Психология - это сила, или история о том, как я попала

Часть первая, где случайности не случайны.

            Я цепким взглядом окинула аудиторию и неожиданно вздрогнула, нарвавшись на холодные, полные какой-то твердой решимости карие глаза. Ранее мне приходилось натыкаться на этот странный прищур, будто во мне пытались увидеть нечто недоступное обыкновенному взгляду, но всегда списывала это на собственную мнительность. Уже второй год вела эту группу и пока ничего сверхъестественного не замечала. Сама когда-то была одной из них, поэтому абсолютно спокойно относилась к любым странностям и заскокам студентов. Молодежь, что с них взять; пускай куражатся, пока еще есть такая возможность.

            Внутреннее встряхнувшись, я с трудом отвела от парня глаза и, заглянув в собственные записи, начала лекцию. Юриспруденция никогда не была моим призванием, но мне нравилась моя работа и то, чем я занималась. Читала курс гражданского кодекса и старательно доносила до легкомысленных голов студентов их права, о которых в наше время имеют представление лишь единицы. Молоденькие девчонки с округлыми животами, без конца бегающие ко мне за конспектами, единственные кто воспринимал меня в серьез и внимательно слушал. Делая круглые глаза, они едва ли не под карандаш брали все сказанное мной, а потом сломя голову неслись собирать справки для получений всяческих пособий, потому что не всем повезло заручиться поддержкой будущего папаши. Вот я и помогала, чем могла, делилась тем единственным, что у меня имелось – знаниями.

            А что еще может быть за душой тридцати двухлетней женщины, не выносившей ребенка. Только горечь потери, одиночество и пострадавшая стараниями бывшего мужа самооценка. Не смогла, не справилась, никчемная. Все это конечно уже в прошлом, давно похоронено под грудой новых переживаний и впечатлений, но горький осадок все еще преследовал. Озаботься я рождением ребенка снова, все бы не казалось столь мрачным, однако рожать от кого попало, полнейшая глупость, вот терпеливо и ждала своего часа.

Не напрасно - мое терпение оказалось с лихвой вознаграждено. На данный момент у меня неплохая работа, любимый человек, совместно приобретенная квартира и предложение руки и сердца. Правда, с последним мы решили немного обождать, потому что Эдик без конца пропадал в командировках, старательно строя карьеру регионального управляющего. Но через годик обещал остановиться, получив должность заместителя исполнительного директора в строительной компании.

            Я, признаться, и не торопила, проверяя наши чувства на прочность. Все-таки полгода это небольшой срок; и так слишком поспешно съехались, не сразу отказавшись от идеи съемного жилья. Подсчитав финансы, пришли к выводу, что совместными усилиями реально приобрести двушку и, нотариально все оформив, словно счастливые молодожены въехали в собственную квартиру. Все-таки иметь свой маленький угол в этом огромном мире - это крохотное, но все-таки счастье.

            Оправив чуть приподнявшуюся от перемещений по аудитории юбку-карандаш, я вернулась за стол и потянулась к минералке. В горле пересохло от полутра часовой лекции, и пить пришлось прямо на глазах у множества ожидающих продолжения студентов. Прижав горлышко бутылочки к губам, запрокинула голову и снова поймала на себе прищур карих глаз. Пока усмиряла жажду, лихорадочно перебирала в памяти фамилии, вспоминая засевшего на галерке парня. Не то чтобы я не знала его, все же он тот еще балагур и задира, не редко веселящий аудиторию едкими комментариями, но из головы совершенно вылетело имя доставшего весь педагогический состава бунтаря. В отличие от большинства коллег, мной подобное поведение воспринималось абсолютно нормально. Я никогда не забывала кто передо мной, и на открытые провокации не велась, прекрасно зная с какой это целью делается. Выделиться, привлечь внимание, повысить собственную самооценку и еще масса подобной ерунды, засевшей в головах с не окрепшей психикой.

            Тем временем пристальный взгляд скользнул ниже и замер на вороте моей белой блузки. Я едва не поперхнулась водой, вдруг вспомнив про слабую петельку, из которой всякий раз так и норовит выскочить верхняя пуговка, обнажая больше необходимого, и испуганно опустила взгляд вниз. На деле все оказалось не так страшно: материя блузы, зажатая между грудной клеткой и краем стола, обтянула грудь, привлекая к себе внимание мягкой округлостью, но заметил это только один человек. Причем поселившееся в его глазах неодобрение говорило об обратном, нежели я привыкла замечать на лицах студентов, вдруг обнаруживших перед собой молодую привлекательную женщину, а не взрослого преподавателя.

            Откинувшись на спинку стула, я припечатала наглеца строгим взглядом и, наконец, вспомнила его - Глеб Кадетов. И не смогла не отметить некоторую перемену в его поведении. В прошлом году, когда я только начала преподавать в этом институте, он без конца цеплялся к моим словам, веселя своими комментариями всю группу. Словом, тот еще пофигист, чьему самомнению море по колено. А в этом семестре словно повзрослел, переосмыслил свое поведение, хотя природную харизму и въевшийся в язык сарказм не утратил, изредка вворачивая колкие замечания в мое повествование. В целом, для меня эти изменения не имели особого значения, так как, что тогда, что сейчас я не реагировала на открытую провокацию и не вступала в бессмысленную полемику.

            Звонок оповестил о завершении занятия, и я одной из первых направилась к двери, невольно вклинившись в толпу спешащей к выходу молодежи. Сзади напирали студенты, но делали это аккуратно, все-таки не первогодки, а как-никак выпускной курс. Тем не менее, в какой-то момент, меня вдавило в чью-то спину, а от линии ребер вниз неожиданно мягко проехались горячие ладони и замерли на бедрах. Меня будто кипятком обдали, таким непостижимым образом отозвалась во мне тяжесть мужских рук. Я рванулась прочь и неловко вывалилась из дверного проема, нечаянно пихнув студентку. Пряча пылающее маковым цветом лицо, я смятенно уронила извинения и, не оглядываясь, быстро зашагала прочь.

Часть вторая, где все происходящее находит объяснение.

Ни насмешливых взглядов, ни переглядываний или, что хуже, ни перешептываний с определенным намеком на обсуждаемый объект. Все настолько обыденно, словно ничего и не происходило, а если и было что-либо, то скорее походило на бред моего больного воображения. В итоге на волне какого-то неконтролируемого раздражения и злости, я устроила выпускникам тест. Раздала листочки с вопросами, с каким-то мстительным удовлетворением обвела растерянные лица взглядом и заявила:

- Тридцать вопросов по пройденным темам. Столько же я жду развернутых ответов. Оценка скажется на практической части работы.

- То есть на практике можно не напрягаться? – раздался голос с галерки.

Я окинула подозрительным взглядом с надеждой взирающего на меня Тарасова, жуткого лоботряса, неведомо как проучившегося до последнего курса, и хмуро ответила:

- Скажется, не значит, повлияет. Основной результат я жду от вас именно на практике.

- У-у, - завыли все дружно и опечаленно уткнулись носами в листочки.

- Убрали конспекты, - на всякий случай потребовала я и под всеобщее шубуршание и бурчание поднялась на верхний ряд, чтобы свысока обозревать всю аудиторию.

Отпустив несколько замечаний прибегшим к хитрости студентам, я неторопливо начала обход. Не часто прибегаю к этому методу, но сегодня меня буквально разбирало от накопившегося нервного напряжения, и его надо было куда-то девать. Эдик, чья помощь весьма пригодилась бы, как назло снова куда-то смылся. Понимаю, волка ноги кормят, но это банальное «привет-пока, у меня вечером самолет» уже осточертело. Мне элементарно хотелось немного внимания: в конце концов, женщина я или как?

Таким вот образом подогревая свое раздражение, я прохаживалась меж рядов и зорко следила, чтобы никто не мухлевал. Смельчаков нашлось немного, достаточно было один раз рявкнуть, и по всей аудитории моментально захрустели шпаргалки, судорожно сминаемые в руках. Да, на меня это не похоже и до крайности претит самой себе, но до такой точки кипения меня довел студент именно этого потока, поэтому все претензии к нему.

Неторопливо поднимаясь на галерку, уже по другую сторону ряда, скосила глаза на Кадетова и удивленно воззрилась на быстро бегающую по поверхности листка ручку. Такого старания я от него не ожидала, тем приятнее было обнаружить в бунтаре признаки знаний. Я и раньше не замечала за ним лени, выводя в журнале напротив его фамилии положительные оценки, но сейчас, на довольно сложном тесте моего собственного предмета, это открытие особенно грело душу.

Поднявшись выше, я развернулась спиной к стене и окинула взглядом аудиторию. Все дружно что-то выводили на выданных мной листочках, время от времени задумчиво подвисали, хмуро глядя в пространство, а затем торопливо хватались за ручку и с еще большим усердием начинали строчить. Я невольно улыбнулась глядя на все это форменное безобразие взбешенного преподавателя, а потом снова опустила глаза на Кадетова и вздрогнула. Не доверяя собственному зрению, неуверенно шагнула ближе и, словно пораженная молнией, пришибленно остолбенела. Даже волосы на голове зашевелились, стремясь встать дыбом, настолько меня потрясло увиденное.

Обозревая с высоты место Кадетова, я смогла разглядеть то, что оставалось в моей недосягаемости, пока поднималась по ступенькам - три небрежно брошенных на край стола рисунка. Обыкновенные наброски карандашом, которые никому ни о чем не скажут - разве что только мне и тому, кто все это затеял, - лишь восхитят своим исполнением и передачей света и тени.

Меня просто мороз пробрал по коже от вида мужских ладоней на плотно обтянутых юбкой женских бедрах, искусно выполненных простым грифелем. Перевела взгляд дальше и судорожно сглотнула, глядя на струящиеся по спине волосы, ласково перебираемые длинными изящными пальцами. А затем краска мне бросила в лицо, потому что последнее изображение таило в себе нечто большее, чем просто набросок – живость, эмоции и некий сакральный смысл. Крепкая ладонь, благоговейно лежащая на пояснице эротично выгнувшейся гибкой спины, обтянутой трикотажем. Красиво, если не сказать больше – чувственно.

Я потрясенно смотрела на этот произвол и поражалась собственной слепоте. Ведь не раз замечала на себе странный прищур карих глаз, часто опускающихся к поверхности стола, где неподвижно замершая с карандашом рука вдруг начинала порхать, двигаясь какими-то рваными мазками. Внезапно возник вопрос, когда и при каких обстоятельствах делались эти рисунки: до или после произошедшего. Если после – это бы многое объяснило. Художник должен прочувствовать сам момент, чтобы передать его настолько ярко, как это сделал Глеб, умело вплетя в короткие росчерки благоговейный трепет и затаенную страсть.

Я и ранее не допускала мысли о преследующем меня маньяке, испытывающем мои нервы ради собственного удовольствия, а теперь убедилась в этом наглядно. В действиях Глеба и раньше не наблюдалось пошлости, а теперь, глядя на эти рисунки, я прослеживала небольшое волнение от содеянного, флер невинного искушения, неприкрытую чувственность и, несомненно, некую пикантности в виде интимной подоплеки. В целом, если судить со стороны, все что он сделал, смотрелось «вкусно» - откровенное соблазнение в пику недотроге. Но этой недотрогой, мать его(!), являлась я, и это безумно бесило. Если бы не шоковое состояние, я бы непременно разорвала все эти рисунки, швырнуло ему их в лицо, и отправилась в деканат, составлять жалобу.

Глеб, будто предчувствуя все это и не давая мне и шанса прийти в себя, решил действовать на опережение. Невозмутимо отложил ручку, вскинул на меня насмешливые глаза и протянул свой тест.

Часть третья, в которой игра берет новое начало.

            Я не знаю, как умудрилась провести еще два занятия, потому что очнутся от ступора и взять себя в руки помогли только стены родного дома. Я долго блуждала из угла в угол, нервно стискивая пальцы, и испуганно косилась на портфель. Не помню когда успела засунуть туда работу Глеба, но почему-то абсолютно уверена, что она там. Страшно ли мне? Определенно! Так как на этом ничего не закончится. У меня отчего-то создавалось смутное впечатление, что я подобно мухе неотвратимо увязаю в чем-то сладком. Не знаю, что за игру затеял Кадетов, но если я не пресеку все сейчас, дальше будет только хуже.

            Бросив беспорядочное хождение, я решительно приблизилась к бару, открыла наши с Эдиком закрома и уверенно вытащила початую бутылку виски. Невесть что, но рассудок прочистить должно. Внушительный глоток моментально обжег горло и горячим комком скатился в желудок. Вернув все на место, я практически рухнула в мягкое кресло, расслабленно откинулась на спинку и закрыла глаза. Через пару минут тишины мысли действительно перестали водить в голове сумасшедшие хороводы и подобно пеплу медленно оседали на дно.

И все-таки, спасающий от стресса алкоголь – это придуманная людьми блажь. Пятьдесят грамм не помогут навести в голове и в жизни порядок, здесь скорее действует принцип отвлекающего маневра: своего рода небольшая пауза в череде проблем с целью перезагрузки сознания и настройки на новый лад.

Отринув размышления о пользе алкоголя, я потянулась к брошенному у кресла портфелю и вынула лист с ответами Кадетова, на деле оказавшийся очередным рисунком. «И когда только успел?» - подумала я, внимательно разглядывая запрокинутую в сторону женскую головку и приникшего в поцелуе к соблазнительному изгибу шеи мужчину. Ни лиц, ни других опознавательных примет; только действие и необратимый налет искушения. Опять же, «вкусно». Всего лишь обыкновенный серый грифель, а как прочувственно получилось. И самое паршивое во всем этом, что я невольно видела себя на месте этой самой нарисованной девушки. С Глебом!

Мысленное признание самой себе облегчения не принесло, я подорвалась как ужаленная и кинулась в ванную, смыть с глаз и из мыслей навязанную воображением пелену. Вернувшись в комнату уже в чуть более уравновешенном состоянии, тут же схватилась за листок с намерением уничтожить и… не смогла. Даже не понимаю, что меня останавливало. В итоге засунула злосчастный рисунок в ящик с какими-то бумагами и постаралась выкинуть все из головы. Телефонный разговор с Эдиком весьма этому поспособствовал, но ровно до того момента, как я очутилась в постели. Вот тут мое воображение разгулялось вволю, благо углубиться в фантазии не позволило вымотанное потрясениями сознание – в один неуловимый момент его просто выключило.

*****

            Следующий день не предвещал сюрпризов – к счастью, в моем расписании отсутствовали выпускники, - но они таки состоялись. Вечером, дома, в моем портфеле обнаружились недостающие фрагменты Кадетовских провокаций, то есть те самые первые три рисунка, что вынули из меня душу. До сих пор мороз по коже, едва вспомню, как из папки выпало несколько листочков и, мягко спланировав на пол, обнажили неприглядную истину моей преподавательской деятельности. А следом раздался звонок в дверь…

Я мухой носилась по дому, не зная, куда их спрятать, пока не пришло отрезвление. Сунув их в тот же ящик, пообещала себе от них избавиться и, чувствуя себя последней идиоткой, не знающей меры в бессмысленных метаниях, кинулась встречать гостей. А встретив на пороге Эдика, украдкой похвалила себя за предусмотрительность и вместе с тем едва не расплакалась от облегчения. Мне как никогда требовалось его внимание и поддержка, при этом вмешивать его совершенно не хотелось. Прежде самой бы разобраться с проблемным студентом, с собственной головой, в которой черт знает что твориться после устроенного мной теста, а уже потом можно и выговориться.

            Я забылась, почти пришла в норму и успокоилась, стараниями соскучившегося жениха. Он восстановил мое восприятие мира, вернув все по своим местам, и я с твердой решимостью покарать зарвавшегося студента, ринулась покорять стены института.

Ха, и еще раз ха! Наглая насмешка в массе внимающих мне абитуриентов поубавила мой пыл. Попробуй, вылови его в этой гуще свидетелей. «Обломишься, едва попробуешь» - читалось в его взгляде. По крайней мере, так мне казалось, но надежды я не оставляла.

            Глядя на корпящую над конспектами молодежь, на автомате диктовала заученный материал и невольно ловила себя на мысли, что смотрю на Кадетова совершенно другими глазами. Не как на рядового студента, теряющегося в многоликой массе, а как на симпатичного молодого человека. Не могла про себя не отметить, что это дурной знак, но игнорировать явную привлекательность и природную харизму Глеба становилось все сложнее. Высокий, подтянутый, в меру плечистый брюнет с потрясающе завораживающим легким прищуром карих глаз в обрамлении длинных ресниц. Все остальное - тяжелый подбородок, иронично скошенный рот, широкий с горбинкой нос и в разлет брови – немного терялись на этом фоне, но определенно добавляли шарма.

Когда протрубил звонок об окончании пары, я еще не успела раскрыть рта, как Кадетов одним из первых оказался у двери. Не знала, что он способен развивать такую скорость, однако результат на лицо. Я опечаленным взглядом порушенных надежд провожала его быстро удаляющуюся спину, пока та вовсе не скрылась из виду. Затем с тяжелым сердцем опустилась в кресло, оперлась локтями в колени и, понуро ссутулившись, обхватила голову ладонями. И что прикажите делать?

Часть четвертая, где реальность рвет шаблоны.

Сутки. Целые сутки он трепал мои нервы, мелькая в области видимости и мгновенно исчезая. Даже не знаю, что больше приводило меня в бешенство: то ли демонстративное пренебрежение моей попытки вызвать его на разговор, то ли боязнь воплощения в реальность последнего рисунка, то ли подноготное чувство предвкушения. Любой из этих исходов не предвещал ничего хорошего, но четкое осознание грядущих, в случае бездействия, проблем, висел надо мной грозовой тучей. И только на следующий день мне снова представилась возможность лицезреть перед собой весь поток выпускников, включая Кадетова.

Насмешливый взгляд карих глаз рождал целый сонм мурашек, а беспардонные картинки его рисунков так и лезли в голову, мешая хладнокровно вести лекцию. Я не понимала, чего он добивается; когда и чем успела ему досадить, что он так изощренное издевается над моей психикой. Да, не отрицаю, в прошлом он любил цепляться ко мне. А теперь что? Перешел от слов к действиям?

Меня, уже какой день, банально распирало от вопросов, но все мои потуги бесславно разбивались о стену немого отчуждения. Кривая улыбка на красивых губах бесила, подстегивая накинуться на него с требовательным: «за что?!», но разумные доводы останавливали неуместный порыв, обличающий саму себя. По всей видимости, Глеб нарочно вырвал меня из зоны комфорта, вытолкнул за установленную мной грань, где уравновешенность и самоконтроль - прежде всего и, наслаждаясь произведенным эффектом, чего-то выжидал.

Довел. Право слово, довел до ручки. Поэтому со звонком я резко подорвалась с места и, ненароком привлекая внимание всех присутствующих, громко заявила:

- Кадетов, задержитесь.

- Простите, Дарья Андреевна, меня в деканате заждались, - криво улыбаясь, ответил этот наглец и быстро скрылся.

Я рухнула обратно в кресло и крепко зажмурилась, вдруг с отчаянием понимания, что все бессмысленно. Не будет он со мной разговаривать. Хоть как извернись - он будет избегать этого всеми возможными способами, до тех пор, пока сам не захочет. А мне, собственно, остается только ждать, когда он созреет, теряться в догадках, зачем ему это надо, и старательно избегать очередного близкого контакта.

 В душе царил полный раздрай. Чтобы успокоиться и навести хоть какой-то порядок в сумятицу мыслей, я решила с пользой потратить образовавшееся в расписании «окно» и перебрать накопившуюся документацию. В результате я так увлеклась, что не заметила, как открылась дверь.

            Прежде чем я ощутила чье-то присутствие, почувствовала нежный поцелуй в шею. Меня аж подбросило, так обожгло это прикосновение, но неожиданно опустившиеся на плечи ладони тут же пригвоздили к месту. Я ошарашенно замерла, боясь пошевелиться и чем-либо спровоцировать его на дальнейшее. Пустая аудитория располагала к любым действиям, а плотно прикрытая дверь лишь подчеркивала это. Но самое странное, что я не столько боялась Глеба, сколько собственной реакции на него. Даже сейчас я ловила себя на мысли, как приятно его ладони греют кожу, а повисшая в атмосфере непредсказуемость будоражит кровь.

            Вскоре одна рука исчезла за спиной, раздался легкий хруст бумаги и на стол неожиданно лег новый рисунок, порождая такую бурю в моей душе, что в пору самой попроситься в ад. Там грешников любят, особенно тех, кто прелюбодействуют. И то, что только в мыслях - не служит мне оправданием. Каюсь, этим грешна, тем не менее очень надеюсь, что там все занято и для меня местечка не найдется.

            Я, оцепенев, продолжала тупо пялиться на рисунок и заливаться краской стыда, а гормоны устроили мне настоящий шквал из собственных картинок, последующих за этим откровением. Где-то на задворках души росло предвкушение и никакие уговоры и силы не могли его остановить. Я вдруг поняла, что это самая настоящая ловушка для сознания, в которую меня несло на бешеной скорости, при отсутствующей педали тормоза. Что я там говорила про муху, медленно увязающую в сладком? Я уже увязла, по самое не балуй, и если немедленно что-нибудь не предпринять, чтобы разорвать этот замкнутый круг, то мне уже не будет спасения.

            - Скоро, - обещанием прозвучало над ухом и давление с плеч исчезло.

            - Нет-нет-нет, - лихорадочно зашептала я в пустую аудиторию и затрясла головой. Нельзя! Нельзя больше думать об этом, нельзя допускать Его в свои мысли, нельзя позволять ему собой манипулировать. – Нельзя… - наконец, глухо проговорила я и уронила голову на стол.

Это изначально все подстроено, только я слишком поздно спохватилась. Не увидела опасности, впустила Его в свою голову, позволила себе самую малость пофантазировать и вот он результат – я на крючке. Теперь я понимаю, почему Глеб так часто внимательно наблюдал за мной. Он элементарно отслеживал мою реакцию на происходящее: ловил взгляд, считывал эмоции, прикасался, чутко улавливая пронизывающую меня дрожь. Специально застигал врасплох, в попытке выяснить насколько я близка к наживке, и просчитывал свой следующий шаг.

С самого начала, еще не подозревая, кто за этим всем стоит, у меня совершенно не было страха, лишь глухое раздражение, при этом уже тогда мое тело начало предавать меня, самостоятельно распознавая во всех начинаниях одни и те же руки. До сих пор помню, как меня выгнуло от прикосновения к чувствительной пояснице, а после выяснения во мне поселилось странное предвкушение.

Что это, если не способ отвадить меня от Эдика? Что если причина в женихе? Например, своего рода месть за брошенную сестру, подругу, девушку, да кого угодно, чьи интересы пострадали. Ведь до того, как я с ним сошлась, никаких предпосылок со стороны Глеба не было, лишь банальное противостояние студента налаженной системе обучения и заучкам-преподам. В свое время наслушалась о нем в деканате и про себя тихонько посмеивалась, потому что его язвительные комментарии иной раз были весьма к месту. У всех есть недостатки, никто не идеал, соответственно и преподаватель может допустить ошибку. Тем не менее, все это не отменяет решимости Кадетова довести игру до конца, смысл которой мне так и не ясен.