Путь к исцелению. Ты больше не одна

Глава 1

Четверг кончился ровно в семь вечера — секунда в секунду, как отрезало.

Рита подняла голову от монитора и несколько секунд просто сидела неподвижно, глядя в одну точку. Экран погас, оставив после себя темный прямоугольник, в котором отражался пустой офис. Глаза саднило — она терла их так часто за последний час, что кожа вокруг покраснела и стала сухой, как пергамент.

Офис дышал усталостью.

Днем здесь всегда шумно: гудят принтеры, звенят телефоны, кто-то смеется в курилке, кто-то спорит в переговорной. Но к вечеру пространство будто выдыхает. Лампы дневного света гудят ровно и монотонно, отбрасывая на столы мертвенно-бледные пятна. В углу, у окна, чей-то забытый цветок давно поник — его не поливали, наверное, с прошлой пятницы. Листья обвисли, как тряпки, и в этом было что-то безнадежно-осеннее.

Рита медленно провела ладонью по затылку. Шея затекла — она сидела в одной позе почти четыре часа, впившись глазами в макет, который этот придурок из отдела рекламы заставил переделывать в третий раз.

«Сделайте поярче».

Она сжала пальцы в кулак, вспоминая его голос. Спокойный, уверенный, будто он имеет право решать, что такое «ярче». Что значит «поярче», кретин? Я тебе не художник в шапито.

Она разжала кулак и посмотрела на ладонь. Ногти оставили на коже белые полумесяцы.

На столе — идеальный порядок. Так было всегда. Рита не выносила хаоса. Когда вокруг разбросаны бумаги, в голове тоже начинает мести. Поэтому перед уходом она всегда раскладывала всё по местам: ручки в стаканчик, стикеры в лоток, папки в стопку. Единственное, что выбивалось из этой стерильной геометрии, — листок с правками, который она сжимала в руке последние полчаса. Красная паста, зачеркивания, стрелки, приписки на полях. Она посмотрела на него, хотела разорвать, но передумала. Сунула в ящик стола. Завтра. Всё завтра.

Она встала. Ноги затекли — под колготками чувствовался легкий отек, пальцы в туфлях будто распухли. Она сделала несколько шагов по проходу между столами, разминая ступни.

В дальнем углу кто-то всё еще говорил по телефону. Голос был приглушенным, усталым, мужским. Обрывки фраз долетали до нее сквозь гул кондиционера — этот кондиционер никто не мог починить уже полгода, и теперь он просто гудел, не охлаждая, не нагревая, только напоминая о себе, как занудный сосед.

Рита накинула пальто, взяла сумку. Кружка с остатками кофе так и осталась стоять на столе — темная жижа на дне, разводы на эмали. Она посмотрела на нее, подумала: «Надо бы помыть», — и махнула рукой. Утром. Всё утром.

В лифт она не стала ждать. Нажала кнопку, подождала секунд тридцать, увидела, что он застрял на пятом, и пошла пешком.

Лестница пахла сыростью и цементной пылью. Стены были выкрашены в тот унылый серо-зеленый, который почему-то обожают во всех бюджетных учреждениях страны. Перила холодные, в мелкой пыли, которую никто никогда не вытирает. Шаги звучали гулко, разносились эхом, будто за ней кто-то шел.

Рита спускалась медленно, держась за перила, и думала о том, что ждет ее дома.

Пустой холодильник. Она опять не зашла в магазин. Молчаливые стены. Телевизор, который она включит для фона, чтобы не слышать тишину. Диван, на котором она заснет под какую-нибудь глупую передачу, потому что в постели слишком просторно и слишком тихо.

Нормально, — сказала она себе. — Ты привыкла.

На первом этаже она толкнула тяжелую дверь — и холод ударил в лицо так резко, будто ждал ее там всё это время.

***

— Наконец-то этот день закончился… — пробормотала Рита, выходя из здания редакции.

Тяжёлая стеклянная дверь с тихим стоном закрылась за её спиной, отрезая шум офиса и запах бумаги с кофе. Вечер уже успел укутать улицу синими сумерками, и холодный воздух ударил в лицо неожиданно резко — не просто холодно, а промозгло, глубоко, до костей. Но после духоты лестницы это было почти наслаждением.

Рита глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие наполняются чем-то живым. Плотнее запахнула пальто и подняла воротник — ветер сегодня был особенно настойчивым, словно решил проверить её на прочность.

Он тянул за волосы, забирался под шарф, цеплялся за подол пальто и заставлял ускорять шаг. Но сегодня Рите не хотелось торопиться. Внутри было странное чувство — не усталость, не облегчение, а что-то между. День был длинным, тяжёлым, с бесконечными правками, звонками и раздражающими мелочами, но теперь всё это осталось там, за стеклянной дверью.

Она пошла не к остановке, а в другую сторону — туда, где улица становилась тише, где витрины магазинов уже зажгли тёплый свет и прохожих было меньше. Ей хотелось продлить этот момент между работой и домом. Между «надо» и «можно не надо».

Витрина продуктового светилась желтым. Рита замедлила шаг, разглядывая пирамиды апельсинов, коробки конфет, яркие этикетки. За стеклом женщина в фартуке раскладывала выпечку — свежие круассаны, ещё тёплые, наверное, пахнут маслом. Рита представила этот запах и поняла, что голодна. Но заходить не стала. Потом.

Она шла медленно, почти нарочно растягивая дорогу. Под ногами шуршал песок, принесённый ветром с дороги, смешанный с мелкими камешками и окурками. Где-то вдалеке хлопнула дверь метро — этот звук прозвучал глухо, будто ватный.

И вдруг — вспышка.

Тот же звук, та же хлопающая дверь, но пятнадцать лет назад. Они с Женькой бегут на последнюю электричку, опаздывают, смеются так, что невозможно дышать. Зима, мороз, пар изо рта, он тащит её за руку, кричит: «Быстрее, Ритка, быстрее, мы не успеем!», а она спотыкается, падает в сугроб, и он падает рядом, и они сидят в снегу, оба мокрые, и хохочут до слез.

А потом он покупает ей горячий чай в бумажном стаканчике. Всегда покупал. Говорил: «У тебя вечно руки ледяные, как у лягушки».

Рита улыбнулась своим мыслям и пошла дальше.

Фары машин скользили по мокрому асфальту — днём был дождь, и теперь лужи отражали огни, дрожали, расплывались. Шины шуршали влажно, мягко. От ларька на углу тянуло шаурмой и жареным луком — запах тошнотворный, но до того знакомый, городской, что от него почему-то становилось спокойнее.

Глава 2

Завернув за угол, Рита сбавила шаг.

Шум проезжей части остался позади — сначала просто приглушился, а потом и вовсе растаял, будто его отрезало невидимой стеной. Улица стала тише, словно город вдруг сделал вдох и замер, проверяя, не слишком ли громко дышал всё это время.

Фонари только начинали загораться — один за другим, неуверенно, как будто проверяли, достаточно ли темно. Между кругами света оставались тёмные пятна, провалы, в которых вечер казался особенно густым, почти осязаемым. Под ногами шуршал песок, принесённый ветром с дороги, смешанный с мелкими камешками и чьими-то окурками.

Рита шла медленно, почти нарочно растягивая дорогу домой. Каблуки стучали по асфальту ровно, размеренно — цок-цок-цок, как метроном.

Настроение неожиданно стало легче. Мысли, которые весь день метались и путались, наконец начали выстраиваться в спокойные цепочки. Дыхание выровнялось, плечи понемногу расслабились.

Вечер обещал быть тёплым. Не по температуре — по ощущению.

Где-то за открытой форточкой запахло жареной картошкой — чей-то поздний ужин, домашний, уютный. Рита втянула носом воздух и вдруг, без всякой причины, вспомнила бабушкин дом.

Тот самый, куда их с Настей привезли после смерти родителей. Маленький, деревянный, с покосившимся крыльцом и геранью на подоконниках. Бабушка всегда жарила картошку с луком в чугунной сковороде — пахло на всю улицу. Они втроём сидели за столом, накрытым старой клеёнкой в цветочек, и бабушка говорила: «Ешьте, девоньки, ешьте. Силы вам понадобятся. Жизнь — она долгая».

Жизнь — она долгая...

Рита сглотнула комок в горле.

Из открытого окна второго этажа донеслась музыка — старая, ещё на кассетах, «Земляне» кажется. Кто-то подпевал фальшиво, но с душой. Рита невольно улыбнулась.

Она шла и собирала этот вечер по кусочкам: запахи, звуки, огни в окнах, силуэты за шторами. Чужая жизнь текла параллельно, тёплая, настоящая, и от этого внутри становилось спокойнее.

Впереди показался её дом.

Рита сбавила шаг ещё сильнее — почти остановилась. Не хотелось заходить. Там, за дверью, её ждала тишина. А здесь, на улице, была жизнь.

Ладно, — подумала она. — Ещё пять минут. Самых медленных пять минут в моей жизни.

Она достала телефон, посмотрела на экран. Сообщений нет. Ни от кого.

Ну и хорошо, — соврала она себе. — Значит, никто не дёргает.

Но в груди всё равно кольнуло.

***

С Настей они были близки. Не просто подруги — они были семьёй.

Настоящей, выстраданной, сложенной не из крови, а из общей боли и общей привычки держаться друг за друга.

Родных у них не осталось ещё в детстве. Они рано стали сиротами — и это слово всегда звучало для Риты как приговор, который она не заслужила. Их не усыновили, не забрали добрые люди. Их отправили в интернат.

Рита помнила тот день, как будто это было вчера.

Серое здание с облупившейся краской. Высокий забор, за которым росли старые тополя. Запах хлорки и казённого мыла, въевшийся в стены так глубоко, что, казалось, сам воздух здесь был пропитан им насквозь. Узкие коридоры, где эхо шагов звучало глухо, будто кралось.

Их привели в спальню — длинную комнату с рядами железных кроватей, заправленных серыми одеялами. На тумбочках — ничего лишнего. Ни игрушек, ни книжек, ни фотографий. Только кружка и ложка.

Настя тогда заплакала. Тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали. Рита обняла её и прошептала на ухо:

— Не плачь. Я рядом. Мы справимся.

Ей было восемь лет.

В первую же ночь Рита не могла уснуть. Кровать была жёсткой, матрас продавленным, одеяло колючим. Где-то в соседней комнате плакала новенькая девочка — захлёбывалась слезами, не могла остановиться. Воспитательница цыкнула на неё, и та затихла, но всхлипы ещё долго разрывали тишину.

Рита лежала, глядя в потолок, и считала трещины на побелке. Рядом зашевелилась Настя.

— Ты не спишь? — шепнула она.

— Нет.

Настя перелезла к ней под одеяло. Кровать жалобно скрипнула, но никто не проснулся.

— Мне страшно, — прошептала Настя, прижимаясь к сестре.

— Я знаю. Мне тоже.

Они лежали, обнявшись, грея друг друга своим детским теплом, и это стало их ритуалом на много лет вперёд. Ночью, когда становилось невыносимо, они забирались в одну кровать и молчали. Иногда разговаривали шёпотом. Иногда просто слушали дыхание друг друга.

Мы выжили только потому, что были вдвоём, — думала Рита сейчас, идя по вечерней улице. — Если бы не она, я бы давно озверела. Или сломалась.

Они были разными — как огонь и вода, как спичка и свеча.

Рита — рыжеволосая, стройная, миниатюрная, с взрывным характером и острым языком. Та, кто не умел молчать, если больно. Та, кто всегда шёл первым в бой. В интернате её боялись даже старшеклассники. Не потому что она была сильной — потому что она была отчаянной. За Настю — убила бы.

Настя — тоже невысокая, но светлая, мягкая, будто созданная для уюта и спокойствия. Она умела ждать, терпеть, слушать. Умела делать так, чтобы рядом с ней становилось тише внутри. В интернате она выбрала другую стратегию — быть незаметной, удобной, не привлекать внимания. Но внутри у неё был тот же стержень, что у Риты. Просто она прятала его под мягкостью.

Именно в этом они и находили равновесие.

Одна — вспыхивала, другая — согревала.

Иногда Рите казалось, что если бы не Настя, она давно бы ожесточилась окончательно. Превратилась бы в комок нервов и злости. Но Настя каждый раз вытаскивала её из этого состояния — одним своим присутствием, одной своей улыбкой.

Как ты там, сестрёнка? — подумала Рита. — Скучаю. Скоро увидимся.

Воспоминания накатывали волнами, и Рита не сопротивлялась. Она позволяла себе плыть по ним, как по тёплой воде.

Бабушка.

Её маленький домик, куда их отпускали на каникулы. Как пахло там пирогами и сушёными травами! Бабушка встречала их на крыльце, старая, сгорбленная, но с такими глазами, что сразу становилось тепло.

Глава 3

— Рит, подожди! — крикнул Кирилл ей вслед, на ходу захлопывая дверцу машины. — Ну куда ты бежишь? Стой же!

Рита не сразу остановилась. Несколько шагов она ещё прошла почти бегом, словно не хотела слышать этот голос за спиной. Каблуки глухо стучали по асфальту — цок-цок-цок, резко, зло, и каждый шаг отдавался внутри раздражением, которое она даже не пыталась унять.

Чего он привязался? — стучало в висках в такт шагам. — Чего тебе от меня надо? Наигрался уже в благородного кавалера? Отвали. Просто отвали.

Но ноги не слушались. Она не бежала — она уходила. Быстро, почти панически, будто за ней гнались.

Только когда звук его шагов стал слишком близким, когда она поняла, что он догоняет и не отстанет, Рита резко развернулась.

— Да жду я, — сказала она, слишком резко для обычного разговора.

Он не успел затормозить и почти врезался в неё.

Воздух между ними исчез.

Они оказались так близко, что Рита почувствовала тепло его дыхания на своей щеке — тёплое, чуть сбившееся после быстрой ходьбы. А Кирилл вдохнул тонкий запах её духов — едва уловимый, но цепкий, с нотками ванили и чего-то цитрусового. Этот запах ударил в него неожиданно остро, будто задел что-то внутри, о чём он сам не знал.

Вечерний воздух был прохладным, и от этого контраста — холод снаружи, тепло между ними — близость ощущалась ещё острее.

На секунду они замерли.

Мир будто сузился до этого крошечного промежутка между ними — расстояния в один вдох.

Кирилл успел заметить, как у неё дрогнули ресницы. Длинные, чуть подкрашенные тушью — они на секунду опустились и снова поднялись, открывая взгляд. Взгляд был настороженным, но в глубине мелькнуло что-то другое. То, что она пыталась спрятать.

Рита успела заметить, как напряжены его плечи. Будто он сдерживает себя. Будто внутри него идёт борьба, о которой она не знает.

Сердце пропустило удар.

Что это? — подумала она в панике. — Что это за...

— Смотри… — сказала она первой, отступая на шаг и указывая рукой в сторону дороги. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Вон Женька подъезжает.

Фары машины осветили тротуар, разрезая полумрак двумя яркими лучами. В этом свете они вдруг показались себе слишком заметными, слишком отдельными от остального мира. Будто их выхватили из темноты, чтобы показать: вот они. Вот что здесь происходит.

Кирилл кивнул, будто возвращаясь в реальность. Моргнул, тряхнул головой — и маска снова была на месте. Та самая, привычная, с лёгкой ухмылкой.

Машина остановилась рядом с ними. Дверца открылась, и Женька выглянул наружу.

— Всё в порядке? — он окинул их внимательным взглядом, цепким, почти родственным. Этот взгляд умел видеть больше, чем ему говорили. — Прости, сестрёнка, что не смог за тобой заехать. Надеюсь, этот гонщик не угробил тебя по дороге?

Рита тут же улыбнулась — по-настоящему, тепло, так, как умела только с ним. Напряжение схлынуло с плеч, будто его смыло этой улыбкой.

— Доставил меня как хрустальную вазу, — сказала она и наклонилась, чтобы чмокнуть его в щёку.

Щека была колючей — он не брился со вчерашнего дня, и эта привычная небритость вдруг показалась до слез родной.

— Что за сарказм? — Кирилл чуть нахмурился, но в голосе не было обиды — скорее лёгкое удивление. — Я вообще-то ехал осторожно.

— Никакого сарказма, — спокойно ответила она, выпрямляясь. — Говорю как есть.

Женька бросил на них короткий взгляд и внутренне усмехнулся.

Какие они у нас вежливые... — подумал он. — Прямо дипломатический приём. Только искры между ними летят такие, что хоть туши.

— Ладно, поехали, — сказал он вслух. — А то Настя, наверное, уже начинает нервничать.

***

Лифт поднял их быстро — три этажа, и они на месте. Рита смотрела на табло, чувствуя, как внутри нарастает знакомое предвкушение. Запах дома. Голоса. Тепло кухни. Настя.

Она так устала от чужих пространств, чужих людей, чужих запахов. А здесь пахло её жизнью. Её настоящей жизнью.

Когда Женька открыл дверь, их накрыла волна воздуха, пропитанного ароматом запечённого мяса, специй, чеснока и чего-то сладкого — ванили, шоколада, счастья.

Рита вдохнула глубоко, почти зажмурившись.

— Наконец-то! — Настя тут же выскочила в коридор и буквально бросилась ей на шею.

Рита покачнулась, но устояла — и обняла её в ответ, прижимая к себе так сильно, будто боялась потерять.

— Как же я по тебе соскучилась! — голос Насти звучал приглушённо, потому что лицо было уткнуто Рите в плечо.

— Такое ощущение, будто тебя не было целую вечность, — рассмеялась Рита, но в голосе дрожали слёзы.

Она провела ладонью по Настиным волосам — мягким, светлым, пахнущим ромашкой. Такими же, как в детстве. Такими же, как всегда.

Настя отстранилась, оглядела её с головы до ног — внимательно, придирчиво, будто проверяя, всё ли на месте. Задержалась взглядом на лице, на глазах, на губах.

— Ты бледная, — сказала она строго. — Недосыпаешь опять?

— Всё хорошо, мамочка, — улыбнулась Рита.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно.

Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этом взгляде было всё: годы интерната, бабушкины пироги, бессонные ночи, страхи, слёзы, радость и эта невысказанная благодарность за то, что ты есть.

Потом Настя перевела взгляд на Кирилла.

— По тебе тоже скучала, дон Жуан.

— Я уж начал переживать, что про меня забыли, — наигранно вздохнул он, прижимая руку к сердцу. — Теперь будем видеться чаще. Я, между прочим, теперь живу по соседству.

— Правда? — Настя искренне обрадовалась. — Это же замечательно! Значит, будешь забегать на ужин?

— Если не прогоните, — улыбнулся он, и в этой улыбке не было обычной наглости — только тепло.

— Ну проходите же, — Настя махнула рукой в сторону кухни. — Что мы в коридоре стоим.

Последним зашёл Женька. Он обнял Настю с той мягкой уверенностью, которая появляется только у людей, давно считающих друг друга домом. Просто подошёл, обнял со спины, уткнулся носом в макушку. Она прижалась к нему, даже не оборачиваясь — привычно, естественно, будто это часть дыхания.

Глава 4

— Что это было? — спросила Рита, садясь в машину и захлопывая дверь чуть резче, чем нужно.

Звук получился глухим, почти обиженным. Он прокатился по салону и застрял где-то между сиденьями, напоминая о её настроении лучше любых слов.

Внутри было тепло. Пахло кожей, дорогим парфюмом с древесными нотами и чем-то ещё — тем самым ненавязчивым «мужским» запахом, который невозможно описать словами, но невозможно не почувствовать. Он обволакивал, заполнял пространство, делал его чужим и в то же время странно притягательным.

Кирилл завёл двигатель. Мотор отозвался мягким урчанием — довольно, сыто, будто тоже только что поужинал. Но с места не тронулся.

Несколько секунд они сидели молча.

В салоне было тихо — только лёгкий гул кондиционера и приглушённые звуки города за стеклом. Где-то сигналила машина, кто-то смеялся на тротуаре, но здесь, внутри, время будто застыло.

Кирилл смотрел на дорогу, но краем глаза видел её. Как она сидит, вцепившись в ремень безопасности, как напряжены её плечи, как она смотрит прямо перед собой, но ничего не видит.

Рита чувствовала его взгляд. Кожей, затылком, каждым нервом. И злилась на себя за то, что чувствует.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он наконец, поворачиваясь к ней. В голосе — притворное непонимание, бровь чуть приподнята, но в глазах — ни капли удивления. Он всё знал. Он просто тянул время, наслаждался моментом.

— С чего вдруг я должна была ехать с тобой домой? — Рита резко повернулась к нему всем корпусом. Ремень безопасности натянулся, удерживая её, но она будто не замечала. — Ты решил это за меня?

Он усмехнулся.

Не весело. Лениво. Так, как усмехаются люди, привыкшие выходить сухими из любой воды. Привыкшие, что им всё сходит с рук.

— Но ведь поехала, — сказал он просто.

И подмигнул.

Одним глазом. Коротко. Будто они только что провернули какую-то общую шалость, будто он не перешёл черту, а просто по-дружески подшутил.

Рита на секунду потеряла дар речи.

— Ты... — выдохнула она, сжимая кулаки. — Ты невыносим.

— Слышал уже, — кивнул он. — Неоднократно. И что?

— И то, что я поехала не потому, что ты такой замечательный, — отрезала Рита, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А потому что не хотела устраивать сцен и портить настроение нашим голубкам. У них и так сегодня важный вечер.

Она сделала паузу, чтобы он прочувствовал каждое слово.

— Но не думай, что я это проглотила. Просто так это не оставлю.

— Ого, — он притворно нахмурился. — Меня будут наказывать?

— Увидишь.

— Жду с нетерпением.

Она закатила глаза, но в уголках губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. Совсем слабую, почти незаметную. Она тут же спрятала её, отвернувшись к окну.

— Давай лучше рассказывай, что ты там придумал насчёт вечеринки, — сказала она уже деловым тоном.

Кирилл выехал со двора, уверенно вливаясь в поток машин. Движение было плотным, но он вёл так, будто делал это всю жизнь — без напряжения, без лишних движений, просто часть потока.

Город за стеклом тёк огнями.

Витрины светились жёлтым, белым, синим. Фары встречных машин расплывались в мокром асфальте цветными пятнами. Где-то горела реклама — огромный экран на стене дома, на нём красивая девушка пила коктейль и улыбалась так счастливо, будто это коктейль решал все её проблемы.

Внутри машины было уютно и тесно.

Слишком тесно для людей, которые старались держать дистанцию.

— Начнём с того, — сказал Кирилл, глядя на дорогу, — что публика там будет требовательная. Партнёры, подрядчики, знакомые знакомых. Половину из них я даже лично не знаю.

— Серьёзно? — Рита повернулась к нему. — А я думала, ты всех знаешь.

— Я знаю всех, кого нужно знать, — усмехнулся он. — А этих нужно будет узнать. Типичные деловые знакомства: улыбаешься, киваешь, запоминаешь имена, чтобы через месяц забыть.

— Цинично.

— Реалистично.

Он помолчал секунду.

— В развлекательную программу я лезть не буду — это твоя территория. Но кое-какие идеи у меня есть.

— Например? — Рита скрестила руки на груди. Жест был закрытым, защитным, но глаза смотрели с интересом.

Кирилл сделал паузу. Длинную. Тягучую. Словно наслаждался моментом, когда она ещё не знает, что он скажет.

— Нам нужно выучить танец.

Тишина.

Рита смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или нет.

— Что? — переспросила она на всякий случай.

— Танец, — повторил он спокойно. — Мы выйдем вдвоём и станцуем.

Рита моргнула. Раз. Другой.

— Ты шутишь, — сказала она то ли вопросительно, то ли утвердительно.

— Нет.

— Думаешь, стоит?

— Уверен.

Он посмотрел на неё быстро, на секунду оторвав взгляд от дороги.

— Это произведёт фурор. Никто такого не будет ожидать. Представь: официальное мероприятие, все чинно пьют шампанское, обсуждают контракты, и вдруг — мы. Румба. Это запомнят.

Рита рассмеялась.

Сначала коротко, недоверчиво. Потом искренне, от души, запрокинув голову.

— Ты серьёзно сейчас? — спросила она сквозь смех.

— Более чем. Румба.

— Да ну! — она покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Ты хочешь сказать, что умеешь её танцевать?

Кирилл на секунду отпустил руль, выпрямился и сделал шутливый поклон, насколько это позволяло сиденье.

— Восемь лет бальных танцев, мадам. Призёр юношеских соревнований. Между прочим, у меня кубок до сих пор дома стоит.

— Господи... — выдохнула Рита. — Вот уж точно не ожидала.

Она посмотрела на него с новым интересом. Будто увидела какую-то другую грань, о которой не подозревала.

— Я немного занималась, — призналась она. — В институте, в студии. Но это было сто лет назад. Я уже ничего не помню. И вряд ли смогу сравниться с тобой.

— Я научу, — сказал он просто.

В его голосе не было ни бравады, ни кокетства. Только спокойная уверенность человека, который знает, что делает.

Глава 5

— Привет, малышка, — сказал Кирилл, выходя из машины и открывая для Риты дверь.

В его голосе звучала привычная самоуверенная лёгкость, но внутри он был напряжён до звона в висках. Он ждал — не слов, не улыбки, а хотя бы короткого взгляда. Хотя бы намёка на то, что вчерашний вечер что-то изменил.

Она вышла из подъезда — быстрым шагом, деловито, с сумкой через плечо. Волосы собраны в хвост, никакой косметики, джинсы, простой свитер. Но даже так, без всяких ухищрений, она заставила его сердце пропустить удар.

— Куда едем? — Рита проигнорировала его жест, открыла дверь сама и села в машину, даже не взглянув на него.

Металлический звук захлопнувшейся двери прокатился по салону, словно поставил точку на всех его ожиданиях.

Ну да, — подумал Кирилл, — а ты чего хотел? Бурной встречи?

Он усмехнулся собственным мыслям, обошел машину и сел за руль. Завёл двигатель. Несколько секунд просто сидел, глядя на дорогу.

— Ты долго будешь молчать? — спросила Рита, не поворачивая головы. — Или мы всё-таки едем?

— Едем, — ответил он и тронулся с места.

В салоне повисло молчание. Не враждебное — настороженное. Будто оба проверяли, можно ли сегодня дышать свободнее, чем вчера.

— В самый лучший танцевальный зал, — наконец произнёс он, стараясь вернуть привычный тон. — И к самому лучшему преподавателю.

Он бросил на неё быстрый взгляд.

— Ко мне.

Рита фыркнула.

— Дурачок, — в голосе проскользнули смешливые нотки. — И, как я вижу, невероятно скромный.

— Именно такой настрой мне и нужен, — он наклонился чуть ближе, нарушая её личное пространство ровно настолько, чтобы она это заметила. — Можешь называть меня учителем. Я многое могу тебе показать.

— Иди ты, — она оттолкнула его плечом, уже без злости, почти смеясь.

Но внутри у неё всё равно было настороженное напряжение. Она не верила таким фразам. Слишком хорошо знала, куда они обычно ведут.

Слишком хорошо, — подумала она, глядя в окно. — Каждый комплимент — как крючок. Каждая улыбка — как приманка. Я это проходила.

Но с ним... с ним почему-то сложнее держать оборону.

Она злилась на себя за эту мысль и постаралась выкинуть её из головы.

***

Здание школы танцев оказалось неожиданно современным.

Стеклянные фасады отражали серое утреннее небо. Мягкий свет лился изнутри, делая стены почти прозрачными. На мокром асфальте дрожали отражения неоновых вывесок — красные, синие, зелёные пятна, расплывающиеся в лужах.

Огромные окна в пол создавали ощущение открытого пространства. Будто здесь нельзя было спрятаться ни от людей, ни от себя. Всё на виду.

Кирилл снова выскочил из машины первым, открыл дверь, протянул руку.

Рита прошла мимо, даже не взглянув.

Как будто меня нет, — подумал он. — Как будто я — пустое место.

И вдруг поймал себя на том, что ему это важно. Что ему не всё равно, заметит она его жест или нет.

С каких пор?

Он не знал ответа.

Внутри всё выглядело стильно и дорого. Тёплый свет, зеркальные стены во всю высоту, чистый пол, в котором отражались потолочные лампы, создавая иллюзию бесконечности. Где-то играла тихая музыка — классика, кажется, Бах.

— Наш зал справа, — сказал Кирилл и, легко коснувшись её локтя, повёл вперёд.

Рита вздрогнула от этого прикосновения.

Короткого. Почти случайного. Но по коже побежали мурашки — от локтя до плеча, от плеча до самого позвоночника.

Она не отстранилась.

Не отстранилась, — отметил он про себя. — Это уже что-то.

Он открыл дверь.

Рита замерла на пороге.

По периметру зала стояли вазы с красными розами. Много. Очень много. Десятки, может, сотни бутонов — от нежно-алых до глубоких, почти чёрных в полумраке.

Запах цветов наполнял воздух густо, почти навязчиво. Он оседал на языке сладкой горечью, кружил голову, проникал в каждую клетку.

Лепестки отбрасывали тени на полированный пол, и казалось, будто весь зал дышит чем-то живым и тревожным. Будто стены здесь не каменные, а тёплые, пульсирующие.

— Как красиво... — выдохнула Рита.

— Всё для тебя, — Кирилл шутливо поклонился, но в глазах мелькнуло что-то серьёзное.

Рита мгновенно напряглась.

Плечи поднялись, спина выпрямилась, взгляд стал холодным.

— Не стоило, — сказала она ровно. — Если ты думаешь, что так можно меня купить — не получится. Мы здесь, чтобы разучить танец. Не более.

Её голос был спокойным, но внутри всё сжалось в тугой комок.

Это ловушка, — кричало подсознание. — Так всегда начинается. С цветов, с красивых жестов, с "всё для тебя". А потом ты просыпаешься в клетке и не помнишь, когда закрыли дверь.

— Где можно переодеться? — спросила она жёстко.

Кирилл смотрел на неё несколько секунд. В его взгляде мелькнуло что-то... странное. Не обида, не разочарование. Скорее понимание.

— Вон та дверь слева, — ответил он так, будто не заметил её холодности.

Всё равно будешь моей, — мелькнула у него мысль, и от неё стало не по себе даже ему самому.

Нет. Не так. Не "будешь моей". Я хочу, чтобы ты была... со мной. Чтобы ты захотела сама.

Он сам не понял разницы, но почувствовал её кожей.

***

Оставшись одна в раздевалке, Рита прислонилась спиной к двери и закрыла глаза.

Несколько секунд просто стояла, пытаясь успокоить дыхание.

Потом подошла к зеркалу.

На неё смотрела женщина с растрёпанными рыжими волосами и тёмными от напряжения глазами.

— Очнись, — прошептала она своему отражению. — Не смей на это вестись. Ты знаешь, чем заканчиваются такие игры.

Она сжала кулак — и резко ударила по стене рядом с зеркалом.

Боль обожгла костяшки. Хорошая, отрезвляющая боль.

— Соберись, — сказала она уже громче. — Это работа. Это танец. И ничего больше.

Она переоделась быстро: лосины, майка, волосы в тугой хвост. Никакой косметики, никаких украшений. Только она — без защиты, без брони.