Псих на мою голову

Глава 1. Занесло.

Николь

Сжимаю руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Дворники не успевают откидывать снег, который валит стеной. Дорога превратилась в единую колею, по которой гуськом тянется вереница машин. Я, не моргая, слежу за стопами впереди едущей машины. Они — мой маяк.

В сотый раз ругаю себя последними приличными словами из моего лексикона за то, что сегодня села за руль. С моим опытом — это чистой воды авантюризм.

Положив руку на сердце, признаюсь: авантюристка из меня никакая.

Я — домашний «цветочек», выращенный в тепличных условиях.

И меня это нисколько не смущает, ведь по своей натуре я спокойный, размеренный и уравновешенный человек.

Мой мир стабилен, гармоничен и умиротворён. Я живу сама и для себя.

И эта поездка стала одним из тех редких моментов, когда моя стабильная жизнь дала сбой.

Машины впереди едут по транспортному кольцу, разъезжаясь в разные стороны. Я понимаю, что на втором съезде мне нужно уходить направо. Еще немного — и я буду дома. Надеюсь, что смогу припарковать машину, ведь не бросишь её посреди дороги…

Передо мной во двор заезжает огромный джип, прокладывая путь моей небольшой машинке. Он проезжает дальше, а я нажимаю на газ и врезаюсь в сугроб. Пробую снова и снова, пока не пробиваю себе дорожку для выхода из машины. Мне повезло, что я вернулась с работы рано, поэтому соседи ещё не успели заставить двор своими машинами.

И только я глушу мотор, как тут же раздаётся звонок телефона. Я ещё не успела отойти от шока вождения, а уже маячит очередное нравоучение. Звонит папа…

Не успеваю сказать: «Алло», как слышу тираду:

— Николь, только не говори, что ты сегодня за рулём! Ты понимаешь, что управление автомобилем в снегопад — это не просто риск, это нарушение принципа рационального выбора? Ты поставила себя в ситуацию неоправданного риска! Чем ты думала?

— Привет, папа. Когда я ехала утром в университет, то снега ещё не было, — начинаю оправдываться, как первоклашка. А на самом деле мне почти тридцать.

— Конечно! Зачем смотреть в окно?! Да и приложение «Погода» в телефоне — это просто бесполезный атрибут для тех, кто не умеет думать наперёд. Ты должна анализировать, прогнозировать, а не полагаться на случай! Когда мы с матерью купили тебе квартиру, то надеялись, что это станет твоим уверенным шагом в самостоятельность. А ты? Продолжаешь убивать нас своим инфантилизмом!

— Думаешь, на такси было бы безопаснее? — спрашиваю только ради поддержания разговора. Ведь невежливо же просто молчать. Иногда мне кажется, что родители меня душат в своих объятьях. Оно и понятно — единственный ребёнок, с которого сдували пыль все: дяди, тёти, бабушки и дедушки. И меня это нисколько не смущает, ведь я привыкла к такому вниманию и заботе. Для меня это естественная часть жизни, а не повод чувствовать себя избалованной.

— Надо было оставить машину на стоянке университета и зайти ко мне в деканат! Я бы отправил тебя домой со своим водителем, — говорит папа с горячностью, но тут же запинается, начиная бормотать: — нет, с водителем не получилось бы, у меня заседание в ректорате… На крайний случай попросил бы Георгия!

Если бы сейчас меня увидела мама, она непременно сделала бы замечание за закатывание глаз. Неприлично это… Но раз её нет, я позволяю себе делать это с особым наслаждением. Ну какой ещё Георгий! Мне только бывшего не хватало!

— Папа, я уже добралась домой. У меня всё хорошо, и оставь Георгия в покое. Он уже не мой парень. У него жена, ребёнок… Вот пусть ими и занимается.

— Ты всё ещё переживаешь? Я могу намекнуть ему на перевод в другое учебное заведение.

— Мы — Левины, выше всяких дрязг и мелочных интриг. Я не собираюсь опускаться до этого уровня. Тем более я практически с ним не пересекаюсь.

— Ну смотри… как знаешь. Вообще я бы на твоём месте присмотрелся к Ильину. Скоро защитит докторскую…

— Вот как защитит, так и присмотрюсь. Всё, я выхожу из машины — мотор остыл, и становится холодно.

— Вечером мать наберёт, я сегодня допоздна у ректора.

— Хорошо, пока.

Сбрасываю вызов и бездумно смотрю на лобовое стекло, которое уже успел хорошенько припорошить снег. Как завтра ехать на работу? Надеюсь, коммунальные службы справятся и расчистят дороги, иначе утро обещает быть настоящим испытанием.

Тянусь к сумке, чтобы положить телефон, и задеваю рукавом шубы рычаг дворников. Те тут же оживают и одним резким движением сметают снег с окна. Я вздрагиваю от неожиданности и слежу за их движением.

Непонятная толчея на спортплощадке заставляет внимательнее присмотреться. На улице достаточно светло. Обычно в начале пятого уже сгущаются сумерки, но сегодня яркий белый снег словно подсвечивает всё вокруг, делая вечер необычно ясным.

Что там происходит? Беру сумку, достаю ключи из зажигания и спешу выйти. И стоит мне распахнуть дверь, как холодный ветер вперемешку с крупными снежинками врывается в салон авто. Запахиваю шубу и накидываю капюшон на голову. Толкаю дверь и жму на сигнализацию.

Пробираясь через мною же созданный сугроб, спешу в гущу событий. Сейчас я чётко слышу пацанячью ругань. Детки нынче пошли ещё те… такие обороты речи выдают, что я — начинающий психолог — не сразу могу определить, где простая бравада, а где настоящая агрессия.

Глава 2. Гость + 1.

Николь.

Торопливо стаскиваю с себя шубу и встряхиваю её. Снежная пыль разлетается в разные стороны, осыпаясь мокрыми каплями на лицо и на пол. Я закидываю шубу прямо на дверцу шкафа, чтобы мех хоть немного подсох. Теперь принимаюсь расстёгивать высокие сапоги. И только наклонившись, замечаю свои пострадавшие колени… На одной — разорваны капроновые колготки, а на царапинах застыла кровь; вторая пострадала меньше, да и колготки на ней остались целы. Отставляю сапоги и перевожу взгляд на своего «гостя».

Мальчик молча возится с молнией на куртке — та застряла, и он сердито дёргает её, будто это решит проблему.

— Стой! Не дёргай так сильно, замок разойдётся. Дай я посмотрю…

— Я сам, — бурчит он, словно это я во всём виновата. Но через секунду сдаётся: стягивает с головы шапку и устало запрокидывает голову.

Делаю шаг к нему и становлюсь в уже образовавшуюся лужу от тающего снега с обуви.

— Вот чёрт… Где мои тапки? — пробегаю взглядом по прихожей, но тапочек нет. Наверное, снова оставила у кровати. Решаю отложить решение всех своих проблем на потом, когда усажу этого ворчливого дедулю в теле ребёнка за стол и напою чаем.

Протягиваю руки к его молнии и пытаюсь разобраться, почему она отказывается работать.

— Подкладка застряла. Сейчас я её… — лёгким движением освобождаю замок, и куртка наконец открывается. — Я повешу её на батарею. И шапку давай…

Пока он разувается, я несу его вещи в гостиную и развешиваю на батарее.

Возвращаюсь. Он стоит, мнётся на месте, не зная, куда себя деть. Куртка словно была его бронёй, а теперь, без неё, он кажется таким ранимым и потерянным, что мне становится его искренне жаль. Только сейчас он открыто смотрит мне в лицо, словно ожидая дальнейших инструкций.

И что я вижу… Мальчишку лет десяти, светловолосого, с голубыми глазами и разбитой губой. Судя по куртке — одет прилично, значит, не из интерната или приюта, а домашний. Только вот от кого он бегает? И за что получил от местных мальчишек?

Спросить об этом можно, но позже. Сначала нужно «усыпить» его бдительность тёплой едой и горячим чаем.

— Проходи, — указываю рукой в сторону кухни. — Или сначала в ванную, умыться? — задаюсь вопросом вслух, рассматривая его ссадины на лице. — Да, пойдём в ванную, там у меня перекись есть…

— Не надо, само заживет.

— И часто у тебя всё само заживает? — поворачиваю голову набок, прямо как моя мама, когда пытается прочитать мои мысли или, что ещё страшнее, уличить во лжи.

— Вам-то какое дело? Вы из опеки?

С такой интонацией он это произносит, что я сама невольно пугаюсь. Раз он знает, что такое опека, значит, уже сталкивался с ними не раз. Интересно, что у них за семья?.. Явно не бедная, но проблемная.

Я боюсь касаться этой темы — вдруг спугну? Невольно прикусываю губу и пытаюсь настроиться: я же всё‑таки будущий психолог, должна найти правильные слова.

— Ну, в кухню так в кухню… Проходи.

Усаживаю его ближе к батарее, чтобы согрелся, и открываю холодильник, доставая продукты для угощения.

— У меня есть салат… — начинаю перечислять то, чем могу накормить.

— Бутеров будет достаточно, — перебивает он, не давая огласить весь перечень.

— И чай? — оборачиваюсь и жду ответа. Он лишь кивает. Я достаю всё необходимое из холодильника и принимаюсь за готовку.

— Познакомимся? — кидаю на него косой взгляд.

— Давай, — дёргает плечом. — Я — Димка. А тебя как зовут? — рассматривает меня с интересом.

Я не хочу сказать, что Дима какой‑то особенный, но есть в нём что‑то… взрослое. Будто внутри него уже сформирован стержень — мужской, самоуверенный. Он у него есть, только вот инструкции, как этим богатством пользоваться, ещё нет. Думаю, что из него вырастет именно мужчина, не тюфяк. Но плюс ли это? Не знаю. До познания себя он может наломать столько дров, что вся судьба наперекосяк пойти может. В его случае нужна не менее крепкая рука, авторитет, который сумеет переломить минус, превратив его в плюс.

— Меня зовут Николь.

— Красивое имя… Ты одна живёшь?

— Одна.

— Везёт… — говорит он мечтательно, откидывая голову на стену.

— А тебе не нравится жить с родителями? — начинаю новый заход издалека. Ставлю тарелку с бутербродами на стол и пытаюсь прочитать реакцию на вопрос по выражению лица.

— Пойду все-таки руки помою, — отвечает вместо прямого ответа и выходит из кухни.

Закипевший чайник отвлекает меня от размышлений. Я завариваю чай и ставлю кружки на стол. Медленно помешивая ложкой сахар, ожидаю возвращения гостя.

Он возвращается, кладёт свой телефон на стол и берёт бутерброд в руки.

— Твои родители уже пришли с работы? Может, им позвонить? — указываю подбородком на телефон.

— Не-а, ещё не дома. Не бойся, я через час уйду.

— Я и не боюсь, — говорю уверенно, закидывая ногу на ногу.

— Ни фига себе… — Дима рассматривает мою коленку. Я про неё уже благополучно забыла. — Где это ты так?

Глава 3. …он сам пришёл.

Николь.

Совершенно незнакомый мне мужчина впечатляющей комплекции проходит мимо и заглядывает в первую комнату на пути — гостиную. Там он видит мирно спящего ребёнка, и я прямо замечаю, как его плечи немного опускаются, расслабляя встревоженный организм. Он смотрит на мальчишку пару секунд, а потом переводит взгляд на меня.

— Пошли, поговорим, — сурово произносит он. Проходит мимо, оставляя за собой аромат морозного парфюма, и по‑хозяйски заходит в кухню.

Пока я прихожу в себя, он уже сидит на стуле у подоконника, сложив руки на груди. Я, стоящая в дверном проёме, чувствую себя уязвимой.

— Имя, — он не спрашивает, он требует. И всё это под изучающим пристальным взглядом.

Честно говоря, этот тип меня пугает. Он словно вышел прямиком из криминальных 90‑х: высокий, под два метра; мощный, рука — как моя голова по размеру; коротко стриженный, с тяжёлым и недобрым взглядом. Ему был бы к лицу малиновый пиджак и золотая цепь толщиной с палец.

Что там в психологии? Как давать отпор таким? Ничего не помню…

— Николь, — произношу свое имя почти шёпотом.

— Кличка?

— Почему это? Имя!

— Странное имя.

— Обычное, — дёргаю плечом.

— Ты единственная Николь, которую я встречал в своей жизни. А я разное повидал, поверь… — его взгляд останавливается в районе моей груди, отчего там начинает печь. Я плотнее запахиваю халат, словно это может спасти. — Где работаешь?

— Учусь.

— Да? — искренне удивляется. — В твоём возрасте уже надо все уметь.

— Что уметь?

— Всё! — звучит многозначительно, с нажимом. — Коленки на учёбе стерла?

В этот момент я начинаю понимать, к чему он клонит. Его улыбка — ехидная, скользкая, будто он играет со мной. И именно эта ухмылка заводит меня с пол‑оборота.

— И что ж это за учёба такая в вашем понимании?! — ставлю руки на бёдра, добавляя себе значимости.

— Коленно-локтевая… — теперь он смотрит оценивающе, словно прикидывает, сколько могут стоить мои кости.

— Хамите?! Да пошли вы вон из моей квартиры! Кто вы вообще такой? Я сейчас полицию вызову!

— Успокойся, — он отмахивается от меня, словно от назойливой мухи. — Пацана заберу и уйду.

— А я ещё подумаю, отдавать ли ребёнка такому хамлу или всё-таки вызвать соответствующие органы!

— И толку? — он кривит лицо, показывая, что ему плевать на мои угрозы. — По бумагам я отец.

— Хорош отец! — наконец решаю сесть на свой стул, чтобы не выглядеть более уязвимой, чем чувствую на самом деле. — Почему ваш ребёнок бегает по городу без присмотра?

— А ты, типа, в его возрасте нигде по городу не шлялась? Я в его годы все стройки местные облазил, подвалы, гаражи…

— Оно и заметно, — теперь я смотрю на него оценивающе. — Вниз головой с гаража не падали?

— Нет, не падал, — хмыкает он, криво усмехаясь. — А вот битой по башке получал. Видишь шрам?

На его коротко стриженной голове и правда тянется приличный белёсый рубец.

— Сочувствую, — говорю голосом, в котором нет ни капли сочувствия. — И что, хотите такой же судьбы своему ребёнку?

— Всё с ним будет нормально, — он поднимается из-за стола. — С моими деньгами и его мозгами выбьется в люди. Да и тебе-то что? — останавливается рядом. Приходится задрать голову, чтобы сохранить зрительный контакт. — Приютила? Спасибо. Сколько?

— Чего, сколько? — непонимающе вскидываю брови.

— Денег, сколько?

— Каких денег?

— Из благородных, значит, побуждений… — и снова эта его коронная улыбочка, словно он обо мне всё знает и понимает. — Ну‑ну…

Он выходит из кухни. Я спешу за ним.

— Что вы хотите этим сказать? — наверное, со стороны мы выглядим комично: слон и моська.

— Да пох… забей, — бросает он, заходя в гостиную. Наклоняется над мальчиком и треплет его за плечо: — Димка, подъём.

— Ууу… — тянет тот, явно не собираясь просыпаться.

— Давай‑давай, веселей. Не будем злоупотреблять гостеприимством, — он зыркает на меня исподлобья. — Где его вещи?

— Вон, на батарее сохнут, — указываю рукой.

Пока великан идёт за вещами, я присаживаюсь рядом с мальчиком и шёпотом спрашиваю:

— Ты его знаешь?

— Знаю. Это Иван, — отвечает Дима, протирая кулаками глаза и пытаясь проснуться.

— А-а-а… — протягиваю так, словно что-то поняла. Единственный вывод, который напрашивается: именно имя сыграло роль в том, как он записан в телефоне. Иван — «дурак». Логично? Наверное. – Он твой отец?

— Ага, батя, — Дима откидывает плед, которым я его укрыла, и встаёт с дивана.

В этот момент Иван поворачивается и, протягивая вещи ребёнку, сначала удивляется, а потом сдвигает брови, отчего становится похож на грозовую тучу.

Глава 4. Не надо мне ваше «Спасибо».

Николь.

Проснувшись утром, я долго брожу по квартире, пытаясь восстановить в памяти все подробности вчерашнего вечера. Чем больше думаю о случившемся, тем более нереальной кажется вся ситуация.

Ну не бывает таких родителей, как Иван. Я думала, такие экземпляры давно перевелись — они вымерли вместе с мамонтами в прошлом тысячелетии. Конечно, я понимаю: люди разные, и идеализировать их бессмысленно. Но этот человек… он прямо за гранью здравого смысла и добра.

Наконец добравшись до кухни, завариваю себе кофе и, сделав первый глоток у окна, понимаю: никакого удовольствия он не приносит. Перед глазами — картина, которая кого‑то могла бы умилить, а детей и вовсе обрадовать. Но только не меня, ведь мне придётся откапывать машину. Снега навалило до колена…

Громко вздохнув, отставляю чашку и иду одеваться. Если буду тянуть, то опоздаю в институт. В моём случае студенты, конечно, будут только рады, а вот руководство — совсем наоборот.

Кроме того, что мне почти тридцать и я всё ещё учусь в университете, я одновременно являюсь младшим преподавателем этого же университета, только на другой кафедре. Вот такой я вечный студент.

Учиться мне действительно нравится. Родители поддерживают мои стремления и ни в чём меня не ограничивают. Да, какие‑то деньги я зарабатываю сама, но основную часть расходов по‑прежнему покрывают они. Зарплата младшего преподавателя философии не так уж велика…

Сколько себя помню, я всегда была такой: много читала, ходила на всевозможные кружки. После окончания школы — конечно же с золотой медалью — я решила проявить самостоятельность и доказать родителям, что способна сама выбирать, кем быть и чему учиться.

Мама у меня преподаватель философии, а папа, кроме того что преподавал политологию, позже стал деканом кафедры «Социальных и гуманитарных наук». Поэтому я решила пойти от противного и поступила на экономический факультет.

Доучившись до четвёртого курса и получив диплом бакалавра, я всё‑таки пришла к выводу: точные науки — это мои муки. Следующим шагом стало получение второго высшего образования.

С философией я была на «ты». Мне всегда были интересны рассуждения о смысле жизни, свободе воли и природе человека. Я легко ориентировалась в текстах, которые большинству казались скучными и непонятными.

Учёба давалась мне легко, а диссертация стала настоящим вызовом, который я приняла с азартом. Защита прошла успешно, и вскоре я уже работала младшим преподавателем на кафедре философии. Мне нравится объяснять студентам сложные вещи простыми словами, видеть, как у них загораются глаза, когда они вдруг понимают то, что раньше казалось сложным и недоступным.

Большинство считает философию ненужным предметом, но именно с неё начинается становление личности, формирование мировоззрения и развитие критического мышления.

Со временем я почувствовала, что философии мне мало. Она даёт ответы на глобальные вопросы, но не всегда помогает разобраться в конкретных человеческих судьбах. Отсюда я сделала вывод: там, где есть два высших образования, легко может появиться и третье. И теперь, заканчивая обучение, готовлюсь писать диплом, который, надеюсь, станет мостиком между двумя моими мирами — философией и психологией.

Как я вижу своё дальнейшее развитие? Работу в университете я однозначно бросать не собираюсь, но как вариант рассматриваю открытие частной практики, связанной с психологической помощью проблемным семьям.

Дима с его… «Дураком» могли бы стать прекрасным началом моей карьеры. Интересно, может «Дурак» — это фамилия? Хотя, кто вообще записывает контакт отца в телефоне по фамилии? Обычно — «папа», «батя», «отец». А тут — «Дурак»… Странные они, ох и странные.

С этими мыслями я надеваю тёплую дутую куртку, высокие сапоги и выхожу из дома на снегоборьбу. Настроена откопать свою машину и поехать на работу именно на ней — ни на такси, ни тем более на общественном транспорте. Только вот придётся придумать, где её припарковать, чтобы отец не увидел, иначе влетит мне…

Выходя из подъезда, сразу прикрываю рукой глаза: яркий белый снег режет, доставляя неприятный дискомфорт. Ступеньки ещё не почищены, из‑за чего их почти не видно. Хватаюсь за поручень и, нащупывая каждую, медленно спускаюсь вниз.

Прокладываю себе путь, словно ледокол, раздвигая снег ногами в разные стороны. На удивление, дорога уже почищена — видно, что недавно проезжал трактор. Только вот сделал ли он лучше? Отвалы снега такие высокие, что прежде чем я доберусь до багажника, придётся преодолеть целую дистанцию с препятствиями.

Самое забавное — лопата у меня есть. И, конечно же, лежит она именно там, в багажнике.

Откуда у младшего преподавателя философии лопата? Осталась от бывшего — своеобразное «наследство». Всё забрал, а о ней забыл. Так с прошлого года она и лежит в машине.

Да‑да, из меня ещё тот автолюбитель: всё, что мне действительно нужно, спокойно помещается в салоне.

Добравшись до багажника, достаю ключ из сумки и… роняю его прямо в сугроб.

— Вот чёрт! — говорю так громко и с таким отчаянием, что спугиваю голубей, бродивших неподалёку у мусорных контейнеров.

Наклоняюсь и запускаю руку в снег, пытаясь проследить путь ключей. И, по закону подлости, они оказываются почти на самом дне.

Глава 5. Возможности.

Николь

— Ну так чем ты занимаешься? – пытает меня любопытный водитель.

Когда же мы доедем до университета? Этот великосветский разговор меня немного утомляет. О чём вообще можно говорить с человеком в ограниченном пространстве, если тебя с ним совершенно ничего не связывает? А уж говорить о том, что мы с Иваном — люди «разного поля ягоды», и вовсе не приходится. Это аксиома.

Может, звучит грубо и самоуверенно, но так оно и есть. У него всё написано на лице: самоуверенный, хамоватый, прёт по жизни, как танк… А речь? Да у него что ни слово — то обсценная лексика. Отдельное спасибо, что при мне он хотя бы старается сдерживаться, заменяя мат сленгом.

Бросаю на него взгляд, чтобы прикинуть возраст… наверное, под сорок. В его годы мог бы быть и покультурнее.

— Почему вы мне постоянно тыкаете? — мой вопрос поднимается откуда‑то из глубин сознания.

— А почему бы и нет? Все мы люди, дети матушки Земли. Приходим в этот мир одинаково — голыми и беспомощными. А значит, равны. Или ты из тех, с «голубой кровью»?

— У меня самая обычная кровь. Но правила приличия никто не отменял, — делаю едкое замечание.

— А что я такого сказал, что пошатнуло твою веру в приличия? Тем более возраст у нас примерно одинаковый… Тебе ж лет сорок?

Мои глаза, как и рот, округляются от чувства непередаваемого внутреннего негодования. В смысле — сорок?!

— Вы это специально, да?

— Что? — он удивляется так искренне, будто и правда не понимает причину моей претензии.

— Я что, реально выгляжу на сорок?

— А что, нет? Не угадал? Старше?

— Ну вы и хам!

— Да ладно тебе, я ж пошутил, — он ржёт, ему весело.

— Вы сами… — запинаюсь, а хотела сказать: «дурак». — И шутки у вас не смешные, — отворачиваюсь к окну, мечтая быстрее добраться до пункта назначения.

— А если б тебе было пятьдесят, а я сказал сорок, то ты бы расцвела! Вот вы бабы странные… Какая разница, сколько лет? Если в жизни всё ништяк, то пох… на мнение. Тем более сейчас есть такие бабы, что и в сорок выглядят лучше, чем в двадцать. Ну ладно, не дуйся, — толкает меня в бок. — Ну сколько тебе, реально?

— Идите к чёрту!

— Ну вот, обиделась… Я ж пошутить хотел. Вот блин, забыл, что вы бабы не любите шутки про возраст…

— Что вы заладили: «бабы, бабы…» Девушки мы, на крайний случай женщины, но не бабы!

— Ой, ладно, забудь. Красивая ты, даже очень. И лет тебе на вид не больше двадцати пяти. Всё? Реабилитировался?

Наконец‑то мы подъезжаем к зданию второго корпуса университета. Машина останавливается. Щёлкает замок, и я, открывая дверь, всё‑таки решаю высказать своё мнение, чтобы потом это не стало для меня внутренним якорем и не вызывало раздражение каждый раз, как триггер.

— Честно, — поворачиваюсь к нему и проговариваю свою обиду, — мне не интересно ваше мнение. Сейчас я выйду из машины и больше никогда с вами не встречусь. Мы с вами сочлись: я помогла вашему ребёнку, вы меня подвезли. На этом — прощайте.

Выпрыгиваю из авто. Хлопок двери ставит точку в своеобразных приключениях последних дней.

И вот, переступив порог второго корпуса, я переключаюсь на другие мысли, оставляя Ивана за пределами своего мира. Каждый человек остаётся там, где его место, а моё — здесь.

Бросаю взгляд на часы, висящие прямо напротив входа. Не опоздала… и на том спасибо. У меня есть в запасе ещё десять минут.

Сегодня по расписанию у меня второкурсники, и я буду рассказывать им о гносеологии — теории познания. Очень интересная тема… обязательно заострю внимание на роли чувств и разума в процессе познания.

Поднимаюсь на второй этаж и иду к нужной аудитории.

— Николь! Николь! — оборачиваюсь. С другого конца коридора меня окликает моя одногруппница с курса психологии. — Фух, привет! Еле догнала тебя. Я тебе звонила. Наверное, телефон на беззвучном?

Лезу в сумку, чтобы его найти. Но телефона нет. Хлопаю руками по карманам куртки — пусто. Неужели забыла дома? Хуже будет, если потеряла.

— Не могу найти… А зачем ты меня искала?

— Пётр Игнатьевич просил тебя зайти к нему… что‑то там по дипломной.

— Да, спасибо, Лена, что передала. Как только моя пара закончится, обязательно зайду на кафедру психологии.

— Ну как, у тебя всё получается? — интересуется Лена. Все мои одногруппники, которые дошли до магистратуры, младше меня, а я влилась в их коллектив уже на третьем курсе. Поэтому относятся они ко мне… настороженно.

— Да пока ничего, — даю уклончивый ответ.

— А что у тебя за тема?

— «Психология семейных отношений: философские основания и практическая диагностика», — произношу давно заученное название своей дипломной работы.

— Не, я б такое не раскрыла. Я со своей «Психологией личности» никак дупля не отстреливаю.

По коридору эхом разлетается звонок, оповещающий о начале пары.

Глава 6. Что-то в ней есть…

Иван.

Как интересно наблюдать за «притрушенными». Есть в них какая‑то изюминка. По крайней мере — не скучно.

А такие, как эта Николь… имя ж ей родители придумали — явно долго заморачивались. Но всё равно: такие, как она, не мой контингент.

Меня всегда тянуло к ярким, длинноногим, пышногрудым и фигуристым.

А эта… мелкая какая‑то, но прикольная. Сдвинет свои бровки домиком и смотрит так, как моя класуха, поймавшая меня с сигаретой за школой.

В её взгляде читается осуждение, недовольство, желание поучать, перевоспитывать…

А меня это, наоборот, веселит. Ну какое нах… перевоспитание? Какой уродился — такой и есть. Тем более, в жизни мне это абсолютно никак не мешает.

Высадив её у университета, еду на работу. Тут бы надо думать о рабочих моментах, а не об этой дамочке. Ты смотри — «бабы» ей не угодили. Баба, она и в Африке баба! Не мужик же?!

Останавливаюсь на светофоре. Стучу пальцами по рулю и смотрю по сторонам. В соседнем ряду притормаживает машина, поравнявшись с моей. За рулём — автоледи… етить‑колотить, хороша. Смотрю на неё и невольно сравниваю с Николь. Теперь все другие, по сравнению с ней, кажутся какими‑то дылдами с лошадиными мордами. С чего такие сравнения? Ведь она тоже не эталон красоты. Да, симпатичная, но не более. Вот Димкина мать, например, была очень даже… но дура, а ещё и бля…

Вздрагиваю от ощущения, что я не один в салоне. Радио не включал, но слышу непонятный шепот. Прислушиваюсь… мужик что‑то поёт, не на нашинском.

Кручу головой в разные стороны, пытаясь понять, откуда доносится звук. Но вместо этого слышу недовольные сигналы машин, стоящих за мной. Бросаю взгляд на светофор — зелёный.

Рядом пролетает машина, протяжно сигналя — видно, браток не выдержал, нервы. Было бы лето и окна открыты, я бы крикнул ему вдогонку пару отборных слов.

Во всей этой суматохе быстро теряю интерес к непонятному звуку, тем более звонит мой телефон.

— Да! — громко рявкаю, принимая вызов.

— Иван Васильевич, там звонил начальник налоговой, просил вас подъехать к десяти.

— Причину не сказал?

— Ну вы же знаете, они по телефону…

— Понятно. Мы им что-то давали на новогодние праздники?

— Угу… сотку, — слышу, как причмокивает. Наверное, опять конфету сосёт.

— Наташ, ты там что, опять жрёшь? — Главбух у меня толковая, но если и дальше будет тоннами поедать конфеты, скоро придётся офисное кресло под заказ делать. Жопа не влезет.

— Да ладно вам, жалко, что ли?

— Мне жалко твоего мужа, который в складках будет искать дорогу к твоей «звезде».

— Ну и грубиян же вы, Иван Васильевич! Если б не большая зарплата, давно бы вас послала… - Натаха нормальная баба… пардон, женщина.

Вот зараза эта Николь! Раньше говорил — и не коробило, а сейчас сам замечаю, как это звучит ужасно. Умудрилась-таки перевоспитать. Теперь у меня от слова «баба» — изжога. Может, она ведьма?!

— В этом мой секрет, Наталья Александровна, в большой зарплате, — ржу в голос. — Она даёт безлимитные и премиальные возможности говорить всё, что думаю и кому угодно.

Как ни крути, а Наталья — хороший специалист. С контролирующими органами всё порешает: пенсионный, соцстрах, экология… Ошибок по работе у неё практически нет. Всё, что касается нашего рода деятельности, она знает от и до. Поэтому сильно не быкую — так, для поддержания тонуса.

— Ладно, оставим в покое твои нижние сто двадцать… Я недалеко от налоговой, сейчас заеду.

— Наговариваете вы на меня. Пока только сто… Пожелала бы вам всего нехорошего, но с налоговой шутки плохи, поэтому порешайте уж там всё полюбовно…

— Давай. До связи.

Сбрасываю вызов и задумываюсь: что ж такое от меня хочет начальник налоговой? Неужели сотки было мало? Наверное, на новый год черную икру кушали-с… и стейки с мраморной говядиной. Вот, черти, задрали!

Паркуюсь. Выхожу из машины и вдыхаю морозный воздух. Покурить, что ли? Вот тоже интересно… пока с этой интеллигенткой Николь ехал в машине — совсем не тянуло, а сейчас с удовольствием бы затянулся. Ужасная девушка, она перетягивает меня на светлую сторону… Того гляди перейду на ПП и перестану материться. Хренушки!

Захожу в здание. Людей после новогодних праздников — тьма. К четырнадцатому числу все вдруг вспомнили, что не заплатили налоги?

Поднимаюсь в лифте на четвёртый этаж. Открываю дверь приёмной.

— Здрасьте, я к Кириллу Сергеевичу. Он звонил, — отчитываюсь перед секретаршей.

— Здравствуйте. Пять минут, у него посетитель.

Сажусь в кресло и достаю телефон. Открываю «Косынку». Пригревшись, забываю, где я вообще, начинает клонить в сон. Как же меня эти ожидания утомляют…

Наконец открывается дверь, и из кабинета начальника налоговой выходит один мой знакомый предприниматель.

— О, привет, Иван! — тянет руку. — Тоже на ковёр?

Глава 7. Не угнаться.

Иван.

И кто вообще строил такие здания? Коридоры, закутки, тупики, лестницы… Чистый лабиринт для мышей. И как мне найти нужную кафедру? А главное — куда идти: на философию или сразу сдаваться на психологию?

Наверное, здесь дипломы выдают только тем, кто не потерялся до пятого курса и сумел найти актовый зал, где их и вручают.

Не знаю, куда иду, но делаю это уверенно. «Храм науки» меня не впечатляет: стены кое-где облупленные и обшарпанные, полы такие же, а запах — будто все умные мысли, записанные в книгах, давно испортились и заплесневели. Я когда-то учился в институте… правда, не в этом, и это было давно и неправда. Вроде впечатления от учебы у меня были неплохие, но возвращаться в студенческую жизнь я бы не хотел.

Кстати, о студентах… Они шныряют туда-сюда. Разные, но забавные: одни с книжками потолще кирпича, другие с кофе и наушниками, третьи и вовсе ржут, как кони. «Старость – ни радость, молодость – гадость».

— Мужики, философия где? — спрашиваю у троицы, что зависла у окна.

— Там: налево, потом на второй этаж, а потом ещё раз налево… — начинают наперебой.

— Понятно, — машу рукой и бормочу себе под нос, — что ничего не понятно.

Но поднявшись на второй этаж и повернув налево, я вижу нужную надпись на двери: «Кафедра философии». Ну наконец-то. Тяну за ручку — закрыто. Зашибись! И стоило петлять по коридорам, чтобы «поцеловать» закрытую дверь.

— Вы кого-то ищете? — слышу голос за спиной.

Оборачиваюсь. Передо мной сухонькая женщина лет под шестьдесят.

— Да… Мне нужна Николь… — запинаюсь, ведь ничего, кроме её имени, я не знаю.

— А вы ей кто? — в глазах женщины сразу проскальзывает интерес.

— Знакомый. Мне нужно кое-что ей передать…

— Оставляйте, я передам нашей Никушеньке, — еле сдерживаюсь, чтобы не скривиться от этого уменьшительно‑ласкательного сокращения её имени. Никушенька… тьфу!

— У неё ещё будет пара, она обязательно зайдёт на кафедру за журналом. Или можете отдать её матери… Она сейчас подойдёт.

О нет, только матери мне и не хватало для полного счастья. Если Николь слегка «притрушенная», то маман, наверное, — это вообще атас!

— А как бы мне её всё‑таки найти? — не теряю надежды.

— Сейчас у неё пара закончилась… Наверное, она на кафедре психологии.

— Она у вас прямо на расхват, — ерничаю. — И тут учится, и там… Великий студент!

— Николь Сильвестровна у нас преподаёт, но параллельно получает очередное образование. Сейчас она как раз пишет дипломную на кафедре психологии. Уверена, что и докторскую защитит. Такая умная девочка…

Чуть не ляпнул: «Ума — палата, а толку — с гулькин нос». Иногда лишняя образованность только мешает. Лично я видел таких ушлых барышень с девятью классами образования и курсами швеи‑мотористки, которые крутили миллионами и водили за нос целое управление по борьбе с экономическими преступлениями. Да, закончили плохо, но жили ярко…

А моя вторая жена? Тоже гениальный махинатор. За два года брака со мной — ни словом, ни полсловом о сыне. Спросил бы с неё, да вовремя померла… Повезло.

— А кафедра психологии… это куда идти? — громко вздыхаю, предчувствуя продолжение квеста.

— Прямо над нами, — указывает тоненьким пальчиком в потолок.

— Спасибо, — дежурно улыбаюсь и, разворачиваясь на пятках, собираюсь свалить.

— Ищите Никушу не на кафедре, а в деканате, — даёт напутствие.

Киваю, не оборачиваясь: информацию принял.

Поднимаюсь на третий этаж и кручу головой по сторонам.

Посреди коридора распахивается дверь, и, если меня не подводит зрение, выходит именно та, кого я ищу. Никушенька… надо же такое придумать. Ещё и Сильвестровна — вообще капец.

Но вместо того чтобы идти в мою сторону, Николь уверенно шагает в противоположную. Я ускоряюсь, стараясь догнать её широкими шагами. Но снующие студенты так и норовят попасть под ноги: толкают, задевают, и я чуть ли не теряю свою «находку».

— Э! — кричу громко. — Фьююю…

Свистеть в помещении не хорошо, но если хочешь привлечь внимание — метод сгодится.

Самое интересное, что обернулись и уставились на меня все, кроме Николь.

Давненько я не бегал за барышнями… Если честно, то никогда. А эта заставляет попотеть.

Она сворачивает на другую лестницу. Пока я добираюсь до выхода, она уже успевает спуститься на пролет.

— Николь! Твою… — кричу сверху.

Она как раз поворачивается ко мне лицом и собирается спуститься дальше.

Удивлена. Да, я такой — умею удивлять. Не всегда приятно, но могу.

— Опять вы? Преследуете?! — её глаза сузились до щёлок.

— Больно надо, — спускаюсь вальяжно по ступенькам, приближаясь к ней.

На площадке между лестничными пролётами останавливаюсь у окна и подзываю её пальцем. На лице — недовольство, граничащее с раздражением и злостью. Ой, прямо-таки размечталась… Думает, что оставила на меня неизгладимое впечатление? Если и так, то не в лучшую сторону. Не Мисс Вселенная… Умница‑карьеристка, философствующая зануда, короче, интеллектуалка‑задротка.

Глава 8. Головная боль.

Николь.

Перспективы, перспективы… Как правильно распорядиться своим временем, чтобы всё успеть?

Иду на кафедру философии. Пока у меня есть время до следующей пары, надо заварить себе чай и… подумать.

Преподавательская открыта. Там хозяйничает Фаина Григорьевна, поливает цветы на подоконнике. Хорошая женщина. Всю свою жизнь посвятила университету и студентам… Учить — это её призвание.

— Доброе утро, Фаина Григорьевна, — говорю громко, заходя в кабинет.

— Ой, Никушенька, доброе-доброе… А тебя тут мужчина искал. Статный такой, солидный и… симпатичный, — улыбается, отчего морщины на лице становятся глубже. — Твой знакомый? Или?..

— Малознакомый… Можно сказать, что вообще никто, — подвожу итог своему описанию.

— А мне он показался интересным. Уж прости, твой Георгий ему не ровня. Нынче мужчины пошли не те… мелкие какие-то, худосочные. А раньше были… — закатывает глаза мечтательно, — и рост, и выправка, и поступки…

— Не мой уже Георгий, — напоминаю ей.

— А жалеть и не о чем. Был бы умным Георгий — не прыгал бы от студентки к студентке.

— Недолго прыгал, — хмыкаю с грустью. Почти год, как женат и воспитывает прекрасного ребёнка. А я… одна.

Наверное, ему, как мужчине, трудно было бы с такой, как я. Я занята всем чем угодно, только не домом, семьёй, отношениями. Я не вижу себя в этом. И мне куда интереснее читать книгу Славоя Жижека, чем жарить котлеты.

— Не печалься, Николь, — Фаина Григорьевна обнимает меня за плечи. — Ты обязательно встретишь своего мужчину. Но только выбирай не мелкого… детей надо рожать от красивых.

Улыбаюсь на её пожелание с грустью. Стану ли я когда‑нибудь матерью? Боязно. А вдруг не получится? В книгах по психологии всё кажется простым, а в жизни… совсем иначе.

Нет, уж лучше направлять и корректировать уже имеющихся детей, чем рожать новых и потом снова учиться справляться с их капризами и проблемами. Ведь каждый ребёнок — это уже целая вселенная, со своими страхами, надеждами и внутренними законами. Философия учит меня видеть в них личность, а психология — понимать, что даже малейшее слово или жест взрослого может стать для ребёнка судьбоносным. И если я могу помочь хотя бы одному подростку обрести чувство безопасности и веры в себя, то это будет куда важнее, чем бесконечные разговоры о материнстве как о единственном предназначении женщины.

Не все рождены стать матерями, но каждый обязан внести свою лепту в совершенствование человека — как личности, как индивида, как части общества.

На этой глубокой мысли я беру свой ежедневник и открываю его с большим энтузиазмом, чем планировала ещё пару минут назад.

Звенит звонок.

— Ой, у меня же пара, — засуетилась Фаина Григорьевна. — Заболталась я с тобой… — Она ставит лейку, берёт учебники и методички, затем спешит выйти.

Я остаюсь одна. Взвесив все «за» и «против», принимаю взвешенное решение — я соглашусь на эту работу. Для дипломной у меня предостаточно информации, а вот для диссертации это станет отличным заделом.

С уверенностью набираю номер Петра Игнатьевича.

— Да, — отвечает он после нескольких гудков. Тяжело дышит, видно, куда-то идёт. Слышатся шум и разговоры.

— Пётр Игнатьевич, это Левина. Я решила принять ваше предложение.

— Вот и отлично! К четырём часам подъедь к школе‑гимназии № 12 на улице Торговой. Директора зовут Людмила Игоревна, она будет ждать тебя.

— Хорошо, спасибо.

Следующие часы пролетают очень быстро: общение с коллегами, пара у первокурсников, мини‑совещание в деканате. И вот, выскочив из университета, я спешу к своему такси, которое ждёт меня уже пятнадцать минут.

Всё‑таки это не очень удобно, когда зависишь от обстоятельств. Мобильность в моём случае играет важную роль. Если я хочу успеть везде, то мне обязательно нужна машина. Такси — выход, но никакой зарплаты младшего преподавателя не хватит, чтобы каждый день кататься туда‑сюда. А общественный транспорт — ненадёжный.

Надеюсь, снег больше не предвидится. Придётся сегодня выйти и всё‑таки раскопать мою крошку. Не думаю, что каждый день ко мне будет приходить «спасатель» и выполнять роль таксиста.

Странный этот Иван… и совсем мне непонятный. Хотя в тот момент, когда он пялился на колени студенток, он был мне вполне понятен — кобель обыкновенный. Интересно, как его жена терпит? Может, именно потому Дима и сбегает из дома, что у них вечные скандалы по этому поводу. Бедная женщина. Досталось же ей такое… «чудо».

— Здравствуйте. Простите за ожидание, — сажусь в такси и начинаю сразу с извинений.

— Ага, я же нанимался ждать, — ворчит он недовольно.

— Простите… — шепчу едва слышно, стараясь не усугублять ситуацию.

Мы едем молча, но я буквально ощущаю его недовольство. Почему мужчины сегодня так нетерпимы ко мне? Может, я действительно какая‑то не такая? Но ведь я отношусь ко всем с уважением и добром… почему же это вызывает такую странную, неадекватную реакцию?

Интересно, как бы я, как психолог, описала свою ситуацию?

Глава 9. «Любовь по расчету».

Николь.

До понедельника у меня ещё есть время, чтобы настроиться на работу в школе. Но куда больше меня пугает приближающееся воскресенье.

После расставания с Георгием я не рискую задерживаться у родителей дольше, чем на пятнадцать минут. Я знаю: им не безразлична моя судьба, и они искренне желают мне счастья. Но их настойчивое стремление познакомить меня с «подающими надежды» кавалерами иногда действует на нервы.

И не то чтобы кавалеры были из ряда вон… просто никто не любит тащить работу домой. Я не знаю, как уживаются мои родители — наверное, привычка. А я вот не готова обсуждать на работе философию и психологию, а потом, придя домой, снова слушать те же лекции, что читала студентам в университете.

И почему‑то мне кажется, что ситуацию не спасёт даже то, что потенциальный партнёр будет с другой кафедры. Для гармоничных отношений в супружеской паре важны схожие интересы, но род деятельности должен быть разным.

Но в это воскресенье мне уже не удастся отделаться отговоркой. Тридцать один год, как мои родители вместе — и это действительно событие. Я искренне удивляюсь их союзу: они словно движутся параллельно — в работе, в семейной жизни… Единственная точка соприкосновения — я. И всё же они счастливы. Может, для кого‑то счастье — это быть рядом с кем‑то, но при этом оставаться самим по себе?

Выхожу из дома в начале первого. Думаю, успею к часу — родители живут не так уж и далеко. Хочу заехать за цветами и купить какой‑нибудь формальный подарок.

Трудно угодить людям, у которых есть свои чёткие эстетические предпочтения. Даже цвет постельного белья у мамы зависит от сезона: то она выбирает ослепительно белый, то угольно чёрный… никаких полей с ромашками и маками, только натуральные ткани — желательно египетский хлопок или шёлк.

Моя зарплата слишком мала для таких запросов.

Выйдя из подъезда, направляюсь к своей машине. Стоит красавица, искрится на солнце. Я-таки откопала её в пятницу: пыхтела, кряхтела, но справилась. «Спасатель» на этот раз не пришёл на помощь. И честно — я готова сама махать лопатой, лишь бы не слышать его колкие замечания. Наверное, он уверен, что обладает тонким юмором и сногсшибательной харизмой. Ну-ну… пусть так и думает, только подальше от меня. Ужасный тип. Я бы от такого тоже сбежала.

Интересно, как там Дима? В прошлый раз мне так и не удалось нормально с ним поговорить. Может, у меня получилось бы наладить контакт, узнать причины его поступка… Может, ребёнку просто нужно выговориться! А кому говорить? Этому?! Он же непробиваемый.

Сажусь за руль и медленно выезжаю со двора. Я дала обещание папе: быть внимательной и бдительной, а ещё — не превышать скорость выше шестидесяти километров в час.

На проспекте заезжаю в цветочный магазин и выбираю самые экзотические цветы. Обычные розы маму раздражают. Сегодня мой выбор пал на протею, прилетевшую прямо из Южной Африки. Флорист уверяла, что она олицетворяет силу и гармонию, а ещё её называют «королевой» за величественную форму соцветия, напоминающую корону. Цветок действительно выглядит необычно. Надеюсь, что он не ядовит…

В соседнем магазине покупаю дорогой шоколад и бутылку виски для папы. Набор получается стандартный.

И вот без пяти час я уже стою у двери родительской квартиры. Звоню. Открывает мама.

— Привет, — натягиваю на лицо улыбку.

— О, привет, дорогая. Спасибо, что нашла в своём плотном графике время для стариков, — мама, и без подкола — это не про неё.

Пропускаю мимо ушей её замечание.

— Это тебе, — протягиваю цветы.

— Какая прелесть… — берёт букет и с интересом рассматривает. — Бывает же такое в природе… Что это?

— Вроде протея… если я правильно запомнила.

— Хм… надо будет на досуге почитать. Ну что ты на пороге топчешься, проходи! Ты же не в гостях.

— А кто сегодня у вас в гостях? — мне интересны все участники ужина. Где‑то в глубине души я чувствую подвох.

— Приглашены Шишкины, Паулина Андреевна, Захаровы обещали быть… Представляешь, их сын вернулся!

— Хоть не из колонии? — вырывается у меня не самое радужное предположение.

— Типун тебе… из командировки, — и добавляет таким тоном, будто это действительно что‑то меняет, — заграничной.

И это говорит женщина, которая каждое лето непременно проводит за границей. Или, в её понимании, заграничная командировка ставит человека на высшую ступень эволюции?

Решаю оставить сына Захаровых за скобками и пойти вручить подарок папе.

— А где папа?

— Прячется в кабинете, — хмыкает мама.

— От кого? — удивляюсь.

— От домашних хлопот.

Это да… Папа у нас не из тех, кто поменяет лампочку или починит дверцу шкафа. Даже нарезка хлеба, в качестве помощи при приготовлении праздничного стола, способна вызвать у него неконтролируемую агрессию: то нож тупой, то хлеб крошится.

С какой стороны на нас ни посмотри — странная семейка.

Стучу в дверь кабинета и приоткрываю её, просовывая голову.

Глава 10. «Последний герой».

Николь.

Наконец‑то все гости уселись за стол. Во главе — отец, рядом с ним мама. Напротив меня — чета Шишкиных. Дальше Захаровы, их сын устроился справа от меня. А вот слева — сюрприз по имени Артемий.

И зачем мама пригласила сразу двух ухажёров? Для создания здоровой конкуренции? Вот только будут ли «самцы» конкурировать за скромную «самку». Это в мечтах я страстная тигрица, а на деле — скромная мышка.

Следующий момент — ни один из самцов визуально меня не привлекает. С сыном Захаровых, Ильёй, мы давно знакомы, но, понятное дело, встречались в последний раз, когда нам было лет по десять. Я изменилась… и он тоже, причём не в лучшую сторону. Я помню его кучерявым мальчиком, похожим на ребёнка‑актёра, игравшего Электроника. А сейчас — совсем лысый мужчина, примерно моей комплекции.

Сразу вспоминаются мудрые слова Фаины Григорьевны: «Детей надо рожать от красивых»… тем более, если сама далеко не Мэрилин Монро.

Что касается Арсения — он тоже не эталон. Один плюс — рост. Но при таком росте он слишком худой. Хотя, как скажет моя мама, «откормишь». И это при том, что она прекрасно знает: готовлю я неважно…

И вот я сижу зажатая между двумя сосудами с «тестостероном», и кусок в горло не идёт. А ведь мамина утка — настоящий шедевр.

— Илюша, ты вернулся из заграничной командировки? — заводит мама разговор, пытаясь ткнуть меня носом в лучшие стороны кавалеров.

— Да, Нонна Ильинична, буквально вчера вечером.

— Видишь, как удачно приехал — сразу к праздничному столу.

— Это да… я вкус вашей утки с самого детства помню. Нигде больше такой не ел.

— Этот рецепт передаётся у нас от хозяйки к хозяйке. Вот и Николь когда‑то я открою секрет рецепта. Когда замуж выйдет…

— Кхм‑кхм… — кусок мяса застрял в горле — ни туда, ни сюда. Задыхаюсь. Арсений подаёт стакан с водой, а Илья лупит со всей силы по спине. Вот он, двойной «плюс» от них: если один не утопит, то второй добьёт. — Спасибо, — хриплю, успевая уклониться от очередного удара.

- И где ты себя нашел? – продолжает интересоваться мама, не замечая, что предполагаемая невеста может склеить ласты.

— В торговле… — отвечает Илья, всё ещё бросая на меня обеспокоенный взгляд. — Я работаю в организации, занимающейся дистрибуцией средств личной гигиены.

— Мылом торгуете? — спрашивает папа тем тоном, который легко принять за насмешку, нанизывая маринованный помидор на вилку, собираясь «закусить» после рюмки.

— Весь ассортимент, какой только можно представить. Более ста позиций.

— Верёвки нет? — Интересуется папа перед тем, как опрокинуть в себя содержимое рюмки.

— Нет, — смеётся Илья, улавливая намёк на шутку, — верёвки нет.

Мама бросает на папу красноречивый взгляд, но беззлобный. Она знает: папин юмор всегда на грани.

— Ум, кстати, — я встрепенулась, озвучивая волнующий вопрос, — а тридцать один год — это какая свадьба?

— Я знаю, смотрела, — оживает мать Ильи, до этого увлечённо наяривала мясной салат. — Это «Смуглая» или «Солнечная» свадьба. Символизирует тепло, прочность и гармонию отношений, которые «загорели» под лучами любви…

— Не знаю кто как, а я испепелён, — выдает папа, тут же получая игриво ладонью по плечу. — Конечно, я горю в лучах такого солнца, — указывает рукой на маму, отпуская своеобразный комплимент. Мама оценила. Улыбается.

— Арсений, а вы что молчите? Давайте я положу вам вот этот салат, он просто божественный. Николь, ну что ты сидишь, ухаживай за гостем!

Бросаю на маму взгляд, пытаясь передать посыл: «Ты его пригласила, вот и крутись». Но мама не настроена на считывание моих мыслей. Поэтому молча поднимаюсь и насыпаю салат «гостю».

— Спасибо, хватит, — бубнит Арсений.

— Представляешь, Николь, Арсений уже защитил диссертацию по истории, — выдает мама новость, будто она мне интересна.

— Поздравляю. Будешь преподавать? — спрашиваю у него, а отвечает мама:

— Нет, Арсения пригласили в министерство образования, — и делает многозначительное движение бровями, как бы намекая: «Вот он какой, присмотрись».

— Я пока не дал согласие, — снова бубнит Арсений. Что он вообще будет делать в министерстве — бубнеть?! И нам нужны такие министры?

— Но дашь же? — спрашивает мама с нажимом.

— Планирую, — кивает.

— Вот и отлично! Вообще какая у нас молодёжь, — обращается она к Шишкиным и Захаровым, — золотая, я бы сказала. Умные, целеустремлённые, со взглядами на жизнь… Мы были другими, — вдается в размышления.

— Какими? — хмыкает папа.

— Другими, — настаивает мама. — У нас не было столько возможностей.

И тут начинаются разговоры, воспоминания и споры из далёкого прошлого, которое нам не понять.

— Николь? А чем занимаешься ты? — у Арсения просыпается ко мне интерес.

— Работаю, учусь… профессионально развиваюсь.

— Да, для девушки это важно. Почему‑то сейчас стало модно думать, что мужчина должен: обеспечить, купить… Только взамен предлагаются лишь неосязаемые и мифические истории о том, как женщины мотивируют мужчин на свершения и профессиональный рост.

Глава 11. Ураганом.

Николь.

— Чёрт — это не по понятиям, — нависает надо мной фигура Ивана. — Уж лучше Демон.

— Лучше бы вас вовсе не встречать… Мы же с вами попрощались!

— Так давай снова поздороваемся. Мне не жалко. Привет, Николь. Как дела — не спрашиваю… — пробегает оценивающим взглядом с ног до головы. — Откуда ты такая красивая?

Что у него на уме? Он так спрашивает, что сразу и не понять: правда ли он считает меня красивой или насмехается? Хотя, какая мне разница, что обо мне думает этот чурбан! Гнать взашей!

Но язык, не советующийся с головой, решает доказать этому невежде, что и я не лыком шита. И да, я могу быть красивой! И да, мне есть для кого и куда принарядиться!

— Со свидания, — говорю, гордо расправляя плечи и ставя руку в бок, отчего моя короткая шубка распахивается, демонстрируя платье с глубоким декольте. Грудь хоть и небольшая, но своя, а крой платья удачно это подчёркивает.

Вот туда сразу и ныряют глаза бесстыжего… отчего мне становится немного не по себе. Решаю запахнуть шубу и не дёргать тигра за усы. Тем более что тигр неадекватный.

— Послушайте, Иван… я не хочу с вами здороваться, не хочу знать, почему вы выходите из моего подъезда. Я лишь надеюсь, что вы пройдёте мимо и сделаете вид, будто мы не знакомы.

— Так вот, — щёлкает пальцами, собираясь всё‑таки объяснить причину своего появления, — пришёл домой с работы, а малого нет. Думал, может, опять у тебя ошивается. Ну, раз тебя дома нет, значит…

— В смысле — ошивается? — во мне просыпается возможная будущая заботливая мать. — Почему вы не контролируете, где и с кем находится ваш ребёнок? Телефон? Вы звонили ему?

— Он его оставил дома. Не парься, — махнув на меня рукой, собирается спускаться по ступенькам.

— Что значит «не парься»? В вашей семье это нормально? А ваша жена? Почему она не следит за ребёнком? И потом, какая работа — сегодня воскресенье! — ставлю под сомнение его слова. Наверняка шлялся где‑то… вон у него лицо хитрое и довольное, сразу видно — тот ещё ходок.

— Оу-оу-оу, закудахтала, — прикладывает пальцы к виску, давая понять, что моя излишняя обеспокоенность его раздражает. — Всё нормально! Походит по округе и придёт, — говорит успокаивающим тоном, словно речь идёт не о его ребёнке, а о моём. — Болезнь у него такая — не психологическая, а эмоциональная… тянет его, понимаешь, он не может усидеть на одном месте.

— Это кто вам такой диагноз поставил? — спрашиваю возмущённо. — Сегодня дромомания трактуется как проявление эмоциональной нестабильности или диссоциативной фуги, а не как отдельный диагноз.

— Фиги! Да нет у него никакого диагноза! — горячится он. — Скучно ему, понимаешь? Игры все переиграл, видосики свои дурацкие пересмотрел — вот и появилась тяга к приключениям на ж… Вот и ходит‑бродит.

Я пребываю в состоянии шока. Провожу дрожащей рукой по лицу. Как можно быть таким спокойным, когда не знаешь, что происходит с ребёнком?

— Ну вы и…

— Кто? — он сужает глаза до щёлок. А на языке так и вертится слово: «Дурак».

— Безответственный…

— Это я-то безответственный? На моей шее, — стучит себе ребром ладони по шее, — под две сотни человек! Да я с утра до вечера пашу, как лошадь! А после работы ещё бегаю за этими… — указывает пальцем в случайное направление.

Он кричит так громко и эмоционально, что мне становится его жалко. Уж не знаю почему… Мне-то легко судить со стороны, а как в их семье всё обстоит на самом деле — неизвестно.

Высказавшись, Иван разворачивается и идёт куда‑то в сторону стоянки. Наверное, там его машины.

И только сделав несколько шагов, я понимаю, что следую за ним.

Зачем, спросите? Да не знаю… То ли будущий детский психолог во мне проснулся, то ли ген совести оказался деформированным. Решаю, что мне важно убедиться: с Дмитрием всё будет в порядке.

— Подождите, Иван, я с вами, — стараюсь быстрее перебирать ногами, но всё равно не поспеваю за его широким шагом.

Он оборачивается.

— Куда со мной? — удивлённо.

— Ну… куда вы там планировали ехать… вот туда и я.

— В кабак! — вспоминает мой недавний подкол.

Не зная, что ответить, я пропускаю это мимо ушей. Вообще мне сложно с ним общаться ещё и потому, что Иван может позволить себе сказать всё, что угодно, и с обсценной лексикой. А мне, чтобы описать свои чувства и эмоции, требуется куда больше слов, чем его короткие «пох…» и «нах…».

Теперь мне становится понятна одна из причин, почему мои родители все еще вместе: они общаются на одном языке.

Машина приветливо мигает фарами, и Иван садится за руль. Не обращая внимания на возможные комментарии с его стороны, я открываю пассажирскую дверь и сажусь рядом.

Пока дошла до машины, жалость к нему немного поутихла — возвращается здравый смысл, который подкидывает новые логичные вопросы.

— Я так понимаю, что вы не бедный человек? — он лишь кивает. — Вы понимаете, что вся ответственность за ребёнка ложится на вас? Неужели вы не можете нанять человека, который бы следил за его досугом? Сейчас все работают. Но ведь как-то же выходят люди из сложных ситуаций! Бабушки, дедушки, любые родственники должны прийти на помощь, если ваша семья не справляется с нагрузкой. Наймите психотерапевта наконец! Пусть специалист поможет разобраться в ситуации, направит.

Глава 12. Та еще семейка.

Николь.

Отвернулась к окну, прикусила губу и молчу. Что тут сказать? Картина складывается нерадужная. Из его рассказа ясно: Иван вырос в многодетной и неблагополучной семье. Отсюда искажённое представление о семье и роли каждого её члена. Думаю, что и между братьями и сёстрами, уж не знаю, кто там у него, особой взаимовыручки и тепла не было. Волчата-одиночки…

И потом история его жены… Разбилась на машине с любовником. Но откуда Иван знает, что тот мужчина действительно был её любовником? Может, они как раз от него и убегали?

Как только представила кадры побега, стало жутко — волосы на руках встали дыбом. Я бы тоже испугалась, если бы за мной гнался разъярённый Иван.

Бросаю на него косой взгляд. Одной рукой он держит руль, а второй тянется к карману. Достаёт пачку сигарет, вытаскивает одну и суёт в рот, собираясь прикурить.

Ещё чего! Буду я дышать этой гадостью?

Быстрым движением руки выхватываю сигарету из его губ и бросаю на панель управления.

— Чего? — спрашивает он не возмущённо, а скорее удивлённо, пытаясь понять, что мне не нравится.

— На улице будете курить. У меня мех провоняется.

Цокает недовольно, кривится и что-то невнятно бормочет себе под нос.

— Неприлично говорить нечленораздельно, тем более если речь обо мне, — делаю замечание.

— Неприлично сидеть в чужой машине и командовать, при том что тебя никто не приглашал.

— А я и не напрашивалась. Вы сами ко мне приехали. Почему решили, что Дима может прийти ко мне?

— Описывая тебя в прошлый раз, он сказал, что ты прикольная…

— Может быть заботливая, добрая, внимательная, — накидываю варианты.

— Нет, точно прикольная.

— А его мать не была такой? — делаю новый заход, выуживая информацию и пытаясь докопаться до глубин причин, повлиявших на поведение ребёнка.

— Я вообще не в курсе, какой матерью она была… — фраза звучит загадочно и недосказано. Но больше Иван ничего не поясняет, поэтому я снова задаю вопрос. Даже не вопрос, а мысли вслух:

— Почему вы решили, что тот мужчина был её любовником? Может, просто знакомый.

— Это не я так решил, а установила полиция.

— Вы за ней гнались? — спрашиваю аккуратно.

— Я? С ху… Зачем? У меня что, дел мало? Тем более разбилась она в Каннах.

— Это те, которые во Франции?

— Они самые. Поехала на кинофестиваль, выгулять платье. Выгуляла… и нагулялась перед смертью.

— Так это недавно было?

— В мае. Сколько тут прошло, посчитай… с полгода?

— Может, поэтому Диме сложно находиться дома одному?

— Он всегда был таким… — говорит медленно, словно думает о чём-то своём. — Так, заедем ещё вот в этот двор, там недострой. Если его там нет, отвезу тебя домой и поеду к себе. Может, уже вернётся к этому времени.

— Странно всё как-то… — говорю задумчиво.

— Что именно? — уточняет Иван, пытаясь вписать свою махину в узкий проезд двора, заставленного машинами.

— Дима уходит, зная, что вы будете искать. А вы ищете, зная, что он вернётся. Может, вам стоит внести какие-то изменения в эту конструкцию?

— Например? — тормозит у недостроенного здания.

— Не знаю, — произношу тихо и дёргаю плечом.

— Ну, как узнаешь — скажи, — хмыкает и выходит. Следую за ним.

На территорию недостроенного здания мы попадаем беспрепятственно. Ни заборов, ни охраны — видно, оно стоит так уже лет двадцать, не меньше.

Внутри темно. Иван достаёт телефон и включает «Фонарь». Недалеко от входа — лестница, ведущая на верхние этажи. Он движется туда, а я хвостиком следую за ним.

Странные ощущения. Жутковато. Кирпичные стены исписаны обсценной лексикой, изрисованы граффити. На полу валяются окурки, банки из-под пива и энергетиков. Да и запах… Хорошо, что зима. Думаю, летом тут стояла бы невыносимая вонь.

Откуда-то издалека доносятся голоса. Мы останавливаемся на третьем этаже и прислушиваемся. Явно подростки: смех, похожий на ржание, маты, перебивают друг друга…

Иван уверенно идёт туда.

— Стой тут, — бросает мне на ходу.

А я и идти боюсь, и стоять в темноте страшно. Лезу за телефоном в сумку. Пока роюсь, свет фонаря Ивана становится всё дальше и дальше, оставляя меня в полной темноте.

Слышу, как он здоровается с ними:

— Всем недобрый вечер, — рычит.

— Ты чё, мент? — интересуется самый смелый.

— Хуже. Из коммунальных органов. Ща выдам по венику и лопате — будете свой срач убирать.

— Это не мы! Это не наше! — загалдели наперебой.

— Этого видели… — предполагаю, что Иван показывает фото Димы на телефоне.

Но теряю связь с происходящим за пару комнат от меня, потому что за спиной что-то пискнуло и зашуршало. Моментально по моей спине пробежали мурашки, волосы на макушке встали дыбом. Дрожащими пальцами включаю фонарь на телефоне и свечу в сторону звука. Огромная крыса роется в углу, буквально в нескольких шагах от меня.

Глава 13. Поговорим?

Николь.

Подъезжаем к моему дому. Машина плавно тормозит, но я чувствую напряжение Ивана — будто пружина внутри него готова распрямиться. Думаю, если бы не моё присутствие, он давно уже сказал что-то резкое и грубое Диме. Почему-то я уверена: их общение натянуто. Возможно, сказалась смерть матери-жены. Хотя есть вариант, что это их извечный стиль — холодные реплики, недоверие, вечная борьба. Один большой ребёнок, недолюбленный и неуслышанный в детстве, соревнуется с настоящим ребёнком, который ещё не понимает до конца мир и не умеет строить с ним отношения.

— Ну всё… пока… — говорит Иван, выпроваживая меня из машины. — Спасибо за помощь.

Оборачиваюсь и смотрю на Диму. Мне жаль его. Хотя, возможно, ему и не нужна моя жалость.

— А пойдёмте ко мне? Я вас чаем напою.

Иван не успевает и рот открыть, чтобы «культурно» отказаться, как Дима вдруг говорит:

— Ну хорошо, — и выскакивает из машины.

Перевожу взгляд на Ивана.

— Мать Тереза, значит… Ну-ну, посмотрим, во что твоя жалость выльется, — бурчит он, глушит двигатель и тоже выходит.

А я, которая хотела как лучше, остаюсь сидеть растерянная в машине.

Вдруг — стук в моё окно. Я вздрагиваю.

Дверь резко открывается.

— Тебя приглашать надо? — ухмыляется и протягивает руку, чтобы помочь выбраться из авто. — Или передумала?

— Ничего я не передумала, — выпрыгиваю сама, отчего вязаное платье средней длины превращается в мини, открывая край моих колготок с имитацией чулочного верха.

Одергиваю платье и поднимаю глаза на Ивана. И да, он смотрит именно туда, куда не надо…

— Не холодно? — интересуется с насмешкой. — Видно, кавалер у тебя был так себе, раз наряд не пригодился.

— Вам-то что? — дергаю подбородком.

— Да мне вообще фиолетово, — ухмыляется. — Прошу, — жестом приглашает меня в мой же подъезд.

Заходим толпой в квартиру.

Я разуваюсь и скидываю шубу на пуфик — потом повешу.

— Иван, если хотите помыть руки, то ванная здесь, — приоткрываю дверь. — Потом проходите в гостиную, а мы с Димой пока приготовим чай. Поможешь мне? — спрашиваю у мальчика, принимая его куртку и шапку.

— Помогу, — ворчит он куда‑то в пол, снимая ботинки.

Мы расходимся в разные стороны.

Я пропускаю Диму вперёд и закрываю за собой дверь кухни.

— Ну что, — хлопаю в ладоши и потираю руки, — давай соорудим к чаю вкусные бутерброды. Тебе можно доверить нарезку колбасы?

Дима неопределённо дёргает плечом, давая понять, что ему всё равно, чем заняться.

— Мой руки, — открываю воду в раковине и, выдавив мыло себе на ладони, подвигаю бутылочку ближе к нему. Он следует моему примеру.

Усаживаю его за стол и вручаю разделочную доску, нож и колбасу. Сама же занимаюсь приготовлением чая.

— Как прошёл твой день? — начинаю издалека.

— Нормально, — бубнит себе под нос Дима, сосредоточенный на резке колбасы.

— А я сегодня была в гостях у родителей. Представляешь, они прожили вместе тридцать один год.

— И не надоели они друг другу?

— Нет. Они разносторонние личности. У них есть любимая работа, хобби… А чем тебе нравится заниматься в свободное время?

— Играю в игры на телефоне.

— Какие?

— Brawl Stars, Minecraft, Roblox. Последнее время только в Roblox: «Девяносто девять ночей».

— И в чём смысл этой игры?

— Выживание, — объясняет смысл вкратце.

— Просто выжить?

— Не просто выжить, а выжить в лесу на протяжении девяноста девяти ночей. Нужно добывать ресурсы, строить укрытия, защищаться от монстров и сектантов, а ещё обеспечивать себя едой и оружием.

— Очень напоминает реальную взрослую жизнь, — мягко улыбаюсь. — А общение с друзьями? У тебя есть друзья?

— В сети. Мы выживаем вместе.

— А в школе? Есть друзья?

— Нет. Они все придурки…

— Это ты в каком классе?

— В пятом…

— Если тебе не нравится эта школа, можно перейти в другую.

— Это и так другая. Я в ней с сентября.

— Понятно. А кроме школы и игр, ты куда-то ходишь? Мальчикам обычно нравятся единоборства, каратэ…

— А… — отмахивается. — Была у меня одна нянька, водила на английский. Я ей говорил, что хочу на программирование, а она меня не слушала. Ну я её и допёк, — смеётся, — убежала, сверкая пятками.

— Я понимаю, что ты уже взрослый, — начинаю с комплимента, чтобы перейти к «но». — Но всё-таки контроль со стороны более старшего человека важен. Я так понимаю, твой отец много времени проводит на работе…

— Ага, двадцать четыре на семь, — хмыкает. — Мы с ним соблюдаем нейтралитет: я не лезу к нему, а он ко мне.

Глава 14. Дурдом.

Николь.

С самого утра я в бегах. Правду говорят: понедельник — день тяжёлый.

На восемь у меня была пара у заочников, на одиннадцать двадцать у второкурсников. В перерыве между парами я решала вопросы на кафедре психологии, и в планах к двум часам дня попасть в школу.

— Николь! — бегу по коридору и пытаюсь допить кофе, купленный ещё утром.

Понятно, он уже остыл, но так как позавтракать я не успела, организм воспринимает даже это за еду. Услышав своё имя, оборачиваюсь. Из противоположного конца коридора мама машет мне рукой, подзывая. Я махаю ей в знак приветствия и собираюсь продолжить путь, но она резким жестом снова зовёт меня к себе.

В голове прямо таймер щёлкает: куда и насколько я уже опаздываю. Но что делать — иду к ней.

— Привет, мам. У вас всё нормально? Я просто тороплюсь…

— Успеешь, — отмахивается она, затаскивая меня в кабинет.

В преподавательской людно: несколько преподавателей, к которым пожаловали студенты‑прогульщики с «хвостами».

— Тортик будешь? Лида принесла, у неё сегодня день рождения.

Лида, а точнее Лидия Михайловна, тоже в кабинете, поэтому я решаю её поздравить. От торта я, скорее всего, откажусь… хотя желудок уже урчит, предвкушая вкусное.

— С днём рождения, Лидия Михайловна. Простите, что утром не присоединилась к коллективу. Пара была на восемь в третьем корпусе.

Она отрывается от студента, которому объясняла, что нужно доздать, чтобы получить заветный «трояк», и искренне благодарит:

— Спасибо, Никуша, спасибо. Я стараюсь не акцентировать внимание на днях рождения. Не люблю всё это… банальные слова, пожелания, которые никогда не исполняются. Да и годочков мне уже столько, что страшно вслух произносить.

— Ой, в ваши‑то двадцать два… — смеюсь, намекая на её прекрасный внешний вид и активность.

— Ну двадцать два — это ты загнула… — смеётся в ответ. — Двадцать пять — вот точная цифра, на которой я зафиксировалась лет сорок назад.

Дружно смеёмся. Мама добавляет ещё пару комплиментов, а студенты топчутся на месте, мечтая поскорее сбежать отсюда.

Закончив с «реверансами», собираюсь проститься с мамой и продолжить свою «гонку».

— Всё, я…

— Куда? А торт? — суёт мне в руки тарелку.

— Ну мам… — делаю бровки домиком, моля о пощаде.

— Не мамкай! Ешь! Худая стала, как вобла.

— Ну спасибо, — ворчу в ответ и отламываю кусочек торта.

— Расскажи, что там вчера с Артемием? На чай‑кофе пригласила? — на лице мамы явно читается любопытство.

— С чего бы вдруг? — искренне удивляюсь.

— В смысле?! Ты одинока, он перспективный. Чем не повод?

— Я ему не понравилась, — отламываю кусок торта побольше и засовываю в рот, чтобы меньше говорить.

— Так прямо и сказал? — удивляется наглости кавалера.

— Угу, — киваю, пережёвывая.

— Вот суслик кривоногий! — мама говорит эмоционально, отчего выходит громко. Все присутствующие в кабинете замолкают, обращая на нас внимание. Мама поднимает руки вверх и строит гримасу, извиняясь за несдержанность. Потом продолжает чуть тише:

— Ну и не нужен он нам! Лучше найдём. Ты смотри какой? Утку мою наминал, а как жениться — так мы не такие… лицом не вышли.

— Мам, ну ты чего? — глажу её по плечу, успокаивая. — Если честно, он мне тоже не понравился.

— Да?! — переводит на меня взгляд. — Значит, к лучшему. Ничего, у меня тут один симпатичный бегает…

— Мам… — закатываю глаза.

— Иди‑иди, мне надо подумать, — разворачивает меня за плечи и подталкивает к выходу.

Засовываю остатки торта в рот и вперёд — к новым свершениям.

Попадаю на свою новую подработку уже в начале третьего. Поднимаюсь на второй этаж — мой кабинет рядом с директорским. Не успеваю зайти, как встречаюсь с Людмилой Игоревной.

— Добрый день, — приветливо улыбаюсь.

— Добрый… добрый… Вы пришли. Думала сегодня познакомить вас с основным психологом школы, но Ольга опять на больничном.

Поджимаю губы, не зная, что ответить. Я никогда не была беременной, поэтому трудно представить, как вообще протекает этот процесс. Судить могу только по рассказам подруг: у кого‑то девять месяцев жизнь шла, как и раньше, а у кого‑то менялась кардинально.

— Может, позже… — пожимаю плечами. — Я сегодня напишу расписание, когда буду на рабочем месте. Мне кажется, это важно.

— Да, это хорошо… Тем более наши ученики ни дня не могут прожить без приключений. Без двадцати три закончится шестой урок, я пришлю к вам двух «красавиц». Отличились сегодня.

— Я так понимаю, что это в кавычках?

— По‑другому у нас не бывает. Оставляйте вещи в своём кабинете и зайдите в учительскую — познакомлю вас с завучем по учебно‑воспитательной работе.

Глава 15. Инициатива.

Николь.

Я планировала уделить школе всего два–три часа, а получилось намного больше. Пока я расположила к себе девочек, пока аккуратно выяснила, кто их «герой», прошло сорок минут.

Одно в этой ситуации меня успокаивает: объектом воздыханий оказался не какой‑нибудь условный трудовик или физкультурник, а всего лишь южнокорейский певец. Как только до меня дошла эта информация, я выдохнула с облегчением.

Хотя тут же меня начал волновать другой вопрос: зачем драться из‑за того, кто даже никогда об этом не узнает?

Мне, наверное, это не понять, потому что я никогда не страдала ни по ком из звёзд. Единственной моей «любовью» всегда была учёба.

И потом, пока мы не выудили всевозможную информацию из интернета об этом Киме Тэ‑хёне (V из BTS), не разошлись. Слава всем богам, информация о его женитьбе оказалась фейковой. Девочки были безумно счастливы, ну и я немного тоже — ведь удалось остановить вражду и восстановить дружеские отношения.

Только отправила девочек домой, как тут же появилась Елена Андреевна с вопросами и расспросами. Рассказав вкратце ситуацию, я выслушала нескончаемые истории из её учительского опыта. Обсудили, посмеялись…

И вот уже без двадцати семь, а я только паркую машину на стоянке перед своим подъездом. Уставшая, вываливаюсь из салона, забираю с заднего сиденья рабочий ноутбук и медленно бреду по протоптанной тропинке к дому.

Вдруг кто‑то выхватывает ноутбук из моей руки. Резко оборачиваюсь, готовая накричать на вора, но позади стоит Иван и улыбается как‑то… по‑дурацки, я бы сказала.

— И что это значит? — развожу руки в стороны.

— Где ты ходишь? Мы тебя уже полчаса ждём, — возмущается он наигранно.

— Кто это «мы» и сколько вас? — интересуюсь настороженно.

— Я и Димка, — указывает рукой в сторону сугроба. Из‑за него показывается голова Димы. Он шмыгает носом, машет рукой в знак приветствия и снова принимается сооружать что‑то в снегу.

— Я стесняюсь спросить… — начинаю заикаясь. А потом одумываюсь и говорю уже совершенно уверенно: — Нет, я не стесняюсь спросить! Что вы тут делаете и зачем меня ждёте?

— Ну как же? — удивляется Иван. — Собака — друг человека… Твои слова?

— Допустим, — киваю, обдумывая, что за этим может последовать.

— Поехали, — Иван указывает на машину, стоящую у конца дома.

— Куда? — смотрю на него с ужасом. Я почти добралась домой и никуда больше выходить не собиралась. Вообще‑то я хотела ещё поработать… записать свои наблюдения и выводы, систематизировать и обдумать. В моих планах не было ни Ивана, ни Димы, ни тем более собаки!

— Послушай, Николь, ты дала совет: заведи ребёнку собаку. Я подумал и пришёл к выводу, что это неплохая идея. Поэтому сейчас мы поедем в приют, и ты выберешь нужную. Лично я не умею читать по собачьим глазам всю ту пургу, что ты говорила. Ты предложила — вот ты и заглядывай ей куда хочешь: в глаза, в рот, можешь даже под хвост заглянуть, мне всё равно. Но если эта падл… будет гадить на мой керамогранит, то вылетит, как пуля… прямо в твою скромную, но уютную квартирку.

— Это нечестно! — возмущаюсь.

— Нечестно — давать советы и не иметь никаких последствий. Знаешь, я тоже люблю давать советы различным государственным органам… а ещё их посылать на три буквы. За глаза, конечно. Но это не значит, что вся система перестраивается и начинает работать на меня любимого. Поэтому: сказала «А» — говори «Б».

— Беее… — блею как коза. Я готова даже крякать, лишь бы он от меня отстал. — Вы выкручиваете мне руки своим напором. Ну что вы, собак никогда не видели? Тем более вам с ней жить. Какая понравится — ту и берите! — всё ещё надеюсь, что меня оставят наконец в покое.

— Ту собаку, точнее, суч…ку, с которой МНЕ жить, я выберу сам, а вот просто собаку… Не‑не… так это не работает, — Иван берёт меня под руку, разворачивает и тянет к машине. — Ты ж умная, два высших образования…

— Почти три… — зачем‑то вставляю, будто это что‑то меняет.

— Етить… куда ж в тебя столько всего влезло? — смотрит на мою голову, как на банковское хранилище. — Тем более: ума, значит, палата — вот и пользуйся.

— Иван, вы… вы… — хочу подобрать точные и колкие слова, чтобы подчеркнуть его наглость и напористость. — Вы — узурпатор.

— Да хоть диктатор! Собака лает, караван идёт.

— Это вы сейчас меня собакой обозвали?

— Ну что ты? — на его лице расплывается улыбка. — Какая ж ты собака? Так — козочка…

— Ну Иван, — упираюсь ногами в снег, но это, конечно, не помогает, — я хочу домой… я устала… — почти хнычу.

— Одна ты работяга, а все тунеядцы, ага. Знаешь, что скажу? Ты долго ломаешься, — говорит с укором. — Уже б были на полпути.

Я громко вздыхаю, понимая, что спорить бессмысленно. Перестаю упираться, высвобождаю руку из его захвата и сама иду к машине. Сажусь на заднее сиденье и отворачиваюсь к окну. Я — обижена! Ладно уж, на собак посмотрю, а вот разговаривать с ним — ни слова. Из принципа!

Дима садится рядом со мной. Штаны все в снегу, как, впрочем, и куртка, и шапка…

Глава 16. В логове.

Николь.

До самого дома этого местного тирана и диктатора еду молча, скрестив руки на груди и поджав губы, стараясь всем своим видом показать недовольство, а может даже и злость. Но Ивану — что с гуся вода: он врубил музыку на всю и постукивает пальцами по рулю в такт.

На заднем сиденье бесятся Дима и Грей — такое чувство, что они давно вместе, а не всего час. Как я понимаю, Грей оказался ещё тем продуманным типом. Пока сидел в вольере — глаза полны грусти и печали, а как только понял, что его забирают, сразу грудь колесом, и вот он уже свой в доску.

Молюсь лишь об одном: чтобы он оказался воспитанным и не гадил в доме. Если в один прекрасный момент он окажется под дверью моей квартиры… я не знаю, что буду делать. Останется только паковать чемодан и на ПМЖ в деревню Васильки к дальним родственникам — прятаться от Ивана. Хотя, зная его таланты, думаю, что и там найдёт. Страшный… страшный и непредсказуемый человек этот Иван.

Бросаю косые взгляды на него. Уникум. И откуда он вообще взялся? Сразу всплывает в голове истина: «Не делай добра — не получишь зла». Недаром это идёт из поколения в поколение… Люди, наученные горьким опытом, давно знали: иногда помощь или добрый поступок оборачиваются неприятностями для самого человека. Вот и я, поступив совершенно правильно, спасая ребёнка, навлекла на себя беду в виде этого громилы. Ну и как ему противостоять, если он говорит — как отрезает? Никаких тебе уступок и никакого интереса к моему мнению.

Сейчас, если смотреть на нашу компанию со стороны, чувствую себя забитой женушкой, которой слова никто никогда не даёт сказать, а только ставят перед фактом: что и как делать. И в этих моих «страшных» фантазиях она вечно неправа, а может ещё и поколочена… Ужас!

И так себя жалко становится, что готова разрыдаться…

— Чего молчишь? — своим вопросом Иван откладывает минуты до момента моего самобичевания.

— Если вы не заметили, то я на вас обиделась.

— С фигали!

Нет, ну вот он нормальный? Одной фразой выводит меня на эмоции. Я, значит, шла домой, никого не трогала… приперся, вовлёк в свои проблемы и ещё делает вид, что ничего не понимает! Возмутительно!

— Если я вам дала совет… заметьте — бесплатный… вы знаете, сколько стоят услуги психолога?! — от волнения перескакиваю с мысли на мысль, так и не закончив предыдущую.

— Ты ж ещё недопсихолог, — усмехается. — Положена скидка. А так как деньгами мне не надо, то скидка — в виде услуг.

— Какая скидка? — возмущаюсь. — Я, может, вообще за ваш случай не взялась бы!

— Какой случай? — интересуется.

— Запущенный, — рычу на него.

— То ты жизни не видала, — отмахивается. — Юнец, ты слишком мал и глуп, ты не видал больших залу… Впрочем, неважно. Если хочешь узнать, что такое запущенный случай, устройся в соцслужбу. Или ты думаешь, что, сидя в частном кабинетике с удобной «кушеткой для изливания душ», как в дешёвых мелодрамах, ты увидишь настоящие, а не выдуманные проблемы? Если собираешься специализироваться на проблемах жён миллиардеров, которые переживают, что их муж в один прекрасный день станет миллионером и это их самый большой страх, то, конечно, наш случай не для тебя.

И что ему ответить? Сейчас что ни противопоставь — будет смотреться как отговорка, а ещё хуже — как оправдание. А я ничего такого не сделала, чтобы оправдываться. Поэтому говорю:

— «Кушетка для изливания душ», как вы её назвали, не у психолога, а у психотерапевта.

— Запомню, — ворчит в ответ. — Приехали.

Машина останавливается возле высоких ворот частного дома. Иван нажимает на пульт, и ворота автоматически открываются. Машина плавно заезжает во двор под навес, где моментально вспыхивают фонари освещения.

— Держи своего пса, — говорит Иван Диме, обернувшись. — Подожди, пока ворота закроются, чтобы этот дуралей на улицу не выбежал. Не хватало ещё за ним гоняться…

Иван открывает дверь и выходит. В машине остаётся только наша дружная компания.

— Не обижайся на него, — говорит мне Дима, — он немного того, — крутит пальцем у виска, — но безобидный. Это он только кричит страшно, а так с него можно верёвки вить, — растягивается в самодовольной улыбке.

— Ты его вообще любишь? — зачем-то интересуюсь этой стороной чувств сына к отцу.

— Я его уважаю.

Стук в окно — сигнал, что можно выходить.

Выбираюсь из машины и осматриваюсь. Что могу сказать — здорово. Дом и участок мечты. Всё как на картинке: посреди участка — широкий одноэтажный современный дом с огромными окнами. К нему ведёт расчищенная дорожка, выложенная плиткой. На всём протяжении дорожка освещена садовыми фонарями. По периметру забора высажены туи, а посреди участка — какие-то декоративные деревца. Почему‑то уверена, что за домом — зона отдыха с беседкой и мангалом, а может, ещё и бассейн.

Стою с открытым ртом и кручу головой по сторонам, рассматривая.

— Пошли, — дёргает меня Дима за руку, — хочешь, покажу свою комнату?

— Хочу, — охотно соглашаюсь.

Иван идёт впереди. Пока мы с Димой дошли, он уже открыл дверь и зашёл внутрь. Захожу и я.