Путь к прощению

Путь к прощению

ПУТЬ К ПРОЩЕНИЮ

Оглавление

Аннотация. 3

Глава 1: «Мир из дерева и смеха». 5

Глава 2: «Разлом». 34

Глава 3: «Пустота и свечи». 62

Глава 4: «Белый и черный». 86

Глава 5: «Знак». 109

Глава 6: «Встреча». 141

Эпилог: «Новая глава». 166

Глава 1: «Мир из дерева и смеха»

Утро в доме Андрея начиналось не с резкого звона будильника, а с едва уловимого, знакомого до боли скрипа. Одна-единственная доска на повороте лестницы, чуть расшатанная временем и сотнями шагов, издавала свой тихий, деревянный стон. Это был надежный индикатор: Соня, его двенадцатилетняя «совушка», уже сорвалась с кровати и несется по коридору, словно боится упустить первые, самые свежие секунды нового дня.

Андрей, не открывая глаз, лежал на спине и слушал этот короткий домашний концерт. Вслед за скрипом раздавался топот босых ног — не бег, а мелкое топанье. Потом щелчок двери ванной, и через мгновение — громкий плеск воды и ее сдавленный, еще сонный возглас: «Ой, холодно-о!» Он представил, как она, сморщив нос, сует под струю ладони и тут же отдергивает их, прыскаясь.

Угол его рта дрогнул в улыбке. Он повернулся на бок, к теплу, которое всегда было рядом. Дениса — Дена для всех, от мамы до завуча в школе, даже в классном журнале стояло это ласковое сокращение. Она спала, прикрывшись одеялом до самых глаз, и только рыжеватая грива волос, пахнущая простым шампунем с ароматом яблока, лежала на подушке. Он притянул ее к себе, прижался лицом к макушке, вдыхая этот чистый, уютный запах. Она что-то пробормотала сквозь сон — неразборчивое, ворчливое — и инстинктивно зарылась глубже в подушку, пытаясь уклониться от раннего вторжения, но, не отодвигаясь от него.

Андрей не настаивал. Он просто лежал, прислушиваясь к ее ровному дыханию, смешивавшемуся с доносящимся из-за двери шумом воды. Он знал: эта утренняя, сонная нежность была хрупкой и скоротечной. Она испарится ровно в тот момент, когда Дена откроет глаза и вспомнит о двадцати тетрадях, которые нужно проверить, и о совещании в конце дня. Но пока длилась эта тихая минута — между скрипом половицы и предстоящим звоном чайника, — мир был бесконечно цельным и правильным. И в его центре были они трое: он, она и звук босых ног по коридору.

Кухня, еще минуту назад бывшая тихой и темной, теперь была полна утренней, сонной суеты. Центром этого маленького хаоса была Соня. Она восседала на стуле, одной ногой поджав под себя, и сражалась на два фронта. В одной руке у нее была открытая коробка мюсли, из которой на скатерть в живописном беспорядке высыпались овсяные хлопья и кусочки сушеных яблок, а в другой — ее вечный противник, длинная, серебристая флейта, холодно поблескивавшая в свете кухонной лампы. Она что-то крутила на инструменте, прищурив один глаз и прижав его к губам.

— Пап, смотри! — не отрываясь от своего занятия, возвестила она и резко дунула в мундштук.

Раздался звук. Высокий, тонкий, несчастный. Не музыкальная нота, а скорее жалобный писк мыши, нечаянно наступившей на хвост.

Андрей, стоявший у раковины и наполнявший чайник водой, не обернулся. Уголки его глаз чуть сморщились.

— Красиво, — произнес он флегматично, ставя чайник на конфорку. Щелчок включения прозвучал как точка в его фразе. — Прямо как соловей в тумане. Заслушаешься.

Соня опустила флейту с выражением святой великомученицы, принявшей свою участь.

— У нас в оркестре Маша Круглова играет так, что у всех мурашки, — вздохнула она, с тоской глядя на непокорный инструмент. — А у меня вот эти… мышиные. Наверное, у меня неправильное дыхание.

В дверном проеме, закутанная в огромный мохнатый халат цвета спелой сливы, возникла Дена. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, а на лице еще читалась сладкая тяжесть недавнего сна.

— У Маши Кругловой, наверное, нет такого уникального чувства стиля, — заявила она хрипловатым с утра голосом, подходя к дочери. Ее движения были мягкими и точными: она провела ладонью по Сониной голове, укладывая торчащий во все стороны вихор, а затем легко забрала флейту из ее рук. — И композитора такого нет. Маша играет классику. А ты, — Дена поднесла инструмент к губам и извлекла тот же самый жалобный писк, но с такой театральной паузой и поднятой бровью, что это уже смотрелось как художественный прием, — ты играешь чистый авангард, солнышко. Экспериментальную музыку. Публика, — она снова с легкой иронией посмотрела на Андрея, — просто не готова к такому. Нужно время, чтобы оценить.

За запотевшим от пара с чайником стеклом кухонного окна городок начинал свое неспешное утреннее пробуждение. Первый бледный свет тонул в пелене тумана, поднимавшегося от речушки, и окрашивал все в акварельные, размытые тона. Их дом — двухэтажный, срубленный из толстенных, почерневших от времени бревен — стоял в самом конце немощеной улицы, которая буквально упиралась в темную стену соснового бора. Он казался продолжением леса, выросшим из земли по воле какого-то великана. Наличники на окнах — причудливые, с виноградными лозами и солнечными узорами — когда-то были вырезаны давним хозяином, а несколько лет назад Андрей кропотливо восстанавливал их, счищая старую краску и вкладывая в каждую завитушку молчаливое ремесленное уважение к предшественнику.

Воздух здесь был особенным. Он всегда нес в себе легкое, терпкое дыхание хвои, которое зимой становилось холодным и острым, а летом — теплым и смолистым. В июне к нему примешивался душистый запах дикой земляники, растущей на опушке, и сырой, живой земли после дождя. Это была не просто география, а сама атмосфера места, его неуловимая душа.