Пустота на двоих

Жанна всегда умела эффектно входить в жизнь людей — и так же эффектно из неё исчезать. После очередного расставания она бродила по квартире, как по выжженной пустыне: ни звонка, ни сообщения, ни одного взгляда, который бы напомнил ей, что она всё ещё кому‑то нужна.

И именно в этот момент судьба подбросила ей его.

Антона.

Он сидел за соседним столиком в кафе, пил чай маленькими, почти осторожными глотками и смотрел на мир так, будто боялся его потревожить. Скромный, тихий, почти прозрачный. Из тех, кого не замечают. Из тех, кто не знает, что значит быть желанным.

Жанна заметила его первой.

Она улыбнулась ему — просто так, от скуки. А он покраснел так, будто его окатили кипятком. И в этот момент внутри Жанны что‑то приятно щёлкнуло: вот оно, внимание. Вот она — власть.

Он был чистым листом.

Никогда не встречался с девушками, никогда не держал никого за руку, никогда не слышал, что кому‑то нравится. Он смотрел на Жанну так, будто она сошла с небес, и это было слишком приятно, чтобы остановиться.

Она играла.

Он — верил.

Игра закончилась беременностью.

После рождения ребёнка они съехались. Не из любви — из удобства. Он носил её на руках, готовил, стирал, вставал по ночам. А она смотрела на него и думала: «Хороший. Добрый. Но…»

Он старался.

Она скучала.

Когда впервые мелькнула мысль, что пора бы расстаться, тест показал две полоски.

Он побледнел, но сказал:

— Мы справимся.

Она пожала плечами. Ей было всё равно.

Жанна работала в ресторане — шум, музыка, люди, взгляды. Она жила.

Он сидел дома с детьми.

Он не жаловался.

Он любил.

Жанна почти не занималась детьми — только когда нужно было сделать красивую фотографию. Она подбирала им одинаковые наряды, ставила у окна, ловила свет, заставляла улыбаться.

— Ну, пожалуйста, ещё раз, — говорила она, раздражаясь, если кто‑то моргал или отворачивался.

Через минуту в её профиле появлялась подпись: «Мои ангелы. Моё всё».

А потом она ставила телефон на зарядку и уходила в комнату, закрыв дверь, чтобы никто не мешал ей «отдохнуть».

Однажды к ним в гости пришли друзья — родители мальчика, из группы детсада их старшего. Посидели, выпили, поговорили. Жанна оставила Антона с детьми, а сама пошла провожать гостей.

Подруга ушла спать, а Жанна осталась с её мужем — бокал, разговоры, лёгкая музыка на фоне.

Как всё произошло — никто уже не вспомнит.

Но жена проснулась, зашла в комнату и увидела Жанну в объятиях своего мужа.

Оба — как в первый день своего рождения.

Жанна вылетела на улицу, нацепив первое, что попалось. Бежала так, будто могла убежать от самой себя. Ей всё казалось, что за ней несётся разъярённая женщина со сковородкой.

Дверь хлопнула так резко, что дети в соседней комнате вздрогнули. Антон поднял голову от раковины — и замер.

Жанна стояла в прихожей, тяжело дыша, будто бежала несколько кварталов. На ней была чужая куртка, наспех накинутая на полуголое тело. Волосы растрёпаны, макияж размазан, каблуки в руках. Она выглядела так, будто вырвалась из чужой жизни и не успела закрыть за собой дверь.

И в эту секунду Антон всё понял.

Он не спрашивал.

Не требовал объяснений.

Не кричал.

Он просто смотрел на неё — и видел всё.

Жанна избегала его взгляда, проходя мимо, будто боялась, что он увидит на ней следы чужих рук. Она бросила каблуки в угол, закрылась в ванной и включила воду так громко, будто хотела смыть с себя чужие запахи и чужую ночь.

Антон стоял в коридоре, слушая шум воды, и чувствовал, как внутри что‑то ломается. Не громко — тихо, почти незаметно, как трескается лёд под ногами.

Он должен был разозлиться.

Должен был уйти.

Должен был хотя бы спросить: «Почему?»

Но он стоял в коридоре, опустив плечи, и чувствовал, как внутри что‑то осыпается. Он не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Не искал правды, просто боялся услышать то, что и так уже понял.

Вместо злости, обиды и оскорбления его накрыло другое — сильнее, страшнее, глубже.

Страх.

Страх, что она уйдёт.

Страх, что он потеряет её окончательно.

Страх, что без неё он — пустое место.

Потом его накрыла другая волна холодного, липкого ужаса.

Не только потому, что она изменила. Не только потому, что она может уйти.

А потому что вместе с ней могут уйти дети.

Эта мысль ударила его так сильно, что он едва не присел.

Он представил, как она собирает чемодан, берёт детей за руки и уходит.

Как он остаётся в пустой квартире, где игрушки лежат на полу, а детские кроватки стоят пустые.

Как он слышит тишину — ту самую, от которой у него всегда сжималось сердце.

Потом эта картина сменилась другой, не менее ужасной . Если она уйдёт одна — дети останутся с ним.

И это тоже был кошмар.

Не потому, что он не любил их.

Он любил — до боли, до слёз, до бессонных ночей.

Но он знал, что не справится. Что не выдержит.

Что утонет в этой ответственности, в этой бесконечной тревоге, в этой жизни, где он один на один с двумя маленькими людьми, которые смотрят на него, как на весь мир.

Он боялся остаться без них. И боялся остаться с ними.

И этот двойной страх парализовал его, как капкан.

Он стоял в коридоре, слушая, как Жанна шумно моет лицо в ванной, и понимал:

если он сейчас скажет хоть слово — всё рухнет.

Если он спросит: «Где ты была?» — она уйдёт.

Если он скажет: «Я всё знаю» — она уйдёт.

Если он покажет боль — она уйдёт.

И тогда он потеряет всё.

И детей.

И её.

И себя.

Он не мог этого вынести.