Пустельга

Пролог

Неаполь, окраина.

За час до рассвета, ноябрь.

Ночь над Неаполем была тяжёлой, как свинец.

Луна спряталась за тучами, и город погрузился в густую, почти осязаемую темноту. Только редкие фонари на набережной отбрасывали на мокрый асфальт бледные, дрожащие круги света. В такую ночь даже привычные звуки казались чужими — шаги отдавались гулким эхом, ветер завывал в переулках, где-то далеко лаяла собака, и этот лай был единственным напоминанием о том, что город ещё жив.

Лоренцо Фальконе стоял у окна своего кабинета на втором этаже виллы, выходящей на залив, и смотрел в темноту.

За его спиной, в кабинете, было тихо. Погасли все лампы, кроме одной — настольной, с зелёным абажуром, которую он привёз из Милана десять лет назад и с тех пор не менял, хотя Марко предлагал заказать новую. Её свет падал на стол, на старые фотографии в рамках, на потёртую кожаную папку с отчётами, оставляя углы комнаты в глубокой тени.

Он стоял, заложив руки за спину, в белой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Седина на висках блестела в слабом свете луны, пробивавшемся сквозь стекло. Лицо его было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что отдал приказы, от которых зависели десятки жизней.

Но он уже не думал об этом. Он думал о ней.

Элена.

Он не знал, когда это началось. Может быть, в тот момент, когда она чуть не упала со стула на той выставке. Может быть, когда она сказала «grazie» и улыбнулась — рассеянно, не видя в нём ни угрозы, ни власти, посмотрела на него, как на любого другого незнакомого мужчину. Может быть, позже — когда он держал в руках её досье, перечитывал страницы о том, что она любит джаз, забывает есть и спит по четыре часа в сутки.

Он не знал.

Но он знал, что с той минуты, как он увидел её, в его мире, выстроенном из стали, власти и контроля, появилась трещина.

И он не хотел её заделывать.

Скоро, — подумал он. — Скоро.

Он не знал, что будет. Не знал, примет ли она его. Не знал, сможет ли он защитить её от своего мира, который был готов сожрать любого, кто осмелится приблизиться.

Но он знал одно: он не отступит.

Лоренцо Фальконе, глава мафиозного клана «Пустельга», человек, которого боялся весь Неаполь, стоял у окна и учился ждать.

Впервые в жизни.

ГЛАВА 1. Пустельга смотрит

Неаполь, выставка молодых художников «Prima Luce»

Старые своды бывшего монастыря,

превращённого в выставочное пространство

17:30, ноябрь

Лоренцо Фальконе не любил общественные места.

Не потому, что боялся. Страх был чувством, которое он выжег из себя ещё в двадцать пять, после первого покушения, когда пуля пробила дверцу машины в трёх сантиметрах от его головы. Он помнил запах пороха, крики, кровь на асфальте. И помнил, как впервые в жизни его руки дрожали — не от страха, от ярости. Потому что кто-то посмел.

С тех пор он не боялся. Он просто не любил случайности. А общественные места — это всегда случайности. Лишние глаза. Лишние уши. Свидетели, которые могут оказаться не теми, кем кажутся. А человек, который управляет империей, не имеет права на случайности.

Но сегодня встреча была важной. Марчелло Бруни, человек, который контролировал поставки из Восточной Европы, настаивал на нейтральной территории. «Из уважения к нам обоим, Лоренцо. В моём возрасте не хочется проверять, насколько хороша броня твоего автомобиля».

Лоренцо согласился. Выбрал это место — старый монастырь, где сегодня проходила выставка молодых художников. Пространство было огромным, с высокими сводами, с запахом старого камня и воска. Вдоль стен висели картины — яркие, кричащие, иногда бездарные, иногда пугающе талантливые. Посетители — молодые девушки в длинных юбках, критики с записными книжками, мужчины в дорогих костюмах, которые смотрели не на искусство, а на цены.

Идеальная толпа.

Лоренцо стоял у окна в дальнем зале, куда не доносился гул голосов. Он был в чёрном костюме, белой рубашке, без галстука. Пиджак расстёгнут. Руки — в карманах. Перед ним стоял нетронутый бокал с водой. Он никогда не пил алкоголь на деловых встречах.

Бруни говорил, Лоренцо слушал. Энцо стоял в трёх метрах, прислонившись к колонне, делая вид, что рассматривает картину с размытыми силуэтами. Марко ждал в машине снаружи, на связи.

— Цена выросла, — сказал Бруни, понижая голос. — Таможня требует больше.

— Сколько?

— Пятнадцать процентов.

— Десять.

— Двенадцать.

— Десять, Марчелло. Или я найду другого поставщика.

Бруни усмехнулся, покачал головой.

— Ты не меняешься, Лоренцо.

— Зачем менять то, что работает?

Они ударили по рукам. Вопрос с таможней решился ещё до того, как Бруни допил свой коньяк. Всё, как обычно.

— Я хочу показать тебе кое-что, — сказал Бруни, отставляя пустой стакан. — Не в рамках нашего разговора. Просто как человеку, который понимает толк в хороших вещах.

Лоренцо поднял бровь, но промолчал. Бруни был старым другом его отца — из тех, кто не лезет в чужие дела, не задаёт лишних вопросов и платит вовремя. Если он хотел что-то показать, это стоило посмотреть.

Бруни повёл его вглубь зала, мимо рядов картин, мимо скульптур из проволоки и старых книг. Люди расступались перед ними — не потому, что узнавали, а потому, что два высоких мужчины в дорогих костюмах двигались с той уверенностью, которая не требует объяснений.

— Вот, — Бруни остановился перед одной из работ. — Смотри.

Картина была небольшой. Метр на метр, масло на холсте. Лоренцо не был знатоком искусства — он мог отличить хорошее от плохого, но не любил говорить о том, чего не понимал до конца.

Но эта... эта заставила его замереть.

На холсте был Неаполь. Но не тот, что на открытках. Не сияющий залив, не набережная с пальмами, не сверкающие огни Позиллипо. Это был старый Неаполь — тесные улочки испанского квартала, бельё, висящее над головой, потрескавшаяся штукатурка, отсвет заката на мокрой после дождя брусчатке. Ржавые ставни, выцветшие вывески, тени, которые падали так, будто у них была своя жизнь.

И свет.

Чёрт возьми, этот свет.

Он был тёплым, почти осязаемым. Казалось, если протянуть руку, можно почувствовать его на коже. Он ложился на старые стены, на мокрые камни, на лица людей, которые мелькали в глубине улицы — размытые, почти невидимые, но живые.

Художница — Лоренцо почему-то сразу понял, что это женщина — написала не место. Она написала память о месте. Тоску по чему-то родному, но потерянному. Уют, который уже не вернуть. Свет, который был, но который она, возможно, видела в последний раз.

Лоренцо почувствовал, как что-то кольнуло в груди.

Он не помнил, когда в последний раз чувствовал что-то подобное перед картиной. Возможно, никогда.

— Талантливо, — сказал он ровно, не показывая, что его задело. — Кто автор?

Бруни усмехнулся, словно угадал его реакцию.

— Молодая девушка. Элена Руссо. Я купил две её работы для своей коллекции. У неё есть то, что не купишь за деньги.

Лоренцо не ответил. Он смотрел на картину, и в голове уже работал механизм, который он не мог остановить — привычка сканировать, анализировать, искать слабые места и возможности. Но сейчас он искал не то.