Пульс 120: Контрольная группа.

Пролог.

Я смотрел в окно, но видел не дорогу. В отражении не было лица — остался просто контур, будто кто-то вырезал картинку ножом и забыл вставить обратно.

Водитель беззвучно шевелил губами, подпевая хриплому голосу из радио, то и дело проваливающемуся в шум помех. Он подтанцовывал, стуча пальцами по кожаному рулю. Сопровождающий рядом перелистывал страницы в папке. Я знал, что там внутри — моё имя. Рядом с ним моя дата рождения, ниже — подпись, хотя я не помню, как ставил её. Рука вспомнила движение, которое ум уже не мог воспроизвести.

Сопровождающий косится на меня и наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида. Явно угадывался какой-то подтекст, но уловить его не получалось. Он смотрел на меня не как на человека, а как на предмет, который нельзя уронить. Ценный, хрупкий, проблемный. Сопровождающий улыбнулся, но улыбка эта вышла слишком навязчивой.

Руки не слушались. Тело держало себя само, я же в нём просто находился. В таком состоянии любой камень кажется мягким, а вода грубой и сухой. Пальцы — чужими, а пространство вокруг — продолжением меня самого.

Громкая музыка + сильный ветер = триггер.

Я чувствую, что не управляю телом. Оно само сгибает пальцы, само дышит и задыхается. Само кивает, когда сопровождающий говорит:

— Почти приехали.

Зато Шёпот молчал. Не было его едких комментариев, смеха, его ледяных прикосновений. Эта внезапная тишина была оглушительнее любого крика — будто кто-то выключил фон всего моего существования, и теперь я остался один в абсолютной, звенящей пустоте.

Машину резко занесло на повороте, и на мгновение небо поменялось местами с землёй. Мир был липким и пластмассовым, но я моргал, и он снова собирался вокруг меня, как декорации.

Взгляд скользнул по деталям, пытаясь зацепиться за что-то настоящее: кольцо с тусклым камнем на пальце сопровождающего и переполненная жёлтыми окурками пепельница в машине. Капли дождя, стекающие по стеклу, как слёзы. У меня вот не было ничего. Но когда-то в голове звучало эхо. Сейчас — только тишина.

Где Эхо?

Небо плакало так, словно знало, что будет дальше.

Отчёт №1.

Лампочка над дверью почти не горела. Еле живая, она вспыхнула, чтобы вновь погаснуть.

Нога запнулась о ступеньку, и я упал, морозя руки вечерним снегом. Сопровождающий медленно обернулся, скорчив недовольную гримасу.

— Если на тебе появятся синяки, то все подозрения пойдут на меня, — сказал он. — Почему ты не можешь просто держаться на ногах, как нормальный человек?

— Я нормальный. Просто надо было думать, прежде чем пичкать меня чем-то непонятным, — тяжело дыша, ответил я.

Сопровождающий хмыкнул. Было видно, насколько сильно внутреннее желание подстёгивало его добить меня, сказав ещё хоты бы одну фразу, но в ответ раздавалось лишь молчание.

Под пристальным взглядом сопровождающего я, пошатнувшись, встал и отряхнулся от снега. Он неприятно таял на руках и прилипал к пальто, словно хотел, чтобы я остался на улице и замёрз насмерть, но не переступал порог интерната. Ветер взвыл, пробираясь острыми, морозящими пальцами под кожу. Я задрожал и попытался натянуть рукава пальто до кончиков пальцев, но они были слишком короткими.

Сопровождающий нажал на звонок и сделал шаг назад. Даже отсюда можно было услышать неприятное дребезжание колокольчика. Этот звук, услышав раз, в будущем узнаешь из тысячи похожих. Почти сразу послышались щелчки открывающегося замка и дверь распахнулась. Взрослый бегло поздоровался с сопровождающим и сразу перевёл взгляд на меня, жестом приглашая внутрь. Внутри клокотало какое-то волнующее чувство, которое отражалось от сердца и било прямо по груди. Руки сжали кожаные ручки сумки, и я вошёл, с непривычки щурясь от слишком яркого света.

Меня настигло чувство, что, выехав из больницы, я снова оказался в её холодных объятиях. В памяти всплывали светлые коридоры без конца и края, белые потолки, давящие, как крышка гроба, бесконечные ряды капельниц и горсти таблеток, которые нужно глотать только под бдительным взором медсестёр.

Сопровождающий положил мне руку на лопатки и подтолкнул к турникетам. Я недовольно дёрнул плечом, скидывая с себя чужую руку, и последовал за взрослым.

Невидимый ком встал поперёк горла, парализуя волю. Каждый шаг давался с невыносимой тяжестью и подталкивал развернуться назад, бежать без оглядки, уехать домой. А если не домой, то в больницу, где обстановка была уже знакома. Тревога била ключом из самых недр души, взрываясь болезненными импульсами в висках, а осознание того, что здесь мне придётся провести в худшем случае два года своей жизни, только разжигало до предела и без того невыносимое чувство.

Грязные светло-зелёные стены, выкрашенные, казалось, ещё в пятидесятые, под тусклым освещением неприятно мозолили глаза. Здесь пахло прохладой и плохим настроением, стёртым детством и выпечкой с сахаром. В таких местах сахар всегда слаще, чем дома, и ощущается по-другому, словно становится вкуснее, но без горького чая его слишком приторно ощущать на языке. С этими стенами ассоциируются горячие булки с корицей, плохо заваренный чёрный чай и белая столовая. Обязательно со злыми поварихами, запрещающими брать больше двух кусков хлеба, которых на сменах редко заменяют добрые, подкладывающие на поднос дополнительную чашечку компота из смородины. Сейчас не было ни злых поварих, ни белой столовой, лишь тень под ногами и неприятный запах.

Взрослый завёл меня в кабинет, встретивший фальшивым уютом. Он витал в воздухе, смешиваясь с запахом пали на искусственных растениях. Эти пластиковые кактусы и фикусы здесь, наверное, с момента постройки интерната. Листья покрылись серым налётом, но никто не удосужился их протереть.

На первый взгляд здесь было довольно приятно, если не всматриваться, но начав рассматривать одно я не мог остановиться и переходил к другому, чему-то ещё более фальшивому, лишь усиливая своё отвращение к этому месту.

Кресло, на которое меня усадили, было потрескавшимся. В местах, где кожа отслоилась, проглядывала жёлтая поролоновая плоть. Я непроизвольно скривился, когда пальцы нащупали липкую трещину. Взрослый же улыбался, от его кривой улыбки слишком сильно веяло угрозой. Она как в актёрском спектакле: слишком широкая, слишком ровная, и совершенно пустая за глазами.

Я перевёл взгляд на стены, обвешенные фотографиями в деревянных рамках. На всех фотографиях счастливые дети, чуть дальше портрет, как я понял, директора интерната.

— Слишком идеально, — прошептал я себе под нос.

Рядом висели грамоты в позолоченных рамках: лучший интернат года, за вклад в воспитание. Дата: тысяча девятьсот восемьдесят седьмой, они словно застряли во времени. Контраст на глаза: на взрослом была дорогая брендовая одежда и новейшие гаджеты. Я был уверен, что в корпусе не будет ни одного телевизора, даже старого квадратного, а постельное бельё всё простиранное, в дырках.

Почти сразу нас догнал сопровождающий, оставивший за собой шлейф из пота. Он достал из офисной сумки документы и передал взрослому, касаясь меня своим большим животом. Пара штрихов и подписей ручкой, бумаги откладываются. Сопровождающий прощается со взрослым и выходит из кабинета. Как только дверь закрылась за ним, взрослый сложил руки домиком и уставился на меня. Его улыбка стала шире.

— С возвращением.

Голос был невыносимо сладким, но даже в нём звенела какая-то грязная нота.

— Спасибо, — тихо ответил я.

Взрослый усмехнулся и откинулся на спинку своего кресла.

Отчёт №2

Гаспар поправил воротник Анри и раздражённо посмотрел на меня.

— Нужно пойти, тебе здесь ещё два года торчать.

Я скучающе отвернулся к окну.

— Год. И особого желания нет.

— Ты должен руководствоваться не желанием, а тем, что надо сделать, — нахмурился интернатник. — Просто пройтись по интернату и изучить что и где не так уж и сложно.

— Я думал, что хотя бы ты уже понял мой настрой.

— Понял, ещё с первых секунд. Но это не значит, что ты можешь сидеть днями в этой комнате.

— Кто сказал, что я не могу? Директор? Кто-то из взрослых?

— Я.

Я скептически посмотрел на Гаспара:

— И кого ты из себя представляешь?

— Не раздувай проблему. Мне сказано ввести тебя в курс дела, я не имею права ослушаться. Или, думаешь, мне самому нравится возиться с такими кретинами, как ты?

С губ сорвался обречённый вздох.

— Если вы выйдите и дадите мне пару минут, то я замолчу. При условии, что мне не придётся контактировать с кем-то.

Анри встал рядом и обиженно промычал, тыкая меня в плечо. Волшебным образом ему я не мог никак съязвить или оттолкнуть — ещё с прошлого вечера он начал импонировать мне больше других, даже если и вёл себя как ребёнок.

Гаспар молча взял Анри за локоть и увёл, пробормотав, что будет ждать в холле. Когда дверь закрылась, я быстро достал из-под подушки его тетрадь. Взгляд ещё раз пробежался по первой странице, но времени, чтобы рассматривать чужие записи, не было. Я мельком пробежался по первым строчкам, выхватывая отдельные слова, и задвинул тетрадь назад на полку Гаспара. С первого взгляда у него был образ собранного человека, с которым совершенно не вязались эти записи. И пусть факты указывали на то, что тетрадь принадлежала ему, что-то в черепе скрежетало о том, что всё совсем не так, как кажется. Тот почерк совершенно точно был мне знаком, но даже не зная, чей он, предчувствие кричало, что он не принадлежит Гаспару.

Сделав глубокий вдох, я вышел из комнаты. Многие взгляды тут же приковались ко мне. Точнее, к моей одежде — форму ещё не выдали, а из белых костюмов синие джинсы и водолазка выделялись до невозможного сильно.

Анри и Гаспара я нашёл рядом с незнакомым интернатником. Преодолевая неуверенность, я подошёл к ним, сразу став объектом внимания. Паника постепенно начинала наполнять внутренности, а руки сжались в кулаки. Гаспар быстро попрощался с ним, уводя меня и Анри дальше по этажу.

— Это был Мигель, — внезапно сказал он.

— Хорошо, — ответил я.

Интернатник кинул на меня недовольный взгляд.

— Тебе вообще не интересно кто он такой, кто остальные, почему они здесь?

— Я ещё вчера сказал, что мне не нужны друзья, — пробурчал я.

Анри оббежал Гаспара и взял меня под локоть, требовательно дёрнув.

— Лучше не говори такое при нём, — шепнул Гаспар. — Анри очень ранимый даже с незнакомцами.

— Почему это должно меня беспокоить?

— Потому что ты теперь привязан к нам, а я не допущу того, чтобы кто-то хреново обращался с Луи или, тем более, с Анри.

Сзади раздался чей-то крик, от которого по спине пробежали мурашки. Я ускорил шаг, стараясь как можно быстрее уйти.

— То, что я с вами в одной комнате, ещё не значит, что я привязан к вам. Мне и одному хорошо.

Гаспар тихо вздохнул, подавляя раздражение.

— Здесь человек не сможет один...

— Значит я стану роботом, но смогу, — перебил я.

Интернатник лишь покачал головой.

— Даже робот без человека ничто.

Я промолчал, не зная, что ответить.

Гаспар коротко хмыкнул. Теперь от него не чувствовалось прежнего энтузиазма, который минутой ранее придавал мне уверенности. Надо было извиниться или как-то продолжить диалог, но эти варианты казались намного более устрашающими, чем продолжать язвить или молчать. В больнице было легче. Дети отставали от меня спустя пару фраз, больше не подходя ближе, чем на пару метров. Я сам сделал так, что на меня повесили клеймо нелюдимого, но ни о чём не жалел. Это был первый раз, когда я полностью согласился с Шёпотом и действовал так, как он скажет. Я ведь не хотел начинать новую жизнь! Не хотел знакомиться, дружить, становиться ценным для кого-то, когда даже не знал себя. Разве трёх месяцев будет достаточно, чтобы вспомнить всю свою жизнь, поведение или привычки? Для кого-то — да, но не для меня. Я не знал, поступаю ли я правильно, но так точно было безопасно, хотя внутренние страхи и тяга к людям не всегда хотели оставаться внутри. Сердце обливалось кровью и скучало по жизни, которую даже не помнило. Друзья, моменты, даже родители почти скрылись там, куда мои мысли пока не успели дойти. Всё словно в густом стоячем тумане, и проблески бывают только когда, когда в тебя стреляют из пистолета. Туман расходится только под скоростью пули и стягивается сразу, не давая рассмотреть прошлое в том несчастном сантиметре просвета, пока пуля пролетает мимо.

Я чувствовал себя шутом, играющим в совсем несмешном сценарии. Если публика остаётся недовольной коротким номером, то вся надежда остаётся на импровизированное продолжение, так ведь?