Пустое сердце Матвея. Вторая часть

Пролог

Матвей выскальзывает из свитера, как из старой кожи, бросает его на пол и осторожно перекладывает на него спящего Лорда. Тот недовольно ворчит, но почувствовав теплую шерсть, запускает в нее когти и укладывает морду на лапы, сонно муркнув.

Я откидываю одеяло, и Матвей ныряет ко мне в тепло, сразу прижимаясь горячим телом, кожей к коже. Мы оба выдыхаем полустон-полувздох, наконец коснувшись друг друга.
Его пальцы скользят по моему лицу, очерчивая край челюсти, касаясь губ. Он нежно приподнимает мой подбородок и взглядом спрашивает разрешения.

Я смотрю в его глаза чайного цвета. Светлые, теплые, окутывающие меня сиянием.
Да.
Ответ — да.

Он медленно наклоняется ко мне, не отрывая взгляда до последнего, пока наши губы не соединяются. Очень мягко, почти невесомо. Но и от такого поцелуя кружится голова, и кажется, что в воздухе слишком много кислорода.
Кровь перенасыщена им, перенасыщена эмоциями, ожиданием, напряжением.

Но поцелуй длится — нежный и осторожный, куда больше похожий на первый, чем тот, что был первым — и мышцы расслабляются.
Больше не надо сражаться.
Все тело расслабляется от его близости, и почему-то хочется плакать, как после долгого напряжения и волнения. От того, что все кончилось.

Матвей чуть-чуть сдвигается, я теряю контакт с его горячей кожей и, стремясь догнать, неосторожно дергаюсь и охаю от внезапной боли.
Черт, совсем забыла про свои боевые раны!

Матвей, обеспокоенно хмурясь, перекидывает подушку, укладывая ее под мою ногу и умещая ее так, что я могу закинуть ее ему на бедро и сплестись с ним плотнее и ближе.
Он проводит ладонью по бедру, сжимает талию, стискивает плечи и касается кончиками пальцев моей шеи.

Его пальцы скользят по ней вниз вдоль воротника пижамы, едва-едва касаясь кожи.
И кажется, что с их кончиков бьют электрические разряды — колкие и щекотные.
Он медленно и почти неловко расстегивает верхнюю пуговицу и тут же проводит пальцами по освобожденной коже.
Ныряет ими в ложбинку груди.
Горячие мурашки разбегаются по тонкой коже, и я судорожно вздыхаю.

Он расстегивает еще одну пуговицу — аккуратно и медленно, так что хочется подгонять и шипеть от нетерпения. Отодвигает ткань с плеча.
Двумя пальцами проводит по ключице и касается косточки под кожей губами.

Они сухие и чуть-чуть царапаются.
После горячих и нежных прикосновений это ощущение заставляет почувствовать остроту момента.

Ладонь Матвея проникает под ткань пижамы и ложится на мою грудь. Большая, горячая, притягательная. Между пальцами попадает сосок, и он сжимает его, сводя пальцы вместе и рассылая по телу волну дрожи.

Мои ладони прижаты к его груди — над сердцем, которое толкается в правую горячими частыми ударами. И мое синхронизируется с ним, разгоняя кровь по венам в том же ритме.

Матвей вновь целует меня, но на этот раз глубже, сильнее. Язык скользит по губам, проникает внутрь, сплетается с моим. Тяжелое мужское тело накрывает меня, вжимая в пахнущие лавандой простыни.
Я не могу сдержать стон, и Матвей замирает, словно испугавшись.
Отклоняется, бросая быстрый взгляд на мою ногу.
Все в порядке.
Можно продолжать.

Но он медлит, оглядывая меня — растрепанную, в расстегнутой атласной пижаме, быстро и рвано дышащую — и щурится, едва заметно улыбаясь.

Он расстегивает оставшиеся пуговицы и распахивает пижаму, обнажая грудь и напряженный живот. Проводит пальцами от пупка — выше и выше, до самой ямочки между ключицами, трогает ее, словно пытаясь там угнездиться, а потом ныряет туда языком.
И проделывает горячим ртом обратный путь, прихватывая кожу губами, следом — зубами и завершая влажным касанием языка.

Мы пока не творим ничего опасного.
Наивный школьный петтинг. Больше поцелуев, чем прикосновений, больше предвкушения, чем страсти.

Но возбуждение от этого только растет. Без ярких вспышек и головокружительного безумия, но неумолимо и сильно захватывает меня целиком.

Его ладони накрывают мою грудь и сжимают ее. Сначала легко, потом сильнее, еще сильнее, почти грубо — и я чувствую зарождение остро-сладкого волнения внизу живота.
Хочется обнять его крепче, прижаться ближе — я обхватываю его обеими руками, скольжу ладонями по обнаженной спине. И касаюсь шрамов на лопатках.

Матвей вздрагивает и замирает.

Глава первая. Марта. Секс

Гладкая поверхность шрамов отличается на ощупь от чуть-чуть шершавой кожи Матвея. Они холоднее, будто часть его тела принадлежит другому миру.
Я чувствую, как пульсирует кровь под кожей, а вот шрамы — абсолютно инертны.

Тем не менее, Матвей смотрит на меня расширенными зрачками, и явно ощущает что-то отличающееся, когда я касаюсь именно их.

— Можно? — шепотом спрашиваю я, поглаживая шрам кончиками пальцев.
— Да, — напряженным голосом отвечает он.
— Тебе больно?
— Нет, но… чувствительно.

Я не могу разглядеть шрамы как следует, но могу прочертить их границы прикосновениями. На ощупь они страшнее, чем я думала. В тот момент, когда я их увидела, мне показалось, что это просто порезы, но пальцами я ощущаю широкие рваные края, искореженные келлоидные хребты, неровные и бугристые.

Страшно представить, что случилось.
И спрашивать тоже страшно.

Матвей терпит мое любопытство с закрытыми глазами. Сглатывает, когда я провожу по границе между шрамом и кожей. Откуда-то изнутри к поверхности его тела приходят волны мелкой дрожи.
Хватит.
Не буду больше.

Обвиваю руками его спину ниже шрамов, вжимаюсь голой кожей в его грудь, и он целует меня нежно и, как мне кажется, со скрытой благодарностью.
Мне ценно то, что он доверился, но говорить я это не хочу.
Боюсь разрушить остатки его защитных стен.
Я пока не готова иметь дело с настолько травмированным человеком, вдруг открывшимся мне до конца.

К медленным долгим поцелуям вновь добавляются чуткие пальцы, ласкающие мою шею, ключицы, плечи, грудь, живот.
Матвей отрывается от губ, чтобы на мгновение всосать и прикусить мои соски, а потом сжимает их влажными пальцами чувствительно и точно.

Меня пронзает всплеск сладкой боли, переходящей в горячее жжение — а потом волна горячего облегчения, до выступающих на глазах слез.

Словно он нажал тайную кнопку, активирующую незнакомые мне алгоритмы моего тела.
Я думала, что давно знаю все его реакции, но Матвей открывает мне кое-что новое обо мне самой.
Физические ощущения настолько глубокие и яркие, что переходят в эмоции — и обратно. Мне хочется плакать и смеяться одновременно, а еще — раскрыться ему навстречу, отдать всю себя.

Поэтому когда он спускается чуть ниже и стягивает с моих бедер пижамные штаны, я с облегчением и готовностью раздвигаю ноги, предлагая продолжить.

Он проводит пальцами по волосам у меня на лобке, и я вспоминаю наши дурацкие разговоры на кухне. Ах, да… Настоящая женщина и базовый уход за собой.

— Не противно? — спрашиваю, приподняв голову.
— С ума сошла? — нагло ухмыляется он.
Накрывает мою промежность ладонью и поглаживает завитки. Обрисовывает их пальцами и не выказывает никаких проблем с признаками живой женщины.
Тогда что это было в том разговоре?

Под штанами на мне белые компрессионные чулки, неожиданно игривые, с красной резинкой, одновременно неуместные, но почему-то добавляющие настроя.

— Сними, уже можно, — говорю я, жмурясь от дурацкой ситуации. Но Матвей ничего не комментирует.

Он стаскивает чулки, отбрасывает куда-то в сторону и склоняется, целуя нежную кожу под коленкой, щекотно чертит спирали языком.
А потом разводит мои бедра в стороны и устраивается между ними.

Ох, а вот что происходит дальше совершенно выбивает меня из колеи.
Он невозможно, непозволительно хорош в оральном сексе.

Настолько, что я быстро теряю голову, переставая различать, что там происходит у меня между ног. Чередующиеся упругие удары языком с горячими волнами дыхания, то нежные, то быстрые пальцы, взрывное интенсивное удовольствие пополам с тянущей и расслабляющей сладкой волной касаний. Чуть-чуть боли, чуть-чуть холода, чуть-чуть давления — и невыносимое желание быть наполненной, заставляющее меня поскуливать и подаваться вверх бедрами.

Я цепляюсь руками за спинку кровати, чтобы избежать искушения вдавить его голову в себя и не отпускать, пока он не закончит то, что начал.

Но его нет необходимости чему-то учить или что-то подсказывать, он ловит мои желания раньше, чем я их сама осознаю — и садистски балансирует на острие между оргазмом и охлаждением.

Мне приходится обмануть его, затаиться, спрятать дрожь и стоны, чтобы успеть поймать то мгновение над пропастью, когда он успевает меня удержать — и сорваться в нее самой, задохнувшись от бьющего в лицо плотного ветра.
Я выгибаюсь с криком, теряя контроль над своим телом, а он…

Матвей продолжает.
Он продолжает делать все эти невыносимые штуки, а я больше не могу.

— Все, хватит… — выдыхаю, погружая пальцы в его короткие волосы и буквально оттаскивая его от горячо пульсирующего клитора.

Однако он остается рядом. Лежит, оперевшись на локоть, смотрит на меня мерцающими в полутьме глазами, а пальцами продолжает поглаживать то там, то тут, не давая окончательно затухнуть возбуждению, поддерживая огонь.

— Дай мне… передышку, — прошу я. — Чуть-чуть…

Я уже примерно в том состоянии, когда обычно говоришь случайному любовнику, что предпочитаешь спать одна и просишь его захлопнуть дверь, когда будет уходить.
А Матвей еще даже не раздет. Он в мягких брюках, под которыми видно, что происходящее ему тоже нравится, и он не против продолжить.

Наверное, я тоже.
Крайне любопытно, какие еще таланты скрываются в этом мужчине.

Я тянусь к прикроватному столику — кажется, там еще оставался чай в чашке. Ему, конечно, уже несколько дней, но сейчас мне все равно.

— Принести воды? — Матвей легко поднимается с кровати и даже захватывает с собой пустую посуду.
— Принеси… — вздыхаю я, откидываясь на подушку.

Лорд спит на свитере, вообще не волнуясь по поводу моих воплей, остальные кошки занимаются своими делами, и мне не о чем беспокоиться.
Почти.
Кроме своего безрассудного поведения.

Как мы оказались в этой точке реальности?
Где я сплю со своим женатым начальником, мудаком и нарциссом, который перетрахал половину офиса, а другой половине — отказал, но просто потому, что издеваться над несчастными доставляет ему больше удовольствия, чем секс?

Глава вторая. Матвей. Любовь

В жизни есть очень немного по-настоящему крутых ощущений.

Большинство из них — лишь социальный конструкт, придуманное развлечение.
Обычно называют момент, когда впервые держишь своего ребенка на руках. Или получаешь то, чего долго добивался — покупаешь крутую машину или высокую должность. Переезжаешь в страну мечты. Оказываешься в постели с женщиной, на которую пускают слюни абсолютно все мужчины.

И ты знаешь, что все хотят того же.
Весь мир жаждет исполнения мечты, которая у тебя уже сбылась.
Окружающие смотрят на тебя, пытаясь поймать малейшие оттенки эмоций.
Даже ты сам толкаешь себя под локоть — ну же, радуйся!

А внутри — пустота.
Или радость, но… Какая-то не такая. Недостаточно яркая.
Вроде как бежал за автобусом, бежал — и успел.
Хорошо же? Хорошо.
Но если ты бежал за автобусом двадцать лет, то удовлетворение кажется недостаточным.
Нужен взрыв!
А его нет.

Приходится имитировать. Вспоминать, какие эмоции ты представлял себе, когда мечта была еще только в проекте. Изображать их в меру своих способностей.
А потом, оставшись наедине с собой, поглаживать бок алого «порше», бедро утомленной Скарлетт Йоханссон, смотреть на спящего младенца и не понимать — что не так?

Матвей еще лет в семнадцать понял, что популярные заветные мечты и общепризнанные крутые впечатления — полная херня. Когда первый секс оставил ощущение липкого разочарования.

Он закрепил это понимание в день, когда увидел в списках поступивших на самый престижный факультет их местного института свое имя. Прожил с ним целый год и на следующий, перед началом второго курса, забрал документы.

С того момента он больше не гнался за ощущениями, которые все считают крутыми.
Ему было важно выглядеть блестяще успешным — и он делал для этого все, что мог.
Второй раз он поступил в вуз уже в Москве, вновь выбрав самый престижный факультет, но уже не ожидая ошеломляющей радости от этого. Ему было достаточно зависти и восхищения в глазах окружающих.

Ощущения он стал искать в других местах. Рядом с протоптанными дорогами. Но чуть в стороне.

Скорость, от которой сливаются в мутные пятна деревья по сторонам от трассы — нет.
Сонный транс, сплетающийся с музыкой, когда кружишь по ночным дорогам Москвы — да.

Шприцы, белые дорожки порошка, плотный дым, окутывающий легкие и абсолютная эйфория после — нет.
Головокружение от избытка кислорода, глухой и низкий ритм барабанов, боль на грани с удовольствием — да.

Самые красивые женщины, стонущие под ним, меняющиеся со скоростью двадцать четыре кадра в секунду — нет.
Самые сильные женщины, рыдающие от его слов и на коленях умоляющие не бросать — да.

Околосмертный опыт, адреналин, игра с жизнью на грани — нет.
Плывущая реальность от непредсказуемости происходящего — да.

В тот момент, когда Матвей погружался в свой собственный мир, сносящих голову ощущений, ему было уже все равно, что думают окружающие.
Власть над другими — и потеря власти над собой.
Оба этих чувства давали ему то, без чего жизнь не была жизнью.

Марта выбешивала. Каждый, сука, раз, когда он уже погружался в благословенный транс, уносящий его подальше от примитивных развлечений других людей, она возвращала его в реальность.
Жестко.

— Ненавижу, когда в меня влюбляются.

Он ждал, что она будет потрясена.
На пике животного удовольствия, в момент, когда ее щиты опущены, в миг уязвимости — она получила не удар в открытое сердце, а наоборот. Он дал ей власть над собой.
Быстрая атака — и она сломлена.

Он ждал, что она начнет защищаться с помощью своего сарказма, своих феминистических принципов, своего недоверия к мужчинам. Не верить, отрицать, смеяться.
Но его молчаливая искренность пробила бы и этот контур защиты.
Она растерялась бы — и сдалась.

Он ждал, что она может сбежать.
По-настоящему испугаться.
Реальных чувств или высшей степени манипуляции.
Прогнать его, пытаться бежать самой, впасть в шок
Женщина в истерике — его любимый материал для творчества.

Но она ответила ему очень спокойно. Не равнодушно.
Даже заинтересованно.
С легкой досадой.

Она еще дышала его дыханием. Он был еще внутри нее.
Кожа к коже, тропинки капель пота щекотно расчерчивающие спину.
Отголоски искр удовольствия, вспыхивающие в нервных узлах.

Но Марта была уже далеко. Гораздо дальше, чем до их первого поцелуя.
Матвей окончательно перестал понимать, как она устроена.

— Почему ненавидишь?

Она осторожно отодвинулась, вытянула из-под него край одеяла и закуталась по плечи.
Медленно выдохнула, откинув голову на подушку, в которую только что выла. Еще не растаяли следы зубов на наволочке и в комнате пахнет сексом, а между ними снова только разговоры, уводящие все дальше и дальше от ошеломительного транса.

— Потому что любовь — это иррациональное чувство, — Марта закинула руки за голову и потянулась. — Вот человека накрыло — и он готов ради тебя на все. Хоть почку отдать, хоть кофе привезти из другого города.
— Да. И в этом его ценность.
— Вот вообще нет! — возразила она горячо. — Все эти подвиги длятся только пока длится любовь. Закончилась — и тот же самый человек не готов даже половиной бутерброда поделиться. Потому что ему больше хочется.
— С тобой такое уже было?
— Да.

Матвей сел на краю кровати, поморщившись от сквозняка, продувавшего по полу.
Стащил презерватив, завязал узлом и, не найдя, куда его деть, сунул в карман своих брюк.
Покосился на Лорда, сладко спящего на его свитере и решил пока брюками и обойтись.
Встал, чтобы застегнуть ширинку.

— Первый раз еще в школе, — не дождавшись его реакции, Марта сама продолжила рассказ. Все-таки он ее встряхнул, слегка вскрыл. Но не этого он ожидал. Не этого. — В меня был влюблен один парень. Ухаживал, как тогда было принято, на всех дискотеках приглашал, провожал до дома вечерами. А потом шел двадцать километров пешком домой, потому что пропускал свою электричку.
— А ты ему отказывала?
— Он мне совсем не нравился, — она смешно сморщила нос. — Он был не в курсе, что существуют дезодоранты. Ну и вообще не в моем вкусе.
— Динамила, короче?
— Вроде того. Но он все равно приглашал и иногда провожал. Потом как-то незаметно перестал — у него какие-то консультации заканчивались позже моих уроков и не получалось. Весь класс привык, что у меня есть такой поклонник. И я привыкла. Поэтому как-то встретила его на улице и позвала со мной пройтись до дома. Скучно было.
— Отказался?
— Ага. Но я не обиделась и не подумала ничего такого. Отказался и отказался. Через пару недель после этого мы в школьной столовой стояли в очереди за бутербродами. Там оставалось два с рыбой и один с колбасой. Я рыбу не очень, ты знаешь. Он стоял передо мной и взял себе один с рыбой и один с колбасой. Я говорю ему — может, ты мне с колбасой оставишь? А он такой — нет! Я тоже хочу! Ну, я предлагаю хотя бы пополам, а он отказывается. Ответил, что хочет целый.

Глава третья. Марта. Каникулы

— Где встречать будешь? — спросила меня Вика за неделю до Нового Года.

Мы выбрались погулять в центр, посмотреть на праздничные украшения, выпить глинтвейна на морозе и попробовать поймать то самое ощущение грядущего чуда, которого все меньше и меньше кладут в сладкие подарки в наше время.

— Не знаю, — пожала я плечами. — Как всегда к концу года такое состояние, что ну его нафиг. Хочется одеялко, подушечку и чтоб никто не трогал.
— Но ты, конечно, не будешь потакать своим слабостям?
— Не буду, — тяжело вздохнула я. — Напрошусь к кому-нибудь в последний момент. У меня есть пара бутылок французского шампанского, в такой компании легко вольешься в любую тусовку.
— Это, конечно, да-а-а… А что за шампанское?
— Ничего особенного, Dom Caudron. А что у тебя с НГ?
— Да-а-а-а… — протянула Вика. — Кстати, об этом. У меня дома никого. Муж с детьми умотали к бабушке в Беларусь, встречаю одна.
— А ты почему не с ними?
— Ну… — Вика задумчиво отпила горячий и, к сожалению, безалкогольный глинтвейн и присела на заборчик у дороги. — Мы с Даней поговорили и, кажется, будем разводиться.
— Опаньки-и-и-и…

Я тоже присела на заборчик рядом с ней и обняла за плечи. Она слабо улыбнулась и развела руками — мол, вот так.

— Что ж, — пришла я к выводу. — Значит, шампанское достанется тебе.

Больничный мне дали до самого конца года, и я с удовольствием им воспользовалась.
Работать мне это не мешало — всю жизнь на фрилансе, так что лежать дома в кроватке и заниматься делами было самой оптимальной моей формой существования.
Зато можно в офис не ходить.

После своего поспешного ухода, Матвей мне не звонил и не писал. У меня тоже давным-давно отсохла привычка выяснять отношения с любовниками, даже если они чудо как хороши.
Поэтому я спокойно ждала его следующего хода.
И готовилась к Новому Году.

По традиции, наш народ никогда не встречает год по китайскому календарю в феврале, как положено.
Нет!
Мы тщательно изучаем рекомендации астрологов — что есть, что надевать и как развлекаться именно в ночь с 31 на 1.

Поэтому примерочные всех маркетплейсов были заполнены девушками в блестящих красных платьях, ублажающих Огненную Лошадь. Я тоже решила не отставать и купила крошечное мини-платье в пайетках, меняющее цвет от бордового до оранжевого. И туфли на крышесносном каблуке.

Ходить в них никто не собирался — только постоять для фоточек, а потом валяться, задрав ноги на спинку дивана и пить шампанское. Таков был план.
К шампанскому были куплены пирожные, икра и фрукты, и все, казалось, шло как надо…

Но утром тридцать первого декабря Вика написала: «Прости, я подхватила этот чертов гонконгский грипп! Температура сорок! Валяюсь как скопытившаяся лошадь на обочине, желаю только сдохнуть».
«К тебе приехать? Лекарства есть? Что купить?» — забеспокоилась я.
«Ничего не надо! Все есть. Я нормально. А ты можешь заразиться».

Мы еще немножко попереписывались — я все пыталась выяснить, действительно ли она справится сама или говорит это из вежливости. Но Вика была непреклонна и в конце концов даже стала угрожать, что вызовет скорую и напросится в больницу, если я не отстану.

Я отстала.

В таком платье, с такими туфлями и таким набором закусок к шампанскому ложиться спать было, конечно, уже не так интересно. Поэтому позвонила Женьке и… В общем, мне даже намекать не пришлось.

Она все услышала в одном моем «Привет» и сразу закричала, чтобы я все бросала — кроме шампанского! — и ехала к ней в Подмосковье, потому что у нее там собралась не только ее обширная семья, но и парочка сокурсниц, друзья из другого города и еще какие-то подозрительно незнакомые люди, которые, кажется, просто прибились по пути со станции.

Праздники у Женьки — это обычно такой веселый хаос, внутри которого забываешь вообще обо всем. У меня отняли шампанское и туфли, выдали тапочки в виде зайцев и фартук и отправили… нет, не резать салаты, как можно было подумать.

А пересаживать рукколу из длинных ящичков с рассадой в отапливаемую теплицу.
Родители у Женьки были фермерами, поставляющими овощи в самые дорогие эко-магазины. Вручную выращенная зелень ценилась дороже наркотиков. А родители беззастенчиво пользовались толпой народа, которая у них постоянно гостила и экономили на сезонных рабочих.

Потом мне выдали медвежью шубу до пят, которая до сих пор густо и тяжело пахла покойным медведем и отправили в лес за шишками. Кому-то шибко творческому приспичило покрасить эти шишки серебрянкой и развесить на огромной ели, растущей на участке.

После шишек мне наконец поручили взбивать белки для фирменного торта Женькиной мамы — и я ненадолго выдохнула. Но на кухню приперлось трое детей разных возрастов, которые снимали рилсы, в которых требовали от взрослых с выражением читать стихи про Новый Год.

В этой изумительной чехарде вообще было некогда вспоминать ни про больную Вику, ни про молчащего Матвея — я сама едва-едва помнила свое имя.

Новый Год мы встречали каждый час, начиная с Якутска, откуда родом Женькина бабушка и прям до самой Москвы. Где-то к Екатеринбургу мы уже изрядно окосели и утомились от шагающего по планете праздника.

Самарскую полночь — в честь одной из сокурсниц — мы отметили детским шампанским, отняв его у молодого поколения.

На Самый Главный Новый Год по московскому наконец времени таки открыли мое шампанское, но претендентов на него почти не осталось. Я плеснула себе пару глотков и чокнулась с Женькой.

— Чтобы в следующем году все сложилось так, как ему положено, — сказала она почему-то шепотом.

Я кивнула — и почувствовала, как остро защипало в носу.
Сама не понимая, от чего, я вдруг всхлипнула.
В глазах стало пронзительно горячо.

— Эй! Ты чего? — шепотом забеспокоилась Женька. — Хочешь рассказать?
— Да ничего… — я шмыгнула носом и наконец отпила глоток шампанского. — Просто что-то… накатило.

Глава четвертая. Марта. Лера

Когда я вошла в офис и увидела, что Паши там нет — все стало ясно.
Постояла в дверях, обводя взглядом полутемное помещение, непривычно тихое и пустынное без толпы народа и трелей телефонов.

Стук моих шагов отдавался эхом, разносился по коридорам.
У кабинета Матвея я на пару секунд позволила себе слабость. Положив пальцы на ручку двери подумала — если сейчас сбежать и прислать заявление об увольнении заказным письмом, можно ведь больше никогда не увидеть ни этот офис, ни этих людей.
Ни Матвея.

Я повернула ручку и вошла.
Она стояла у окна, повернувшись в профиль.

Очень, очень красивая. Темные блестящие волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются вьющиеся пряди. Вроде как — встала и пошла, легкомысленная и непринужденная. Но весь остальной образ слишком продуманный, чтобы в это поверить.

Высокие скулы, впалые щеки, четкий угол челюсти. Очень узнаваемый набор пластики, золотой стандарт. Наверняка там еще и блефаро, и буллхорн и еще куча мелочей, но у меня недостаточно опыта, чтобы сразу это увидеть.
Губы — очень красивые и очень естественные, тут как раз начнешь сомневаться — природа постаралась или хороший косметолог.
Четкие яркие брови. Темно-крассная помада.

Она вся — очень холеная, очень ухоженная.
В узкой черной юбке до колен, бордовое замшевой косухе, под которой — корсет, подчеркивающий грудь. Сапоги на шпильке. И аккуратные ногти без стразиков и безумной длины.
Выверенный дорогой образ.

Когда мужчины говорят «красивая женщина» — они имеют в виду именно таких.
Я же подобных всегда слегка побаивалась. Как будто именно они — настоящие взрослые, а я так, самозванка, три совы в плаще с поддельным паспортом.

Матвею она подходила просто изумительно. У него и не могло быть другой жены.
Никаких полноватых домохозяек без косметики, никаких глупеньких молоденьких девчонок, никаких «боевых подруг», своих в доску. Только такая.

Лера развернулась и молча смотрела на меня.
Я закрыла за собой дверь, обвела взглядом кабинет, выбирая место для битвы.
В том, что битва будет — я не сомневалась.
Лера хотела на меня посмотреть — Лера своего добилась.
Но начинать я не планировала.

— Кофе не предлагаю, — сказала она глубоким, очень женственным голосом. — Он тут паршивый.
— Я знаю.

Мы немного помолчали, глядя мимо друг друга, но отслеживая жесты и выражения лица боковым зрением.

— Он реально пропал или это просто повод? — не смогла я справиться с любопытством.
— Пропал, — коротко бросила она. — Но мне все равно.
— Неправда, — сказала я спокойно.
— Неправда, — подтвердила она.

Лера выглядела очень усталой.
Не знаю, сколько ей было лет — при таком уровне работы над своим телом могло быть от тридцати до шестидесяти легко. И то, тридцать — только потому из-за отпечатавшегося на лице презрения к миру.

Но сквозь всю эту холеную красоту проглядывало утомление человека, чье тело еще полно энергии, но желания использовать эту энергию уже давно нет.
Импотенция не от того, что не стоит, а от того, что не хочется.

Она отошла от окна и села за стол Матвея, развернувшись в кресле полубоком и закинув ногу на ногу. Достала сигарету из пачки, которая валялась тут же, на столе, кажется, оставленная ее мужем. Но прикуривать не стала, просто вертела в тонких пальцах.

— Если что… — я решила сразу выложить все карты на стол. — Я не планирую его забирать.

Смешок, сорвавшийся с губ Леры, был одновременно усталым и снисходительным.

— Да без разницы, что ты там планируешь, — отмахнулась она. — Если он захочет — заберет тебя сам.
— Мммм… — протянула я. — Думаю, все же…
— Еще раз! — Лера отложила сигарету и хлопнула ладонями по столу. — Неважно, что ты планируешь. Ты не сможешь ему сопротивляться. Понимаешь? Если ты уже привлекла его внимание — от тебя больше ничего не зависит.

Видимо, по моему лицу было заметно, что я сомневаюсь во всесильности Матвея, потому что она тяжело вздохнула, закатила глаза и откинулась в кресле, задрав длинные стройные ноги на край стола.

— Я не раз встречала таких, как он. Слабее, конечно. Не таких блистательных. — Лера говорила расслабленным голосом, но пальцы вновь нервно вертели сигарету. — Но это их общая черта. Они отпускают тебя только когда наиграются. Ты не сможешь сбежать. Ты не сможешь его переиграть. Что бы ты о себе ни думала и какой крутой ты себе не казалась бы.
— Я не люблю играть.
— А я любила.

У меня перехватило дыхание от того, сколько всего было запаковано в этой фразе. Какое бешеное количество эмоций прозвучало в ее голосе. Казалось — тронь и взорвется.
И я не осмелилась. Промолчала.

— Я так обрадовалась, когда мы познакомились… — в голосе слышалась тоска. — Мне казалось, что он — моей крови. Я сильная и умная, он сильный и умный. Мы оба игроки и нам будет интересно вместе.

Это так перекликалось с моими мыслями о Матвее при первой встрече, несмотря на наше яростное противостояние, что я почувствовала холодок, ползущий по спине.

— А еще он был очень красивым. И харизматичным, как черт. Умел красиво ухаживать. Производить впечатление. Стильно одеваться. Казалось чудом, что мне удалось отхватить себе такого потрясающего мужчину. Намного выше моего уровня. Я думала — мальчик из провинции просто еще не понял, насколько он крутой. Не успел сравнить меня с куда более эффектными девушками из модных тусовок Москвы.

Она снова замолчала, склонив голову. Задумалась.
А может — вспоминала.

— Все он понял, — сказала я.
— Да. Все он понял.

— Коньяк будешь?
— Я за рулем.
— Тогда сок?
— Яблочный.

Лера лениво поднялась из кресла и направилась прочь из кабинета.
Я подняла брови. Но отсутствовала она недолго. Вернулась через пару минут с двумя бокалами и пакетом яблочного сока.
По-хозяйски выдвинула один за другим все ящики стола и в нижнем обнаружила пузатую бутылку янтарного оттенка.

Глава пятая. Матвей. Смутный сон

Снег среди деревьев лежал нетронутый, не было видно даже звериных следов. Здесь, на старом кладбище на краю города никто и не думал прокладывать дорожки, обносить могилы оградками, устанавливать фонари и скамейки.

Когда-то это было солдатское кладбище, оставшееся с войны. Потом здесь стали хоронить умерших уже в мирное время, так постепенно оно и разрослось.

Местным уже привычно — гуляешь по лесу и вдруг видишь могильную плиту. А следом железный крест. А за ним — высокий дорогой обелиск из гранита. Так и понимаешь, что забрел на местное кладбище.

Начиная с весны тут протаптывают тропинки и можно пробраться почти к любой могиле, но среди зимы слежавшийся снег глубокий, в нем увязаешь по колено.

Матвей давно не чувствовал промокших и заледенелых ног, но продолжал пробираться по сугробам от одной плиты к другой.

В планах было посидеть на единственной на все кладбище скамейке рядом с крестом с табличкой «Семен Волков, 1940-2001».
Но скамейка оказалась заметена край в край — с тем же успехом можно было сесть прямо на снег.

Чуть выше оказалась железная оградка, и Матвей присел на узкую перекладину. Достал из-за пазухи небольшую бутылочку дешевого коньяка.

— Кто бы мог подумать… — сказал он сам себе вслух. — Что в сельском продуктовом не окажется ни «Хеннесси», ни даже «Арарата»?

Свинтил жестяную пробку, запрокинул голову к белому зимнему небу, делая глоток.

— Совершенно никто не мог, — ответил сам себе. — Обычно же там полный фарш, от черной икры до «Кристалла».

Хотя, наверное, единственный «Кристалл», который знают жители его родного города — водочный завод. Спасибо, что хоть такой «коньяк», подкрашенный чаем, здесь нашелся.
Почему-то поминать мертвых водкой казалось ему звенящей пошлостью.

Как будто тем самым он признается этому городу — я такой же, как и все тут, я местный, я не изменился за двадцать лет в столицах.

Он явился к родителям через час после наступления Нового Года. Без звонка, без предупреждения. Словно проверял — будут ли ему рады.

Выезжая из Москвы еще в старом году, успел заехать по пути в дорогой супермарке, не глядя сгреб с витрины подарочные корзины, надеясь, что туда насовали каких-нибудь приличных деликатесов, которые поразят неизбалованных родных.

Поразили так сильно, что уже через десять минут восхищенных вздохов: «Сашк, Сашк! Глянь, фуа-гра! Настоящая, что ли? Как в фильмах? Ой, а сыр-то какой! Запрещенка, что ли? Моть, ну куда ты убегаешь, дай обниму любимого сыночка!» — он свинтил на балкон курить.

Мать осталась разбирать корзины, откладывая повторяющиеся коробочки и баночки «на Рождество», «на Старый Новый Год», «на день рождения», а остальное выставляя сразу же на стол. Отец разглядывал красивые бутылки через толстые стекла очков и смущенно убирал дешевое шампанское из холодильника, пряча его в картофельный ларь, будто стыдился скромно накрытого стола.

Матвея усадили на лучшее место, в батино любимое кресло. Тут же навалили на тарелку салатов и закусок.

— Это же твой любимый, с чесночком! — уговаривала мама.
— Дай ему выдохнуть спокойно! И моих грибочков подложи! — Командовал отец.
— Ой, а тебе приготовить может что-нибудь? Курочку пожарить? Соскучился по моей курочке? — суетливо подхватывалась мама.

Рядом с тарелкой положили пульт от телека. Как самому дорогому и ценному гостю доверили выбор, что смотреть в главную ночь в году.

Матвей сидел как икона в красном углу, как свадебный генерал, уже нажравшийся до состояния недвижимости. Пить, впрочем, не мог. Как и есть.
Конечно, положил и салат с чесноком, и грибочки, и селедку, но в глотку лился только кислый до сведенных скул морс.

Мать между беготней на кухню и обратно успела похвастаться подружкам, а те разнесли новости по всему городу. Потому часов после двух, когда отгремели фейерверки, в гости потянулись бывшие одноклассники.

Здесь еще сохранились старые традиции всю новогоднюю ночь ходить по друзьям, родственникам и знакомым, пробовать новые салаты, восхищаться рецептами, дарить подарки и оценивать роскошь новогодних угощений. Поэтому родители были только рады, а вот Матвей все не мог понять, кто все эти люди и зачем они они сюда пришли.

— О, дружище! Сколько ты домой-то не заезжал? Лет пять? — хлопали его по спине какие-то отвратительные сорокалетние мужики с огромными животами.
— Ты надолго к нам? До Рождества останешься? — деловито спрашивали оплывшие тетки в кофточках с люрексом.

Хотя нет — это в детстве мамины подруги были с люрексом.
А это, как выяснилось, его ровесницы. И на кофточках пайетки.
Мужики, стало быть, одноклассники.
Веселые и лысеющие, они абсолютно искренне были рады его видеть.

Эта вот радость — без подколок, без камней за пазухой, будто они реально соскучились и не понимали, что он не пять, не десять, а все пятнадцать лет здесь не был — была хуже всего.

Все изменилось и все осталось прежним.
Раньше заставляли смотреть фото в альбомах, сейчас показывали на экранах телефонов.

— Это сыночек мой, в Вологду поступил, инженером будет!
— Прошлой весной взял себе подержанный «кашкай», гля какая зверюга. Ну я его заколхозил слегка, зато уютно как дома.
— Наконец дом достроили! Помнишь, батя мой еще фундамент заливал? Мы правда тот фундамент разбили, там не бетон, песок сплошной был…
— Марья Сергеевна померла в ноябре. Крепкая была тетка, до последнего учила моего спиногрыза физике, у нее еще советские учебники дома лежали.
— В феврале полетим в отпуск в Китай! На что нам та Турция, слушай! У них холодрыга уже в сентябре, а там тропики и кормят не хуже, говорят.

Когда узнали, что Матвей пробудет у родителей до конца каникул, предложили на Рождество метнуться всей компанией в соседний город к классухе.

— Да, жива еще! Будет рада увидеться! — заверили его. — Наташка с ней общается часто, чуть замуж за ее сына не вышла, прикинь? Помнишь ее сопляка, он на задней парте сидел рисовал?

Глава шестая. Марта. Ну и вот

Одна моя подруга залетает, что называется, от зубной щетки.
У нее пятеро детей.

Первый появился после того, как она, еще девственница, просто «помогла» парню рукой. И потом неудачно вытерла ладонь о бедро. Скажете — сказки?

Сказки — это когда гинеколог говорит — восьмая неделя, а потом спрашивает: «С первого раза залетела?»
Потому что при осмотре «все как у девственницы».

А Машка тяжело вздыхает, потому что она вообще-то учится на медицинском и прекрасно представляет, что ей ответят, если она признается, что реально девственница. И залетела.

Тот парень охренел, когда она явилась к нему и велела заканчивать то, что начал.
— Ты же хотела только после свадьбы…
— Да поздняк метаться. Ты же на мне не женишься!
— В смысле, не женюсь?!

Женился. Вторым она залетела, когда еще кормила первого и уже была на гормональных таблетках.

— Не блевала, не дристала, антибиотики не ела, грейпфрутовый сок не пила! — отчиталась она своему врачу.

Четвертый курс медицинского. Специальность — гинекология.
Она знала все подводные камни всех способов предохранения. Но не убереглась.
Как прорвался? Да хрен его знает!

— Назовем Копперфильдом, — вздохнул несчастный муж, когда выяснилось, что ни спираль, ни презервативы не спасли от третьего.

На всякий случай ей перевязали трубы. Чтобы больше никаких чудес.
Но оказывается бывает спонтанное восстановление проходимости…

— Люди годами, годами не могут ребенка завести! За что мне это! — орала она в кабинете УЗИ.

А вот пятого они завели сознательно.

— Что-то я по младенцам соскучился… — задумчиво заявил муж, на которого свалился уход за четырьмя предыдущими, пока многодетная мать заканчивала институт.

Как ни смешно, именно пятый у них не получался полгода.
Они уже ржали, что все эти годы решение проблемы было буквально под рукой. Достаточно только захотеть — и ничего не получится.

Но проклятие фертильности их с тех пор оставило.
Может быть, помог двойной удар — рассеченные, а не просто перевязанные трубы и семенные канатики. Но, говорят, и не такие чудеса бывают, они специально узнавали — ничто не исключено на 100%

Другая моя подруга напрочь отказывалась заниматься сексом.

Обычно лет в шесть, когда узнаешь, откуда берутся дети, думаешь — фуууу, никогда не буду делать такие мерзкие вещи. Но потом является пубертат с половым созреванием и оказывается, что «фу» — очень даже интересная штука. Для кого-то просто любопытная, а для кого-то — прямо-таки смысл жизни и ее цель.

Так вот, у нее то ли была какая-то беда с гормонами, то ли она слишком впечатлилась образовательными фильмами о сексуальном воспитании, которые ей показывала гипертревожная мама, но секс ее не интересовал вообще.

Слава гуглу, выяснилось, что такое бывает — асексуальность даже не считается особой ориентацией. Просто некоторым это не нужно.

Детей она хотела!
А терпеть «эти нелепые телодвижения» ради детей — нет.

Оказалось, что не так-то просто сделать искусственное оплодотворение, если ты честно признаешься, что половой жизнью никогда не жила.

Абсолютно все клиники отказывались брать у нее деньги. Пришлось лишать себя невинности, так сказать, самостоятельно, а потом уже врать, что все произошло естественным путем.

Совершенно безумная история, даже круче, чем пятеро детей вопреки всем средствам предохранения.

Вообще с этим чудесным и страшным моментом зачатия связано довольно много самых диких и прикольных историй. До двадцати лет все знакомые девчонки истерически боялись беременности. После замужества — так же истерически о ней мечтали, скупая тесты пачками и применяя все приметы подряд.

Выращивали фикусы и герани, вышивали ангелочков, гладили беременные животики счастливых подружек, носили жемчужные и агатовые бусы, покупали статуэтки рыб.

Ездили в Зачатьевский монастырь, сидели на Девичьем камне, терли скульптуру аиста и коленку статуи матери на «Площади революции», ставили свечки и совали записочки во всех возможных святых местах по всему миру.

Но это случается, когда случается.
Если судьба — прорвется сквозь все преграды.

А не судьба…
Я знала женщину, которая так и не стала мамой даже после тринадцати ЭКО.

Мне всю жизнь везло, даже не смотря на мое легкомыслие. В юности у меня был бойфренд, который считал лучшим средством предохранения «вовремя вынуть». Кстати, он знал примерно миллион анекдотов на эту тему — очень его веселили шутки типа «что общего между горелым пирогом и беременной женщиной?»

Это было пиздец как глупо! Но даже такой ненадежный способ дает вероятность залететь всего четыре процента. И хотя трахались мы как кролики — пронесло.

Мне уже больше тридцати — а это значит, что с каждым годом вероятность забеременеть стремительно уменьшается.

Живу я в Москве — экология понижает шансы даже у самых здоровых и сильных девушек, а я давно уже и не здоровая, и не сильная.

Я совершенно точно знаю, что Матвей предохранялся. Я видела упаковку от презерватива, я видела, как он его снимал после.

Со всеми этими обстоятельствами у меня нет абсолютно никаких причин волноваться.
Просто холод, стресс, недавняя операция, в конце концов.
Обычный гормональный сбой. Задержки у меня случались и раньше, ничего особенного.

Тест я купила даже не в первый день, когда не пришли месячные. Мы снова тусовались у Женькиных родителей и было как-то не до этого.

Вернувшись в свою квартиру, я потом сутки отсыпалась. Смоталась в парк покататься на коньках и погулять по заснеженным аллеям.
Такой ведь снегопад! Как в детстве!

Тревогой меня накрыло только накануне первого рабочего дня.
Завтра надо было ехать в офис, смотреть в глаза Матвею после того, как он исчез, после разговора с Лерой, после того сообщения, что он мне прислал вместо поздравления с Новым Годом. Я удалила его моментально, даже не успев сделать скриншот.