Путь Аята...

Глава 1

https://litnet.com/shrt/IP9d

Первая часть книги "Амазонка"

Тишина в башне после ухода Абии была гуще дыма и тяжелее камня. Аят, выполняя последнюю волю брата, провел ее через спящий аул к старой тропе, ведущей в ущелье. Она не сказала ни слова, не взглянула ему в глаза. Ее спина была пряма, как клинок, который она оставила в груди Валида.

«Валид велел сопровождать, пока она не выйдет из аула…» — эти слова жгли его горло, но он молчал.

Вернувшись, Аят долго стоял у порога комнаты брата, не решаясь войти. Внутри пахло железом, полынью и тишиной. На грубых половицах, куда упал Валид, темнело лишь липкое, уже черное пятно. Ни тела, ни следов борьбы, ни самого клинка. Только пустота, давящая на виски, и предсмертный шепот брата в ушах: «Дальше видно будет…»

Утром аул проснулся от криков. Исчезла невеста. Пропал жених. Нана молча рвала на себе седые косы, сидя на том самом пятне, словно пытаясь впитать в землю последнее, что осталось от сына. Дада, старый воин, хмурился и метал молнии взглядом, но в его глазах, привыкших к виду крови, читалась растерянность. Как украсть тело? Зачем?

Среди всех лишь Аят хранил ледяное, нечеловеческое спокойствие. Горе сковало его изнутри, превратив в камень. Он выполнял обряд: объявил, что Валид и Абии бежали вместе, не смирившись с волей старших. Ложь давалась тяжело, но слово, данное брату, было для него крепче горных скал. Он стал главой семьи. Теперь на его плечах лежали забота о родителях и тайна Черного всадника.

Товарищи Валида, Бейни и Борз, пришли к нему в первую же ночь. Молча, понимающе кивнули. Они приняли его в свой круг, ставший теперь для Аята единственной нитью, связывающей его с братом. В темные ночи, когда аул спал, они, как тени, скользили между саклей, оставляя у порогов вдов и сирот мешки с мукой, солью, шерстью. Аят научился двигаться бесшумно, как Валид, и смотреть в темноту, не моргая. Он искал в этих вылазках не только справедливость, но и след, зацепку, любое упоминание о странном исчезновении.

Именно во время одной такой вылазки он и встретил Лейлу.

Они с Борзом пробирались к сакле старой Гани, чьи сыновья пали в стычке с соседним родом. Внезапно из-за угла высунулась рука и резко дернула Аята за рукав в узкий проход между двумя стенами. Он замер, готовый к удару, но перед ним стояла не враг.

В лунном свете он увидел девушку. Ей на вид было лет восемнадцать. Ее большие, темные глаза смотрели на него не со страхом, а с холодным, оценивающим любопытством. Волосы, черные как смоль, были заплетены в одну густую косу, перекинутую через плечо. На ней был простой, но чистый дэли, а на ногах — мягкие сапоги, идеальные для бесшумной ходьбы.

— Ты новичок у Черного всадника, — констатировала она, не повышая голоса. Ее голос был низким, мелодичным, и в нем не было ни капли девичьего смущения. — Ищешь старую Гани? Не трать время. Ей сегодня днем принесли дрова и мяса от старшины. Отнеси лучше к сакле Заиры, у той трое малышей, а муж сломал ногу на выпасе. Дом с покосившимся ставнем.

Аят остолбенел.
— Кто ты? Как ты знаешь…
— Про Черного всадника? Все вдовы знают. И многие молчат. А я… я наблюдаю. — Она скользнула взглядом по его лицу. — Твое лицо. Ты брат того… который пропал. Валида.
У Аята похолодело внутри. Он шагнул к ней.
— Что ты знаешь?
— Знаю, что он не бежал с той женщиной-воительницей. — Лейла посмотрела прямо на него, и в ее взгляде читалась странная смесь жалости и твердости. — И знаю, что его тело не нашли. И что на полу осталась только кровь, да та, что не впиталась в дерево за ночь.
— Откуда?! — его шепот сорвался на резкий выдох.
— У меня есть свои глаза. И свои способы быть невидимой. — Она отступила на шаг, растворяясь в тени. — Отнеси ношу Заире. А если захочешь поговорить… я живу в старой сторожевой башне на краю аула. Той, что под скалой. Но приходи один. И не в час привидений.

Она исчезла так же бесшумно, как и появилась, оставив Аята с бьющимся сердцем и тысячей вопросов.

С этого началось. Их странное, осторожное сближение. Лейла была дочерью старого картографа и травника, который умер несколько лет назад, оставив ей в наследство не приданое, а гору странных книг, карт с непонятными значками и знаний, которые не пристали девушке ее возраста. Она знала, какие травы лечат, а какие губят, умела читать следы лучше любого охотника и говорила на диалекте соседнего горного племени.

Аят приходил к ней в старую башню, заваленную свитками и сушеными растениями. Он рассказывал ей о Валиде — не о легендарном Черном всаднике, а о брате, который смеялся тихо и любил смотреть на закат. Она слушала, не перебивая, а потом задавала вопросы, острые, как иглы:
— Ты осмотрел все камни вокруг того места? Были ли следы волочения?
— Кровь — только на полу? А на стенах? На высоте пояса?
— Абии ушла на восток, в ущелье. Но оттуда ведут три тропы. Ты проверял, какая из них была протоптана свежее?

Она стала его союзницей в расследовании, которого официально не существовало. И с каждым днем Аят понимал, что тянется к ней не только за ответами. Его тянула ее тихая уверенность, ее ум, скрытый за скромной одеждой, ее способность видеть то, что не видят другие. Он ловил себя на том, что ищет в ее глазах одобрения, что смеется над ее сухими, точными шутками, что думает о ней, возвращаясь с ночной вылазки.

Но Лейла хранила и свою тайну. Иногда он заставал ее за изучением странных символов на пергаменте, и она быстро свертывала свиток. Иногда она исчезала из аула на день-два, возвращаясь с гор с пылью дальних дорог на сапогах и новыми синяками под глазами. На вопросы она отмахивалась: «Искала редкий корень».

Все изменилось в ту ночь, когда к Аяту пришел Бейни, бледный как смерть.
— Мы нашли, — прошептал он. — В пещере над рекой. Не тело… Знаки.

В узкой, скрытой водопадом пещере, куда они с Лейлой пробрались, на стене был нарисован углем странный круг с переплетающимися линиями, похожий на лабиринт или замысловатую печать. А под ним — три капли воска, застывшие на камне. И запах… слабый, едва уловимый запах полыни и чего-то холодного, металлического, чего не должно быть под землей.

Глава 2

Тишина в башне Лейлы после посещения пещеры была иной — не густой и давящей, как в родовой сакле, а напряженной, звонкой, как струна. Аят сидел на низком табурете, сжав в кулаках колени. Перед ним на разложенных картах и зачитанных свитках лежал его мир, перевернутый вновь.

— Я должна была сказать тебе раньше, — голос Лейлы звучал приглушенно. Она не смотрела на него, проводя пальцем по странному символу, срисованному ею на клочок кожи. — Про отца… его исчезновение. Но я боялась, что ты отстранишься. Что решишь, я сошла с ума от горя, как и ты.

— Ты считаешь, что эти… хранители забрали и Валида, и твоего отца? — спросил Аят, и его собственный голос показался ему чужим.

— Я не знаю. Но этот знак… отец говорил о нем. Говорил, что это метка тех, кто помнит договоры, старее наших аулов. Я думала, это просто легенды. Но тогда, в пещере… этот запах… — Она содрогнулась.

Внезапно в дверь башни постучали. Три быстрых, два медленных удара. Сигнал Борза. Аят метнулся к двери.

Борз стоял на пороге, его лицо, обычно невозмутимое, было искажено странной гримасой — смесью торжества и крайней усталости. За его спиной маячила крупная фигура Бейни.

— Входи, — бросил Аят, сердце уходя в пятки.

Борз вошел, окинул взглядом разбросанные карты и Лейлу, кивнул ей с безмолвным уважением. Затем он пристально посмотрел на Аята.

— Тайну хранили, как велел Валид. Но теперь… теперь время сказать тебе правду, Аят.

И он рассказал. Все. Как Валид, поняв, что рана от клинка Абии смертельна, отдал последний приказ: Аята отправить прочь, а тело — спрятать и похоронить в тайном месте, известном только им троим. Чтобы брат не видел его мертвым, чтобы в памяти остался живым. Чтобы не было публичных похорон, которые заставят родителей окончательно сломаться. Как они, Бейни и Борз, унесли тело в предрассветной мгле по тайным тропам в пещеру у горного озера. Как по всем обычаям омыли, завернули в саван. Как несколько недель выхаживали рану, которая, по счастью, оказалась не такой смертельной, как все думали — клинок прошел чуть в стороне, мимо главного, задев легкое. Как Валид, балансируя между жизнью и смертью, боролся с лихорадкой, шепча имя брата и приказывая им молчать до конца.

— Он жив, Аят, — сказал Бейни, и его грубый голос дрогнул. — Слаб, как котенок, но жив. Он в безопасном месте. Он запрещал нам говорить, пока не окрепнет сам. Говорил: «Пусть Аят думает, что я ушел как воин. Это убережет его».

Аят не слышал последних слов. Мир повалился на бок, зазвенел в ушах. Он схватился за стол, чтобы не упасть. Горе, которое было краеугольным камнем его существования, вдруг выбили из-под ног. Предательство Абии, тайна исчезновения, страшные догадки о Дальних Скалах — все это рухнуло, осыпаясь пылью нереальности. Валид жив. Его брат, его кровь, его тихий смех над закатом — жив.

— Где он? — вырвался у Аята хрип.

— У озера. В охотничьей хижине. Мы можем отвести тебя. Но осторожно.

Лейла, слушавшая все это, молчала. На ее лице не было ни обиды, ни разочарования от того, что ее теории о хранителях рассыпались. Было лишь огромное, всепоглощающее облегчение. Она смотрела на Аята, видя, как камень с его души сваливается, обнажая живое, растерянное, безумно счастливое лицо юноши, а не сурового мстителя.

— Иди, — тихо сказала она. — Иди к брату.

Аят метнулся к выходу, но на пороге остановился и обернулся. Его взгляд встретился с ее взглядом. В нем была буря — радость, стыд за ложные подозрения, бесконечная благодарность. Он не нашел слов. Просто кивнул, крепко, по-мужски, и кинулся в ночь за двумя воинами.

---

Путь к горному озеру был долгим. Когда они вползли в замаскированную под скалой хижину, на востоке уже серело. У потухающего очага, на груде шкур, лежал Валид. Он был бледен и исхудал, глаза лихорадочно блестели в глубоких впадинах, но они узнали Аята. И в них вспыхнул тот самый свет, который Аят боялся навсегда утратить.

— Братишка… — прошептал Валид, и губы его дрогнули в подобии улыбки. — Прости… за обман.

Аят рухнул на колени рядом, не в силах вымолвить ни слова. Он просто схватил горячую, исхудавшую руку брата и прижал ее ко лбу. Плечи его сотрясались от беззвучных рыданий — рыданий облегчения, сметающих месяцы ледяного отчаяния.

Позже, когда первый шок прошел и Валид, подкрепившись бульоном, смог говорить внятнее, они разговаривали. Обо всем. Об Абии. О том, что Валид закрыл глаза её сестры. Она была обязана мстить. И то, что он жив, еще значило, что она не хотела его смерти. О его приказе — дать ей уйти и оградить Аята от вида его мнимой смерти. О долгих неделях борьбы за жизнь в этой хижине.

— А Лейла? — спросил наконец Валид, глядя на брата пристально. — Борз говорит, ты нашел не только моих старых друзей.

Аят опустил глаза, чувствуя, как горит лицо.
— Она… она помогала. Думала, тебя забрали горные духи. Искала следы. Она… особенная.

Валид слабо усмехнулся.
— Вижу. И я рад. Тебе нужен был кто-то, кроме призрака брата.

Через несколько дней, когда Валид окреп настолько, что мог сидеть, Аят привел к озеру Лейлу. Встреча была тихой и немного неловкой. Валид смотрел на девушку с благодарностью и одобрением. Лейла, впервые за все время, казалась смущенной.

— Мои теории о хранителях… оказались сказками, — сказала она, глядя на огонь. — Я просто хотела помочь. Мои знания… они не такие глубокие, как я думала. Я просто дочь травника из соседнего села.

— Твои знания привели ко мне моего брата, — мягко сказал Аят. — И этого достаточно.

Они сидели втроем у озера, и над ними простиралось огромное, чистое горное небо. Тайна Черного всадника была раскрыта, но не закончена. Валиду нужно было время, чтобы восстановить силы, а потом — решать, как вернуть Абии. И он говорил с Аятом: сначала он найдет ее, и только тогда вернется.

А у Аята и Лейлы начиналась своя история. Больше не о мщении и поиске призраков, а о чем-то тихом, настоящем и бесконечно ценном. О доверии, которое родилось в тени общей тайны. О взгляде, который ищет твой в трудную минуту. О простой девушке из соседнего села, чье сердце и ум оказались самым большим сокровищем в этих горах.

Глава 3

Время у горного озера текло иначе, нежели в ауле. Оно измерялось не звоном намаза и не движением стад, а ритмом дыхания Валида, становившегося все глубже и ровнее, и сменой света на гладкой поверхности воды. Аят почти не отходил от брата, но его внимание теперь было раздвоено, как луч света, падающий на два предмета.

Он ловил на себе взгляд Лейлы и задерживал его на секунду дольше, чем требовала простая вежливость. Она приносила свежие травяные отвары, помогала Борзу менять повязки, и в ее движениях была та же тихая уверенность, но теперь, когда тайна Валида была раскрыта, между ними повисло что-то новое, необъяснимое словами. Что-то, что жило в пространстве между словами и наполняло тишину особым смыслом.

Однажды под вечер, когда Валид спал, а Бейни и Борз ушли проверять капканы, Аят вышел к кромке воды. Закат разливал по небу мед и кровь, окрашивая вершины Дальних Скал в лиловый цвет. Он услышал легкие шаги сзади и обернулся. Это была Лейла. Она остановилась в двух шагах, завернувшись в простой шерстяной платок. Ее лицо в последних лучах солнца казалось вырезанным из теплого камня.

— Он крепчает с каждым днем, — тихо сказала она, глядя не на него, а на озеро.
— Да, — ответил Аят. Его собственный голос прозвучал глухо. — Спасибо тебе. За все.
— Не за что благодарить. Я рада, что ошиблась. Рада, что твой брат жив.

Они стояли рядом, не глядя друг на друга, но каждый ощущал присутствие другого всем существом — как тепло от костра, как легкую дрожь воздуха перед грозой. Аят чувствовал, как его сердце бьется громче обычного, ровным, тяжелым гулом. Он хотел сказать что-то еще, найти слова, чтобы выразить эту странную смесь облегчения, тревоги и того нового, теплого чувства, что сковывало грудь, когда он видел ее профиль на фоне гор. Но слова застревали в горле, казались слишком грубыми, слишком простыми для той тонкой паутины понимания, что уже сплелась между ними.

Лейла первая нарушила молчание, но не словами. Она повернула голову и посмотрела на него. Просто посмотрела. Большие темные глаза, обычно такие проницательные и оценивающие, сейчас были бездонными и мягкими. В них не было вопроса, не было любопытства картографа. Было просто… признание. Признание той же тихой бури, что бушевала и в нем. Она увидела в его взгляде не только благодарность, но и растерянность перед этим новым чувством, и приняла ее. Ее взгляд был как тихое прикосновение руки к щеке, как обещание, данное без слов.

Аят замер, захваченный этим молчаливым диалогом. Весь мир сузился до отражения заката в ее зрачках. Он видел в них себя — запыленного, уставшего, но живого, по-настоящему живого впервые за многие месяцы. Он видел в них принятие. И это было сильнее любого признания.

Она медленно опустила ресницы, словно закрывая книгу на прочитанной странице, и снова повернулась к озеру. Но уголки ее губ дрогнули в едва уловимой, сокровенной улыбке, предназначенной только для этого мгновения, для этого озера, для него.

— Завтра, — сказала она так же тихо, почти шепотом, — я принесу свежих кореньев. Они помогут костям срастись крепче.

И ушла, не дожидаясь ответа, растворившись в сгущающихся сумерках. Аят еще долго стоял на берегу, чувствуя, как в груди, на месте ледяного осколка горя, распускается что-то хрупкое и невероятно теплое. Он не прикоснулся к ней. Не сказал ни слова о чувствах. Но в этом безмолвном разговоре взглядов было сказано больше, чем в тысяче признаний. И оба они это знали.

А в хижине, у слабого огня очага, Валид лежал с открытыми глазами. Он видел, как брат вышел, и видел, как к нему подошла девушка. Он не слышал их слов, но ему не нужно было слышать. По тому, как Аят замер, по тому, как он потом стоял, вглядываясь в темноту, Валид все понял. И на его исхудавшем лице тоже появилась улыбка — слабая, но самая искренняя за все время болезни. Его брат нашел не только его, Валида, но и что-то свое. И это было, пожалуй, самым важным исцелением из всех.