Путь целителя

Глава 1. Лили.

Лили шла по густонаселенной улице рынка. Она была одета в плащ, что скрывал ее белое одеяние жрицы. "Пахнет дешевым рыбным соусом и потом. Грязные толпы, шум, толчки — как они терпят это каждый день?.." -Думала про себя Лили.

— Девка, поосторожней! — крикнул мясник, когда Лили задела его прилавок. Его липкие пальцы мелькнули в воздухе, будто пытаясь ухватить подол её плаща. Её бедра резко дернулись в сторону, избегая прикосновения, мышцы пресса напряглись под тканью — реакция не страха, а силы, сдерживаемой на грани взрыва.

Ветер играл с краями плаща, открывая мельком бедро, обтянутое бинтом — старая рана, незаживающая от напряжения магии. Люди отворачивались, чувствуя исходящее от неё напряжение, как будто воздух вокруг неё был наэлектризован.

Лили не скользила — она плыла сквозь толпу, будто вода расступалась перед клинком. Её шаги не касались земли напрямую: каждый отпечаток босой стопы (ведь она сняла сандалии ещё у входа в базар, не желая слышать их глухой стук) оставлял едва заметный след — пульсирующий свет, мгновенно впитываемый брусчаткой. Люди инстинктивно отступали, не осознавая, что делают: торговцы срывались с места, будто вспомнив о срочных делах, дети тянули матерей в сторону, даже псы, гулявшие по мостовой, виляли хвостами не в приветствии, а в покорности.

— Эй, светлая! — раздался хриплый голос с прилавка с ритуальными свечами. Старуха в чёрной шали смотрела на неё не с благоговением, а с усмешкой, словно знала что-то, что не могли другие. — Не думай, что твой плащ скрывает тебя. Я вижу, как под ним пульсирует твоя суть. Как сердце, готовое разорваться.
Лили не обернулась.

С каждым шагом напряжение нарастало. В воздухе висела влага — предвестие дождя. Городские ворота были уже близко. Высокие, кованые, с резными фигурками стражей. Но она знала: пройти через них — не значит выйти на свободу. Это значит войти в новое испытание. А вдруг за воротами — только ещё одна клетка, только с другими решётками?

У ворот её остановил стражник — высокий, с лицом, изборождённым шрамами, будто его щёки служили тренировочным полотном для новобранцев. Доспех его блестел от свежей полировки, рука лежала на эфесе меча не случайно.

— Плащ долой, — бросил он, не повышая голоса, но с таким напором, будто приказывал падать дождю. — Всех проверяем. Приказ герцогини.

Лили медленно подняла руки, пальцы скользнули по капюшону. Ткань упала с головы, обнажая светлые волосы, что струились, как расплавленное серебро, под редкими солнечными лучами. Глаза её — чистые, ясные, но с трещиной внутри, как у хрустальной чаши, готовой разбиться. Она не улыбалась.
Он стоял у тени стены, невидимый, как сама мысль, как дыхание между двумя ударами сердца. Тело его было не телом, голос — не голос, а всё же он был здесь, вплетённый в воздух, в шум базара, в вибрацию напряжённых нервов. Он не касался земли, но чувствовал, как под босыми ногами Лили брусчатка дрожит от пульсации её магии. Каждый её шаг — это вызов. Он наблюдал, как плащ сползает, как светлые пряди рассыпаются по плечам, как воздух вокруг неё искрится, будто лёд, нагретый изнутри.

— Ты не простолюдинка, — выдохнул стражник, и в его голосе впервые прозвучало подозрение.
Она чувствовала, как каждый мускул её тела напрягается, как бедро, перевязанное бинтом, пульсирует в такт сердцу — старая рана, нанесённая не мечом, а откатом собственной магии, когда она впервые попыталась погасить чужую тьму светом.

Воздух сгущался, становясь липким от скрытого напряжения, от магии, пульсирующей под кожей, как второй пульс. Под босыми стопами Лили камни слегка светились, как будто брусчатка впитывала свет, будто сосала его изнутри, будто город сам был живым и голодным.

Второй стражник, смеющийся, с небрежно застёгнутым доспехом и запахом вина на дыхании, шагает вниз по ступеням башни, его тяжёлые сапоги грохотали по камню, будто возвещая о приближении глупости. Его взгляд скользнул по телу Лили, остановился на её бедре, где бинт, пропитанный не кровью, а светом, слегка просвечивал сквозь ткань одеяния. — Что за цирк, брат? — бросил он, хлопнув по плечу напарника. — Девка стоит, а ты в неё втыкаешься, будто в первый раз женщину видишь? Пропусти, что ли, пока я сам не решил проверить, насколько она «священная».

Тревога сжимает горло, как петля, мышцы живота дрожат, словно вот-вот рванутся вперёд, бросок, побег, магия — но нет, нельзя, не здесь, не теперь, не под этими глазами, что уже пялятся, будто я — добыча, не жрица, не свет, а просто тело, раздираемое на части взглядами. Лили медленно опускает руки, пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони — кровь не течёт, но боль есть, острая, живая, напоминание, что она всё ещё в теле, что она не свет, не иллюзия, а плоть, уязвимая, дрожащая. — Я… простолюдинка, — выдавливает она, голос слегка дрожит, но не ломается, — иду на юг, за работой. Никакой магии. Никаких тайн. — Она делает шаг вперёд, босая ступня касается земли, и тут же по брусчатке пробегает волна тусклого света, едва заметная, но та старуха у свечей резко хохочет, будто видит всё.

— Простолюдинка? — хрипит первый стражник, его пальцы сжимаются на мече, глаза сужаются. — У простолюдинок не светится кожа под бинтами. У них не оставляют следы света под ногами. — Он делает шаг к ней, тень его шлема падает на лицо Лили, будто клетка. — Ты из храма. Беглая. — Голос уже не просто подозрение — приговор. — Герцогиня платит за таких. Живыми.

— Да брось ты, — смеётся второй, его рука уже тянется, не к оружию, а к подолу её плаща, пальцы, жирные от мяса и вина, хватают ткань, дергают вниз, обнажая бедро, где бинт пульсировал, как сердце, но вдруг перестал.Он увидел ее бедро, и в этот момент он замирает, глаза расширяются. — Ох… боги… — Он не отдергивает руку. Наоборот — пальцы скользят вверх, по внутренней стороне бедра, по напряжённой мышце, к самому краю бинта. — Да ты вся горишь, девка… — шепчет он, уже не насмешливо, а хрипло, жадно. — Может, не в храм тебя возвращать… Может, сначала самим проверить, на что способна светлая…