирог? Может я должен наплести ивовых корзин? Да лучше уж пирог или корзины. Попытался вспомнить, когда последний раз держал в руках иголку. Да лет десять назад, в школе. Как сейчас помню - вышивал с одноклассниками салфетки к 8 марта. По всей видимости - быть мне поротым. Закон кармы настиг меня через десять лет за некачественно вышитый подарок.

Я взял в руки гнутую иголку и задумался.

Что же со мной? Помню сарай, помню погремушку на подставке и две сферы из света. Помню девушку, помню вспышку. Самое логичное и вероятное - я получил травму, нахожусь в коме или под наркозом, а все вокруг меня - бред, который закончится по мере выздоровления. Версия меня успокоила, вселила надежду на благополучное разрешение всех странностей начиная от косы на голове до гнутой иголки в руках.

Кстати об иголках... С удивлением обнаружил, что уже успел вышить небольшой кусок пера. Попытался сделать еще стежок - не получилось. Игла не попадала в контур. Опять замер и задумался.

Предположим в порядке бреда, что я не в коме. Что еще приходит на ум? На ум приходит, что я стал жертвой розыгрыша. Допустим Хромоножка поняла, что я за ней слежу, и решила меня проучить, предварительно подговорив некоторое количество людей оказать ей помощь. Могу поспорить не обошлось без нашей театральной студии. Ну и салона красоты - кто-то же нарастил мне косу ниже задницы?

Кстати о заднице... Мерзкая тряпка невероятно мешала сидеть. Сколько же это продлится? Не может быть, что бы это был нормальный ежемесячный процесс, про который нам вяло и не интересно рассказывал в школе наш учитель биологии? Мне кажется я вместилище чужого, и он скоро вырвется на свободу, предварительно прогрызя во мне дыру. А если это и правда так называемые женские дни - я рад, что я парень.

2.3

Не знаю, как долго я просидел на полу, обхватив руками колени и медленно раскачиваясь вперед-назад. Шум на улице заставил меня встрепенуться, подскочить и схватиться за иголку. Дверь распахнулась так резко, что стукнулась о стенку.

Ганна Андросовна вошла так стремительно, что у меня чуть не выпала игла. Я опять поразился хищной красоте женщины - тонкая переносица и четкие скулы делали ее похожей на деву-птицу Сирин, а рукава темного платья вполне могли сойти за крылья.

- Что успева сдевать? - она прошла и стала ощупывать вышивку, - Хорошо... Но надо быстрее. Завтра с самого утра займись, дней маво оставось.

Я кивал, стараясь не поднимать глаза. Кажется я ее немного боялся. Меня выпроводили из мастерской, дверь закрыли на ключ. Я замер, пытаясь сообразить куда мне нужно идти.

- Марьюшка, пойдем ужинать, пойдем, родная, - женщина, которая возможно являлась моей матерью и по совместительству теткой Фроськой, как назвал ее чебурашка, взяла меня под руку и повела в домик.

На ужин меня ждала вареная картошка и огурцы в миске. Это лучше чем суп с зернами, хотя я так напереживался за день, что аппетита не было. Вяло и неуклюже деревянной ложкой пытался зацепить клубень, но бросил, и взял огурец. Хрум-хрум. Вкусно, но настроения нет совсем.

Женщина смотрела на меня грустно, и причитала, что я такая худая, что сил у меня не будет, а потом налила мне бесцветного компота. На автомате випил его и встал убирать со стола.

- Иди спать, ложись, - замахала она руками, - Отдыхай, доченька, завтра много дел у тебя. Барыня ключи отдала, чтоб ты по солнышку за работу взялась. Нельзя барыню сердить, сладить до Иванова дня надо.

А Иванов день когда? Где-то, где-то посредине лета. Старался вспомнить, но в голову лезла только фраза «фольклорная персонификация праздника Рождества Иоанна Крестителя», сказанная хрипловатым голосом Катерины Афанасьевны.

Прежде чем лечь в кровать, подошел к старому зеркалу. М-да-а... курносенькая худышечка, шейка тоненькая, щеки впалые. Ножки... ножки симпатичные. Я задрал сарафан выше и повернулся боком - попа тоже аккуратная. Снял сарафан совсем - фигурка вполне так: грудь округлая и маленькая, талия, только ребрышки и другие косточки торчат. Боковым зрением усек движение в окне и быстрее одел рубаху. Кто-то подсматривал за мной, я уверен. Метнулся к окну, но в густых сумерках уже ничего нельзя было разобрать. Злой лег спать и сразу уснул.

Утро, как я понял, здесь начиналось очень рано. Мама-тетя Фрося трясла меня за плечо, звала завтракать. Каша из зерен и вчерашний компот. Ел жадно, хоть еда и была пресная. Умылся в тазике, переоделся в сарафан и собрался идти. Но был усажен перед зеркалом и причесан. Деревянная расческа без ручки больно драла мои косы. Я вяло смотрелся в зеркало, вспоминая вчерашний день, систематизируя имеющуюся информацию и составляя план на будущее.

Оказавшись в мастерской в первую очередь подошел к окну. Так, от земли до окна метра полтора, снаружи под окном завалинка. Отлично, смогу и залезть и вылезти. Обследовал мастерскую - комната метров пять на четыре, в дальнем от окна крае - кладовка. А в кладовке? А в кладовке хозяйственные принадлежности, тазы, щетки, веники. Нужно узнать где туалет, вчера не пригодился, но сегодня может оказаться нужен. Вернулся к окну и заприметил в ста метрах к югу предполагаемый объект, хотел уже двинуть на разведку, но увидел Ганну, идущую в мою сторону и поспешил к пяльцам.

Когда она вошла, я делал вид, что вдеваю нитку в иголку и вообще весь в работе. Обернулся, слегка поклонился, удостоился строгого взгляда и кучи рекомендаций. Длинный тонкий палец, сопровождаемый хрипловатым голосом, чертил полукружья на ткани.

Даже и не старался понять, что к чему. Только кивал. А когда остался один - кинулся к окну, и, убедившись, что Ганна ушла, выскочил на улицу.

С туалетом я угадал. Очень намучился, сделав вывод, что предыдущая моя комплектация в разы эргономичней. Не успел осмотреть двор, как был схвачен за руку противным мальчишкой, который стал тащить меня в сторону сараев. Пацан был сильный, хоть тощий, или просто я был слабой девочкой, но сопротивляться у меня плохо получалось - он запихал мне косу в рот, а сам сжал мне сзади локти. Я постарался лягнуть его и промахнулся. Черт! Ну как же так! Я дергался как мог, но освободиться не получалось. Уже запаниковал, понимая, что безнадежно забыл, все, чему учился в детстве два года на секции самбо.

И тут все прекратилось разом. Руки стали свободны, коса выплюнута, только сердце грозило удрать в кусты. Звук затрещины, чебурашкино нытье и топот ног. И теплый участливый голос: «Как ты, девочка?»

Пан доктор. Как я чертовски рад вас видеть. Кивнул головой, как бы подтверждая, что все вполне терпимо. Вацлав Андросович покачал головой, как бы не соглашаясь. Я сипло промямлил слова благодарности.

- Я поговорю с ним по-мужски, не думаю, что он еще посмеет.

Мысленно не согласился с подобным оптимизмом, загадав на будущее без спицы или большой иглы на улицу не выходить.

- Идем, провожу тебя..., - доктор мягко подтолкнул меня в спину к мастерской. - Скверный мальчишка. Совсем от рук отбился. Не ходи одна улицу.

С логикой у вас, доктор, не очень: то не посмеет, то не ходи.

- А как же мне... - я замялся, не зная, употребляют ли тут слово туалет.

- В отхожее место? - помог мне Вацлав Андросович. Я робко кивнул. - Скажу, чтоб тебе ведро в кладовку принесли. А ты на крючок закрывайся. С Петькой я разберусь, - мы дошли до мастерской, - Ну, мне пора. Зайду попозже, узнать как дела.

- Спасибо вам, - я постарался взглядом выразить свою признательность, он улыбнулся и ушел. Хороший мужик. Возможно мы подружимся.

Спустя некоторое время пришла Ганна, долго и зло на меня смотрела, запираться на крючок не разрешила. Сказала, что запрёт меня снаружи, чтобы не отвлекалась. Позже меня обеспечили удобствами и обедом. Оказавшись запертым подумал, что мне нужно хорошенько обо всем поразмыслить. Как вчера уселся за пяльца и взял кривую иглу.

2.4

Итак, на чем мы остановились? А остановились мы на том, что где бы я не оказался, я здесь не один такой. Где-то рядом обитает Хромоножка. И мне нужно понять как ее найти. Вот почему я оказался в этом теле? Возможно, потому-что она моя противоположность? Вместо высокого крепкого парня - субтильная девочка? Или потому-что она была слабая? Или, может быть, она в этот момент находилась без сознания? Или виноваты «эти» дни?

Если последнее - мне придется ходить и опрашивать всех лиц женского пола старше 14 лет. Или просто разглядывать, кто из них ходит также кособоко, как я.

Если второе - нужно спросить у доктора не было ли вчера случаев внезапного выздоровления.

Если первое - искать высокого и крепкого парня или мужчину (все-таки Хромоножка далеко не подросток).

И первое, и последнее может оказаться невыполнимым, если населенный пункт, где я нахожусь, крупный. Первое осложняется тем, что параметр поиска нестабильный, и в ближайшее время может пройти, тогда поиски я могу возобновить, когда у меня все начнется опять (с ужасом вспомнил вчерашний день, хорошо, что сегодня мне значительно легче). И, само собой, стараюсь не думать, что Хромоножка может оказаться в другом месте, далеко от этого.

Вот, б...., прямо в плечо. Гляжу в окно, белобрысый чебурашка скалится и нагло смотрит на меня. Поскрипев зубами, стараюсь делать вид, что ничего не произошло. Второй орех попал в макушку. Считаю до десяти. Медленно, медленно. Следующее попадание в грудь. Весьма болезненно. Опять считаю. Медленно... Снова в грудь!

-Ты что творишь? - мерзкая рожа лыбится.

- Я тебя... - и он опять переходит к перечисления чего и как он меня, изрядно повторяясь. Щурюсь, концентрирую на нем свой взгляд, полный презрения. Добавляю нотку брезгливости. Набираю воздуха в пострадавшую грудь:

- Умолкни, чмо прыщавое. Не то я тебя дубовой веткой через ухо насквозь проткну, а потом ей же через задницу. А в рот твой поганый из нужника черпаком дерьмо залью. По самые зубы. А потом .... - тут я немного разошёлся и остановился лишь минут через пять, с большим удовольствием глядя в ошалевшие зенки моего собеседника. Как филолог, я безусловно имею большое преимущество перед этим глубоко ущербным и озабоченным выродком мужского пола.

Он тяжело сглатывает и исчезает из моего поля зрения. Я восстанавливаю дыхание и осматриваю свою работу. На сей раз не много. Ушастый урод определенно мешает мне и думать и работать, не хватало еще быть подвергнутым наказанию ввиде порки (в реальности такого наказания я ничуть не сомневался).

Мысли мои после вспышки красноречия, приняли грустное направление. Я думаю о том, вернусь ли я домой, и как там отец. Я не ночевал дома, может он беспокоится обо мне? Вот я не вернусь, и у него на память обо мне останутся только статьи в университетскую газету, которые ему никогда не нравились. На мои глаза наворачиваются слезы. Все сваливаю на побочный эффект нахождения в женском теле.

Подскакиваю на месте, когда дверь резко открывается. Ганна Андросовна с братцем и чебурашкой. Вот достали уже. Работать не дают.

- Довольно врать, Петр, - пан Доктор строг и выразителен. Он глядит в мое залитое слезами лицо, и совершенно не верит тому, что наговорил ему прыщавый гоблин. Интересно, что же он им все-таки наговорил.

Сестрица подходит к рамке и щупает платье.

- Маво успева, - с вами успеешь, - Пвохо работаешь, - как умею так и работаю. Огрызаюсь про себя, а из глаз текут слезы. Позор. Совсем не по мужски себя веду. Вацлав Андросович тем временем поднимает с пола орехи, и так смотрит на чебурашку, что чебурашкины уши прижимаются к черепу.

- А может ей кто-то мешает?

Ганна с ненавистью смотрит на меня как на таракашку, берет за руку и уводит пацана.

Мужчина успокаивающе гладит меня по плечу:

- Не плачь, Марьюшка, все хорошо, - сомневаюсь, но все равно киваю.

Доктор садится на сундук и с сочувствующим взглядом слегка мне улыбается. Приятно знать, что у меня есть поддержка.

- Где вы были утром? - еле слышно спрашиваю я. Он устало трет рукой лоб, видимо у него болит голова.

- У барина твоего, Афанасия Степановича, - моя бровь удивленно ползет вверх от такой информации. Вот как. Барин. Это значит крепостное право не отменили? Или не значит? Если вернусь - повторю все лекции Осла Петровича начиная с первого курса. - Да, ты болела и не знаешь. Вот уже второй день как сын его очнулся. Хожу посматриваю как состояние Павла Афанасьевича. Очень удивлен. Думал он после падения с лошади не придет в себя, скончается. Да вот к радости всеобщей ошибся, - он с улыбкой посмотрел на меня, - Не представляешь как приятно вот так ошибиться. Столько пестался с ним, каюсь, думал в пустую. Жалко смотреть как молодые умирают. Скажи, честно, Марьюшка, Афанасий Степанович тебя не обижал?

Замираю от такого поворота разговора. Как знать: обижал или нет? Но мужчина сделал свои выводы из моего замешательства.

- Так и думал. Бедная ты девочка, - он погладил меня по голове, - Ну пойду я, мешать не буду. И ушел.

Интересно в каком смысле он говорил про «обижал»? Порол ли он меня? Или в другом смысле? Да Бог с ним. Как-нибудь да обижал. В случае чего сделаю вид, что неправильно понял вопрос. Но вот что он говорил про барского сына? Ожил после болезни? Может это то, что мне надо, то что я ищу. Уж больно во времени совпало. Как увидеть его? Если я крепостная Афанасия Степановича, что я делаю у Андросовичей? Взяли для выполнения работы? Логично. Значит, чем быстрее закончу, тем быстрее вернусь.

С этой радостной перспективой я старательно думал, всеми силами стараясь не мешать своим рукам вышивать павлиньи перья. Когда начало смеркаться, меня выпустили. Я стоял на улице, чувствуя, что и спина и задница изрядно затекли, а бицепсы болят, как будто я вышел из спортзала. В воздухе приятно пахло. Осмотревшись и принюхавшись определил источник - сиреневый цветочек из семейства крестоцветных. Довольно невзрачный.

2.5

На следующее утро выяснилось, что тряпки мне больше не нужны и я могу ходить как нормальный человек, в связи с чем почувствовал себя гораздо увереннее. Самостоятельно добрался до мастерской, дождался тощую и злючую тетку с ключами, уселся перед пяльцами и с кривой иглой в руках погрузился в размышления.

Но не надолго. Грецкий орех в этот раз попал в локоть, точно в косточку. Больно было, аж подпрыгнул. Проклятый гоблин лыбился на меня из оконного проема. Вот его мерзкая пасть уже раззявилась, чтобы изречь мне нежное приветствие, как он вздрогнул, оглянулся и исчез. Судя по хрусту - в ближайших кустах. Я же, напротив, прокрался к окну, посмотреть на причину его бегства.

Сердце забилось в горле так сильно, что едва смог вздохнуть - по аллейке шла Ганна с Павлом. Она держала его под руку и немного льнула к его боку.

Ильченко это или не Ильченко?

Я, как дурак пялился на них из окошка, а потом еще неотрывно смотрел на угол сарая, за который они свернули. И чуть не подпрыгнул, когда увидел Павла, возвращающегося обратно, но уже без тетки, страдающей дислалией.

Это шанс! Я хотел вылезти в окно, но изрядно мешал чертов сарафан, а задрать его я не решился, поскольку девочкам-подросткам, видимо, трусы не полагались совершенно. Как и обувь. По крайней мере, мне их не выдали. Пришлось высунуться из окна, и громким шёпотом несколько раз позвать: «Павел Афанасьевич!»

Он откликнулся не сразу, потом осмотрелся, отыскивая источник звука, и, наконец, остановил на мне свой взгляд. Можно даже сказать - вопросительно на меня уставился.

Как же затронуть интересующую меня тему? Не придумал ничего умнее, как спросить:

- Вы как? Вам лучше?

Но как и следовало предполагать, Павел Афанасьевич равнодушно и недоуменно отвернулся и пошел дальше. Вот, ....! Я пыхтел как разъяренный бык, скреб когтями по подоконнику, испускал глазами искры. Появившийся со стороны смородиновых зарослей пан Доктор помахал мне рукой, и я помахал ему в ответ.

- Здравствуй, Марьюшка!

- Здравствуйте, Вацлав Андросович! Далеко ли так рано собрались?

- Прогуляться. Надоело, небось, тебе целыми днями вышивать? - он поглядел на меня с интересом.

- Мне нравится, но долго сидеть спина устает, - стараюсь придать лицу самое милое выражение, на которое только способен.

- Да, - согласился он, - Гумор застаивается, соки телесные не циркулируют... - тут он озорно мне улыбнулся, - Сбежать не тянет? Составила бы мне компанию.

Признаться я хотел кивнуть, но меня остановило, во-первых, отсутствие белья, во-вторых, поставленная вчера задача быстрее закончить работу, чтобы вернуться в усадьбу, чтобы продолжить наблюдение за барским сыном.

- В другой раз. А Павел Афанасьевич стал какой-то не такой после выздоровления, - закинул я удочку.

- Да, - доктор согласно кивнул, - Более замкнутый. Но, знаешь, после такого падения, это не удивительно. Люди память целиком теряют, не то что неделя в беспамятстве... Ты вон и не падала, а два дня в себя не приходила, не знал как и помочь. Метался между вами...

Я смущенно, но искренне поблагодарил. Пан Доктор сказал: «Будь здорова, девочка», и предупредил, что заберет меня прогуляться после обеда.

В очередной раз вставая, чтобы размяться, задумался о проблеме трусов. Пришлось порыться в коробах, в поисках чего-нибудь подходящего. Нашел лоскуты и разные обрезки, резинку не нашел. Сначала вырезал из шелковой ткани два силуэта женских трусов, как я их помнил, и сшил, как мог. Полевые испытания образец не прошел. Проклятая ткань практически расползлась у меня в руках, когда я пытался натянуть трусы.

Выбрал ткань по-плотнее. Правда, она была ворсистая (возможно, бархат), и я пока резал ее весь оказался покрыт зелеными пушинками. Но опять не угадал с размером - на сей раз они оказались мне изрядно велики. И нижний шов, как оказалось, пришелся на интимное место, и очень мне мешался. В отсутствие резинки даже не смог придумать, что нужно сделать, чтобы они не падали.

После еще двух бестолковых попыток отрезал длинный кусок белого полотна и постарался сделать себе набедренную повязку, как у мальчика в мультике по Золотую антилопу. С удивлением понял, что даже на мое теперешнее тощее тело нужно около двух метров ленты шириной не менее двадцати сантиметров. Таких лоскутов не было.

Пришлось розорить новый рулон белой ткани.

Замотав на себе кое-как мой новый предмет гардероба, который я тактично назвал «дхоти», я надежно упрятал на дно сундука свои эксперименты. Вовремя. Мне как раз принесли обед: хлеб, картошку, свежий огурец. Да, а хотелось копченой колбасы.

Пан Доктор зашел, как и обещал. Я просчитывал варианты приличного спуска, но он велел сесть на подоконник, перекинуть ноги наружу и спрыгнуть. И я спрыгнул.

Воздух застрял где-то в легких, когда я почувствовал на своих боках мужские руки. Сильные, очень сильные. Ребра прочувствовали каждый палец. Сразу вспомнил, что точно также помогал убегать девчонке, с какой дружил на первом курсе. Мне стало не по себе. Впрочем, он аккуратно поставил меня на землю и жестом показал на кусты, где я прятался от чебурашки. Мы пробрались на аллею и пошли рядом. Чтобы занять руки, я перекинул через плечо косу и стал перебирать кончики волос. Стараясь избавиться от некоторой неловкости, заговорил первым, желая узнать много ли случаев с потерей сознания и тяжелым болезненным состоянием было в округе за последние две недели.

Вацлав Андросович удивился, но рассказал про бабку Аграфену, которую погрыз хряк, а рана загноилась и вызвала сильную лихорадку, конюха моего барина Демида, допившегося до такого состояния, что целые сутки лежал бревном с остекленевшими глазами, маленькую пятилетнюю Малашку с больным горлом, которая от жара была в бреду, к счастью, не долго.

Я поинтересовался, а как у них с дальнейшим поведением? Тоже менялось после болезни? Пан Доктор пожал плечами, мол, не имел счастья наблюдать за их дальнейшим поведением.

2.6

Ночью долго не мог уснуть. Мне было грустно и тревожно. Все идеи казались глупыми, а я - слишком беспомощным в этом тельце. Опять подошёл к зеркалу: в балахоне, который был моей ночной рубашкой, выглядел откровенно безобразно. Снял его, распустил косу...

Увидел бы такую - сразу кончил. Не удивительно, что прыщавый мелкий гоблин охотится за ней. И пан Доктор подозревал про возможный интерес старого барина. Попа округленькая, ножки аккуратные, тонкие ручки, стопа маленькая и узкая, пальчики длинные, животик впалый, грудь небольшая. Я положил ладони на грудь и сжал их, было странно смотреть на это в зеркало. Вот огладил мягкую грудную округлость, и еще раз и еще. Сдавил пальцами сосок, почувствовал странную искру в нем, которая ушла вглубь и растворилась. Ладошка спустилась по животу, по мягким волосикам лобка, не отрывая взгляд от зеркала я потрогал то, что между ног. Зеркало дразнило меня сладкой стройной девушкой в лунном свете, голой, с блестящими глазами. Я подошел ближе, поднял одну ногу и уперся ею в раму. В сумраке ни черта не было видно, но темное отражение, гладящее двумя пальцами невидимый орган возбудило меня так, что хотелось выть от невозможности утолить желание, которое я сам же по дури и распалил.

В попытке успокоится я отошел от зеркала, но потом вернулся, прислонился к нему, ощущая грудью и животом холод стекла, но это не помогло. Прижался к холоду лбом - не полегчало. Хотелось выгнуться весенней кошкой и орать от неудовлетворенного желания. И тереться, изгибаться, льнуть... только бы эта проклятая волна ушла.

Что это творится с ней? У меня-мальчика было по-другому, тоже желание - но по-другому. Раньше хотелось взять - сейчас хотелось отдаться, бесстыже пустить в себя, дать поиметь свое тело и получить от этого удовлетворение...

Зачем я подошёл к зеркалу? Я - мужчина, самец, я не должен хотеть, чтобы меня поимели. Это противно моей индивидуальной природе... Но, я должен что-то сделать и прекратить дикую пытку...

Оторвался от зеркала, облизывая пересохшие губы, пнул ногой ночнушку, лег на нее спиной и раздвинул ноги. Положил ладонь на лобок, затем, раздвинув пальцами маленькие складки, стал исследовать свой организм в поисках точек, способных дать разрядку. И нашел. Гладил, надавливал, извивался, сдерживал стоны, пока не наступил чертов оргазм, и я, сжавшись в комок не застыл, лежа на боку.

Спустя не знаю сколько времени поднялся на дрожащих ногах, одел рубаху и рухнул в кровать, практически уснув в падении.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой поначалу всё развивается совсем не так, как мне бы хотелось

3.1

За утро я доделал ненавистного павлина. Ганна растелешилась и надела платье, не стесняясь меня и двух девок, завертелась перед принесенным огромным зеркалом. Не будь я в плохом настроении, я больше бы уделил внимания тому, что она чудо как хороша в темно-зеленом платье по лифу и подолу расшитому глазастыми павлиньими перьями. Но мне было не до этого. Где бы ни была Хромоножка - в теле покусанной тетки Агафьи, пьяницы Демьяна, девчонке Малашке или треклятом барском сыне, я должен вернуться домой раньше, чем какой-нибудь урод затащит меня на сеновал. Воспоминания о вчерашней вспышке сегодня вызывали у меня только головную боль и депрессию.

Пан Доктор велел запрячь для нас коляску, тайком на прощание пожал мне ладошку, мол, держись, а я шепнул ему: «Навещайте нас». И через полчаса мы с мамой Фросей раскладывали свои пожитки в домишке, значительно худшем, чем прежнее жилище. Стараясь не поддаваться унынию, быстро обследовал территорию, чтобы не выглядеть идиоткой в глазах всех местных.

Среди вещей Марьюшки нашел грубоватую бумагу и толстый карандашик, и, чувствуя себя шпионом-двойником, стал внедряться в здешнее общество. Имена записывал, лица и рожи запоминал. И караулил барского сынка, как главного подозреваемого.

И подкараулил.

Еще не начало темнеть, как я обнаружил его читающим книгу в беседке в глухих зарослях давно отцветшей сирени. Заволновался аж руки затряслись. Хоть ранее я придумывал каверзные вопросы для распознавания инородного сознания в аборигенах, но сейчас вся стратегия вылетела из головы. И время уходило - темнеть начнет и он пойдет в дом. Выдохнул, мысленно перекрестился, и пролез через редкую поросль в беседку.

- Павел Афанасьевич! - клянусь, он посмотрел на меня с такой неприязнью, что я едва не попятился к обратно к кустам. Но спустя минуты две изрек:

- Ну? - п...ц, какой обнадеживающий ответ.

- Могу я спросить... - мысль никак не формулировалась.

- Ну? - его пальцы раздражённо постукивали по книжке.

- Я...

На красивом лице читалась такая брезгливость, что я вполне почувствовал себя таракашкой.

- Придумаешь - спросишь, - Он встал, медленно захлопнул книгу и не глядя на меня двинулся на выход. Я растерялся, застыл столбом, а когда молодой барин почти скрылся в сирени, боясь упустить время от отчаянья позвал: «Влада!».

Мужчина замер. Мое сердце успело бухнуться о ребра три раза, грозя оторваться от сосудов. Гибким барсом Павел развернулся ко мне, перетек ближе, всматриваясь светящимися любопытством глазищами в мое лицо.

- Как ты меня назвала? - губы его сложились в полуусмешку, которая в сочетании с четким черными бровями смотрелась вполне по-дьявольски.

- Ты - Влада, - я понял, что не ошибся. Попал с первого раза - не пьяница, не малыш и не покусанная тетка. Мужские глаза сияли, демонстрируя фейерверк эмоций от интереса, до восторга человека, причастного к тайне. Я боялся, что Хромоножка из вредности скажет - нет, а я в своем унизительном положении могу и не заставить ее признаться.

- Допустим. А ты кто?

- Я - Андрей. Версеев Андрей, твой одногруппник.

Она засмеялась (как глупо смотреть на мужчину и думать о нем как о ней). Красиво, чуть хрипловато. Но мне было совсем не до смеха. Интуитивно я чувствовал, что во фразе «попал с первого раза» ключевое слово именно «попал».

- Ты опять следил за мной? - отсмеявшись, он-она посмотрел на меня с таким превосходством, что мне стало совсем не по себе, - Я замечала тебя несколько раз у своего дома. Старался своровать мой материал? Боялся, что историка не устроит твоя жидкая писанина? - ни слова в ответ не мог выжать, даже сглотнуть не мог. - Почему молчишь? Сам рвался поговорить. Говори.

Я опять растерялся. Почему она так себя ведет? Мы неизвестно где, мы должны держаться вместе. И откуда у меня появилась уверенность, что она не будет мне помогать вернуться домой? Интуиция?

- Говори, я не буду ждать.

- Нам надо вернуться.

- Нам? Вернуться? - лицо моего оппонента выразило преувеличенное удивление, - Я там, где надо. Мне не нужно возвращаться.

Я обозлился:

- Оставайся, б...ть, где хочешь. Я хочу вернуться. Я! Хочу! Вернуться!

- Заткнись, истеричка, - боюсь это правда, и я действительно был на грани истерики. - Я знала что делаю и довольна результатом. Ты - жалкий неудачник, неспособный самостоятельно сделать что-то стоящее. Хотел выведать мои секреты - получи полной мерой. Не вздумай кому-нибудь проговориться - упеку в лечебницу как душевнобольную. На глаза мне не попадайся. И, да - отличная коса, - Хромоножка подмигнула мне и ушла.

Она издевается. Я готов разрыдаться, а она издевается. Что мне делать?