Пульс

Часть первая. Жалоба

Осень вошла в свои права без предупреждения, как появляется системное обновление: незаметно, пока не посмотришь вокруг и не обнаружишь, что всё уже другое. Деревья вдоль улицы Индустриальной окрасились в золотисто-алые тона, и это была едва ли не единственная в округе вещь, которую никто не проектировал. Природа — один из немногих процессов, не переведённых в цифровой протокол, один из последних очагов случайности в мире, построенном на предсказуемости.

Временами казалось, что квартал накрыт куполом. Ветер здесь появлялся редко, будто и сам соблюдал какой-то внутренний регламент, и листья держались на тонких ветвях дольше положенного, нарушая все расчётные сроки листопада. Те же, кому не хватало сил бороться с редким дуновением, медленно падали вниз и ложились на серый, идеально ровный асфальт у подъездов. Асфальт укладывала самовосстанавливающаяся система дорожного покрытия. Она способна заделывать трещины ещё до того, как те успевали стать видимыми. Отточенная и совершенная техника без изъянов. Без характера и человеческой усталости.

После каждого дождя воздух в старых кварталах начинал слабо светиться. Это была побочная реакция атмосферных фильтров: система очистки выдыхала озон, и он оседал в нижних слоях воздуха, оставляя за собой призрачную нить голубоватого свечения, но не яркую, не пугающую, а такую, что замечаешь лишь краем зрения. Старожилы называли это «туманом», хотя ни к туману, ни к природным явлениям это не имело отношения. Просто город дышал, и в дыхании его была лёгкая биолюминесценция, словно след прогресса, не предусмотренный в спецификации.

Дом по улице Индустриальной стоял на границе старого квартала. Там, где новая застройка упиралась в то, что снести так и не смогли. Не из-за отсутствия ресурсов. Из-за жильцов.

Здание было возведено в период, который урбанисты деликатно называли «переходной архитектурой», когда старые панельные блоки ещё не успели исчезнуть, а новые биокомпозитные конструкции уже не казались фантастикой. Дом получился гибридным: снаружи расположились стандартные прозрачные фасады и антикоррозийные панели, а внутри перегородки из настоящего бетона, трубы из металла, лестничные пролёты с живым скрипом. Архитекторы с самого начала смотрели на него как на временное решение. Жильцы, как на единственно возможное.

Именно сюда внедрили экспериментальную систему «Пульс» — архитектурный интеллект третьего поколения, способный управлять всеми бытовыми процессами здания: водоснабжением, акустическим контуром, световыми сценариями, терморегуляцией и, в теории, согласно закрытому разделу технической документации, даже фазами сна жильцов через регулировку состава воздуха в ночные часы. Для научного сообщества это был прорыв. Но а для жильцов, опять же, очередным поводом написать коллективную жалобу в городское управление.

Жалобы писали регулярно. «Пульс» так же регулярно проверяли. И раз за разом приходили к выводу, что система работает в рамках допустимых параметров. И всё же что-то в этом доме не укладывалось в рамки. Что-то, для чего в протоколах технадзора не было предусмотрено соответствующей графы.

* * *

Леонид Сергеевич шёл по коридору первого уровня, и каждый его шаг отзывался в пространстве чётким, почти металлическим эхом. Пол здесь был из резонансной плитки — специального материала, разработанного для гашения вибраций, но в сочетании со старыми бетонными перегородками дающего обратный эффект: звуки не гасли, а множились, слоились, и существовали дольше, чем должны были.

Из прямоугольных окон старого образца, с настоящими деревянными рамами, на светлые стены косыми фигурами, падал солнечный свет. На подоконниках стояли искусственные цветы: точные копии герани и фиалок, напечатанные на биополимерном принтере, с матовыми листьями и идеально симметричными соцветиями. Их поставили по решению управляющей компании, чтобы смягчить протест жильцов, не желавших расставаться с прошлым. Психологи подтвердили эффективность. Сами жильцы на цветы не обращали никакого внимания.

Леонид не понимал этого упрямства. Ему казалось… Даже нет, он был убеждён, что человеку, претендующему на разумность, следует двигаться в ту же сторону, что и цивилизация. А не цепляться за отголоски ностальгии. Этого сладкого яда, парализующего способность к адаптации. Новые технологии не спрашивают, готов ли ты. Они просто появляются, и ты либо подстраиваешься под них, либо остаёшься в стороне, не способный принять участие.

Он шагал быстро. Длинное тёмное пальто чуть колыхалось, отражаясь в полированных поверхностях пола и стен; размытый силуэт, почти лишённый теней. Прямая спина, строгий взгляд, усы, необходимо сохраняемая деталь, которая в нынешнем мире читалась как сознательное ретро, но которую сам Леонид воспринимал исключительно как вопрос весомости. Человек с усами, по его мнению, внушал куда больше серьёзности всему, что говорил. Он это проверил эмпирически.

Сзади неспешно шёл Павел Андреевич — седовласый, с мягким взглядом и полноватой фигурой человека, который давно перестал куда-либо торопиться. Его шаг был тих и неслышен, но не потому что он умел красться, а потому что умел не мешать пространству. Для своих он был просто Палычем. Любили его за то, что умел молчать именно тогда, когда другие начинали говорить лишнее.

Палыч помнил время, когда отчёты писали шариковой ручкой в бумажных блокнотах, когда «умный дом» означал лампочку, реагирующую на хлопок, а слово «интеллект» применительно к зданиям звучало как научная фантастика. Теперь это была его повседневная работа. Он относился к этому с тем особым спокойствием людей, переживших несколько технологических революций подряд: без восторга, без страха, с лёгкой усмешкой человека, который знает, что следующая революция тоже не будет последней.

— Жалоба от жильцов с первого уровня, — сухо проговорил Леонид, активируя браслет. Над запястьем развернулась плоская, матовая голограмма, с текстом жалобы и прикреплёнными данными датчиков. — Нечто вроде вибраций и постороннего звука. Предположительно: неисправность в резонансных плитах пола.