Пять лепестков на удачу

Пролог

Стрелка спидометра прыгала за сто сорок, когда я вылетела на загородную трассу. В ушах гудело от собственного пульса, а перед глазами всё ещё стояла картина того, как первый джип уткнулся мордой в забор, давая мне фору. Один отстал, но второй... этот чёрный, тонированный монстр висел у меня на хвосте мёртвой хваткой.

— Давай, Вика, давай, — шептала я, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. В зеркало заднего вида я видела его фары — два немигающих глаза хищника.

Я знала эти места. Серпантин, потом крутой поворот, а за ним — старая трасса, которая и трассой-то не считается. Один неверный поворот, и ты в кювете. Но выбора у меня не было. Вернуться? Нет! Там, откуда я сбежала, меня ждало не просто "вернуться", меня ждала клетка.

Резко выкрутила руль, сворачивая на ту самую разбитую дорогу. Машину занесло, правым крылом я чиркнула по ограждению, высекая сноп искр. Джип не отставал, он был почти вплотную. Я чувствовала его вес, мощь, чувствовала, как он толкает меня в пустоту.

— Ну давай, сука, — выдохнула я, видя впереди этот треклятый обрыв. Старая смотровая площадка, которая давно обвалилась. Дорога там просто обрывалась в никуда.

Когда до края пропасти оставалось метров двадцать, я изо всех сил вдавила педаль газа в пол, а потом, в последнее мгновение, рванула ручник и выкрутила баранку влево. Машина взвизгнула, встала почти поперёк трассы, подставляя бок под удар джипа, и меня понесло.

Вираж? Это был даже не вираж. Это был прыжок веры.

Удар. Мир перевернулся. Звон стекла, похожий на оглушительный колокольный звон. Скрежет металла, а потом тишина и ощущение полёта. Я вылетела из салона, как кукла, которую швырнул великан. Ледяной воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом бензина и пыли.

Земля ушла из-под ног, и я полетела вниз, в эту чёрную, звёздную бездну. Краем глаза, в ускользающем, замедленном мире, я увидела, как джип затормозил у самого обрыва. Из него вышли двое. Они стояли на фоне фар, как чёрные статуи, и смотрели вниз, туда, где моя машина, кувыркаясь, падала в пропасть.

Их лица нельзя было разглядеть, но я знала, что они улыбаются. Спокойно. Удовлетворённо.

Они постояли с минуту, переглянулись, сели обратно в свой тёплый, пахнущий кожей салон и уехали. Фары скрылись за поворотом, и наступила полная, абсолютная темнота.

Сознание возвращалось толчками, вместе с тупой, разлитой болью. Я открыла глаза. Надо мной было небо. Такое чистое, бесконечное, усыпанное крупными, холодными звёздами. Они смотрели на меня равнодушно и строго.

Я попыталась пошевелиться, и тишину разорвал мой собственный стон. Голова... казалось, что по ней проехался тот самый джип. Тяжелая, горячая пульсация застилала глаза мутной пеленой.

Я зажмурилась, пытаясь собрать мысли в кучу. Я упала. Они уехали. Они думают, что я мертва. Эта мысль почему-то показалось мне забавной. Я хрипло, едва слышно, рассмеялась, и тут же закашлялась.

*************************************************************

Дорогие мои, рада приветствовать вас в своей новинке

Книга пишется в рамках литмоба Цена любви

https://litnet.com/shrt/6aR7

Глава 1

Матвей

Лето в этом году выдалось душное. Даже в лесу, под пологом сосен, воздух стоял густой и тягучий, как свежий мёд. Я шёл не спеша, переставляя ноги размеренно, смакуя тишину. Ружьё висело на плече стволами вниз — так удобнее. Селки свои я обошёл ещё час назад. В пару из них и правда зайцы попались — ладно хоть не пустые сегодня.

Лаки носился угорелым. Рыжий лабрадор, четыре года, дурак дураком, но сердце золотое. Он вылетал из папоротника, слюнявый язык набок, уши хлопают, и снова нырял в кусты. Радуется жизни, пёс. Я улыбнулся, глядя на него. Хорошо тут. Спокойно.

Я уже развернулся в сторону дороги, где меня ждал старенький, но верный УАЗик, как вдруг Лаки замер. Он стоял в двадцати метрах от меня, уставившись вглубь леса, и смотрел так, будто там черт сидит. А потом как зальётся — гав! гав! — и обратно на меня, и снова в ту сторону.

— Лаки, ты чего? Белку увидел, что ли? — крикнул я.

Но он не унимался. Подбежал ко мне, ткнулся мокрым носом в ногу, схватил зубами штанину и потянул. В глаза заглядывает — а они у него умные, человечьи почти, и прямо говорит: "Идём, хозяин, дело там".

Я вздохнул, поправил ружьё на плече, перекинул ремень, чтоб не болталось, и пошёл за ним.

— Ну веди, раз такой умный. Только чтоб не зря, понял?

Лаки рванул в чащу так, что только пятки сверкали. Я шёл за ним, раздвигая руками папоротник и высокую траву. Минут пять плутали, не меньше. Я уж думал возвращаться, потому что ну на фиг, в самом деле, по бурелому лазить, когда домой пора.

Вдруг Лаки остановился. Сел. И смотрит на меня. Я подошёл ближе, раздвинул последние ветки — и сердце ёкнуло, ухнуло куда-то вниз. На траве лежала девушка.

Блондинка. Волосы светлые, почти белые, разметались по зелёному мху. На этих волосах — кровь. Запёкшаяся уже, тёмная. Лицо белое, как бумага, глаза закрыты. Дышит? Я прислушался. Вроде дышит, но тяжело, с хрипом, прерывисто.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я.

Опустился рядом на колени. Руки протянул, но коснуться боялся. Вдруг хуже сделаю?

— Эй, — позвал я тихо. — Девушка. Девушка, вы слышите меня?

Никакого ответа. Я огляделся. Рядом с ней ни сумки, ни телефона, ничего. А трава... Я присмотрелся. Трава была примята, причём сильно, будто она ползла. И след этот тянулся дальше, вглубь леса. Ползла она, значит. Долго ползла, судя по тому, как сильно примята трава.

— Лаки, ты глянь, может, там кто ещё есть, — скомандовал я собаке.

Лаки крутанулся на месте, обнюхал всё вокруг, подбежал ко мне и сел рядом. Взгляд: "Никого, хозяин, только она".

Я ещё раз попытался привести её в чувства. Осторожно похлопал по щеке, позвал громче.

— Эй, очнитесь! Ну же!

Она даже не шелохнулась. Только дыхание стало ещё тяжелее. Плохо дело.

Я выпрямился, огляделся. Лес, глухомань, ни души. До деревни километров пять, если не больше. Фельдшер у нас есть, Люба, но сегодня у неё выходной. Участковый Иваныч в области, две недели его не будет. Связи тут нет, мобильник давно уже "поиск сети" рисует.

— Ладно, — сказал я вслух сам себе. — Выбора нет.

Аккуратно подсунул одну руку ей под спину, другую под колени. Лёгкая, как пушинка, только кости да кожа. Поднял, прижимая к себе. Голова её безвольно мотнулась и уткнулась мне в плечо. От неё пахло лесом, кровью и ещё чем-то сладким, вроде духов. Странный запах для такой ситуации.

— Лаки, домой, — скомандовал я псу. — Веди домой.

Лаки рванул вперёд, показывая дорогу. Я шёл за ним, стараясь не спотыкаться на корнях и кочках, бережно неся эту невесть откуда взявшуюся девушку. Всю дорогу, пока мы петляли по лесу к машине, она ни разу не пришла в себя. Только иногда, когда я делал неловкий шаг, тихо, почти по-щенячьи, постанывала. И от этих стонов у меня внутри всё переворачивалось.

Глава 2

Матвей

До деревни я долетел быстрее, чем думал. Подкатил прямо к дому Любы, фельдшерицы нашей. Постучал — тишина. Ещё раз — никого.

— Люба! — заорал я на всю улицу. — Люба, открывай, дело срочное!

Калитка скрипнула. Вышла соседка, тётя Зина.

— Матвей, нету Любки. Ты чего орёшь?

— Нету, — выдохнул я. — Твою ж...

Я развернулся, сел в машину и погнал к себе. Дом у меня большой, места хватит. Занёс девушку в дом, уложил на кровать в комнате, где сам редко сплю, гостевую. Положил на подушку, поправил волосы, убрал их с лица. И тут — стук в дверь. На пороге стояла Люба. С сумкой в руках, уставшая, но своя.

— Матвей, мне тётя Зина сказала, ты срочно искал. Говорит, орёшь на всю деревню. Что случилось?

— Люба, заходи, — я посторонился. — Девушку в лесу нашёл. Без сознания. Голова разбита.

Люба быстро прошла в комнату, бросила сумку на стул, склонилась над незнакомкой. Пощупала пульс, заглянула в глаза, приподняла веки.

— Дышит. Пульс слабый, но есть. Свет, дай свет сюда, — скомандовала она.

Я принёс настольную лампу, посветил. Люба ловкими, привычными движениями обработала рану на голове, смыла кровь, забинтовала. Всё это время девушка лежала не шевелясь, только дыхание чуть выровнялось.

— Ну что? — спросил я, когда Люба закончила.

— Сотрясение сильное, это точно. Рана неглубокая, кожа головы всегда сильно кровит, но тут просто рассечение. Повезло ей. А так надо в больницу, Матвей. Рентген нужен, обследование.

— В больницу это в область, — сказал я. — Триста километров. Сейчас темнеет уже, не повезу я её по ночи, убьёмся.

Люба вздохнула, собрала бинты в сумку.

— Тогда я тебе оставлю всё. Перевязку завтра сделаешь сам, я покажу. И вот, таблетки, если температурить начнёт. Но слушай, Матвей, — она понизила голос, кивнула на лежащую девушку. — Тут такое дело. Надо бы в полицию сообщить. Документов у неё нет? Вещей?

— Нет ничего, — я развёл руками. — Ни документов, ни телефона. Вообще ничего.

— Откуда она тогда в лесу взялась? Может, случилось что?

— А я знаю? — я потёр переносицу. — Может, туристы. Но Иваныча нет, сама знаешь, две недели его не будет. А с участка связь, сама видишь, ни хрена не ловит.

— Да уж, — Люба покачала головой. — Ладно. Пусть пока в себя приходит. Очнётся — расскажет. А если не очнётся, тогда думать будем.

Она ушла. Я остался стоять в дверях комнаты, глядя на эту странную девушку. Блондинка, в дорогой одежде. И на голове бинт.

Лаки улёгся у порога комнаты, положил морду на лапы и смотрел на неё не отрываясь.

— Что, брат, — сказал я ему тихо. — Чую я, нажили мы с тобой проблем на свою голову.

Пёс вильнул хвостом, но с места не сдвинулся. Стережёт. Я вздохнул, прикрыл дверь и пошёл на кухню ставить чайник. Ночь предстояла длинная.

От автора

Глава 3

Вика

Сознание возвращалось ко мне кусками. Это было похоже на то, как если бы кто-то беспощадный и равнодушный переключал каналы в старом телевизоре с разбитым кинескопом — то вспышка резкого, болезненно-яркого света, то глухая, вязкая, абсолютная тьма, то снова вспышка, от которой внутри всё сжималось и хотелось зажмуриться, но сил не было даже на это.

Я не чувствовала своего тела. Оно было где-то далеко, чужое, тяжёлое, будто налитое свинцом. Только где-то в затылке пульсировала тупая, равнодушная боль — не острая, а какая-то фоноввая, как гул старого холодильника. И ещё запах. Запах, который пробивался сквозь вату беспамятства: пахло деревом, сухими травами и ещё чем-то мужским, терпким, вроде табака и одеколона с нотками леса.

В одну из таких вспышек я увидела лицо. Оно возникло из темноты, как проявление на фотоплёнке — сначала размытое, неясное, потом всё чётче, резче, реальнее. Мужское лицо, красивое. Но не той прилизанной, глянцевой красотой, а настоящей, живой, грубоватой красотой. Высокие скулы, волевой подбородок, прямой нос с горбинкой. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные, глубокие, с умным, цепким, внимательным взглядом. В них было что-то такое, отчего хотелось смотреть ещё и ещё, проваливаться в них, как в омут.

Губы у него были чётко очерченные, с ясной линией, но при этом мягкие на вид — такие губы, которыми, наверное, можно было и целовать нежно, и говорить резкие, мужские слова. А щетина — густая, тёмная, закрывающая нижнюю часть лица до самых скул — делала его старше, серьёзнее, опытнее, чем он, может быть, был на самом деле. Она придавала ему вид человека, который многое видел, многое знает и не привык жаловаться на судьбу.

Он склонялся надо мной, и его лицо заполняло собой весь мой сузившийся мир. Губы двигались — он что-то говорил, говорил настойчиво, может быть, даже звал меня, но звук не доходил, тонул в той самой вате, которой были забиты мои уши. Я не слышала слов — просто смотрела в его глаза, цеплялась за них взглядом, как за единственную реальность в этом зыбком, плавающем мире.

А потом я почувствовала тепло. Что-то тёплое и влажное коснулось моих губ, разомкнуло их. Вода. Живая, прохладная, спасительная вода потекла в пересохшее горло. Я глотала жадно, судорожно, боясь, что сейчас это прекратится, и снова наступит тьма.

— Пей, — донеслось до меня сквозь многометровую толщу ваты, глухо, издалека, но всё же различимо. — Ну же, маленькая, пей. Давай, глотай.

Голос у него был низкий, с хрипотцой, какой-то обволакивающий, и слово "маленькая" прозвучало в нём так, что внутри что-то дрогнуло, отозвалось тоненькой струной.

Я пыталась ответить, открыть рот, сказать хоть слово, но язык лежал во рту неподъёмным бревном, не слушался. Только глотала воду, чувствуя, как живительная влага растекается по груди теплом, и снова проваливалась в темноту, цепляясь напоследок за его лицо, как за якорь.

А потом лицо появлялось снова и снова. Каждый раз — как вспышка света в кромешной тьме. Я уже ждала его, тянулась к нему из своего беспамятства, искала эти тёмные глаза, этот низкий голос, ощущение безопасности, которое он дарил. Он стал моим единственным ориентиром в мире, где не было ничего — ни прошлого, ни настоящего, только зыбкое, пульсирующее между жизнью и смертью существование.

В то утро я открыла глаза и поняла, что не хочу их закрывать. Впервые за всё это время желание жить, смотреть, видеть пересилило желание провалиться обратно в спасительное забытьё.

Комната, в которой я лежала, была залита солнечным светом. Он лился из большого окна с простыми белыми занавесками, падал на дощатый пол, выкрашенный коричневой краской, грубую деревянную мебель, на стены, обитые вагонкой. Солнечные зайчики, живые, шаловливые, прыгали по стенам и потолку, гонялись друг за другом, забирались мне на одеяло. Пахло деревом — нагретым за ночь сосновым деревом, сухими полевыми травами, которые стояли в глиняном кувшине на подоконнике, и ещё чем-то неуловимо домашним, уютным, забытым. Пахло детством, что ли? Или просто покоем.

Где-то за окном пела какая-то птаха, и от этого летнего, безмятежного шума на душе становилось тепло и спокойно. Я села.

Движение далось с трудом — каждое усилие отдавалось во всём теле тянущей болью. Но я справилась, оперлась на локти, потом села, свесив ноги с кровати. Голова отозвалась.

Мир качнулся, поплыл, закружился с бешеной скоростью. Комната, солнечные зайчики, окно — всё смешалось в пёстрый, тошнотворный калейдоскоп. Перед глазами потемнело, в ушах зашумело, к горлу подкатила дурнота. Я зажмурилась изо всех сил, вцепилась онемевшими пальцами в край кровати и замерла, пытаясь переждать этот шторм, удержаться в реальности, не упасть обратно в темноту.

— Ты чего творишь?!

Голос ударил по ушам, резкий, встревоженный. Я открыла глаза и сквозь всё ещё плывущую пелену увидела его.

Он стоял в дверях, широкоплечий, высокий, в простой серой футболке, заправленной в джинсы, и держал в руках большую кружку, от которой шёл пар. На лице его застыла такая смесь испуга и возмущения, что это было даже забавно. Брови сошлись к переносице, глаза расширены, губы сжаты в тонкую линию. Красивый, чёрт возьми, даже злой, даже встревоженный — красивый.

Он быстро пересёк комнату, поставил кружку на тумбочку и присел рядом, почти вплотную. От него пахло утренним лесом, мылом и той самой мужской терпкостью, которая уже въелась в моё обоняние за эти дни беспамятства.

— Лежать надо! — рявкнул он, но в голосе слышалась не столько злость, сколько искренний страх за меня. — Врач сказал — покой, полный покой! А ты скачешь, как горная коза по утёсам! Совсем дура, что ли?

— Я... — мой голос прозвучал хрипло, сипло, чужо, будто не я говорила, а кто-то другой, спрятанный глубоко внутри. — Я просто села. Я хотела...

— Села она! — передразнил он, но его глаза уже не метали молнии, в них появилась усталость и облегчение от того, что я вообще жива и в сознании. Он провёл ладонью по лицу, по щетине, вздохнул. — Ладно. Как голова?

Глава 4

Вика

— А где я?

— У меня дома, — ответил он, внимательно, изучающе глядя на меня. В его взгляде не было наглости, а была спокойная, мужская оценка: жива, цела, в порядке. — Меня Матвей зовут. Я тебя в лесу нашёл, три дня назад. Ты без сознания была, вся в крови, на траве лежала. Я тебя сюда принёс. Фельдшер наша, Люба, приезжала, голову тебе обработала, перевязала.

Три дня. Лес. Кровь. Слова падали в меня, как камни в воду, расходились кругами, но не достигали дна. Я попыталась вспомнить — напрягла память, заставила её работать, копаться в тёмных закоулках сознания, и наткнулась на пустоту. Абсолютную, белую, ровную пустоту, как свежевыпавший снег, на котором нет ни одного следа.

— Я не помню, — сказала я тихо. От этих слов, произнесённых вслух, внутри похолодело. Пустота, которая была просто пустотой, вдруг стала пугающей, зияющей, бездонной.

— Чего не помнишь? — Матвей нахмурился, в глазах мелькнуло беспокойство.

— Ничего, — я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Как в лес попала, что там делала, откуда я вообще... — я подняла на него глаза, надеясь найти в них ответ, поддержку, хоть что-то. — Я только имя помню. Вика. Меня Вика зовут. А больше — ничего. Совсем ничего. Как будто стёрли всё.

Матвей молчал несколько долгих секунд. Смотрел на меня так пристально, будто пытался заглянуть в душу, проверить, не вру ли я, не разыгрываю ли его. Потом выдохнул — шумно, тяжело — и провёл рукой по лицу, растирая усталость.

— Твою ж дивизию, — сказал он тихо, скорее себе, чем мне. Потом громче, с раздражением, но без злобы, скорее с досадой. — Ну вот как так-то, а? В лесу, одна, без документов, без телефона, без памяти. Ты хоть понимаешь, во что я вляпался? Мало мне было своих забот, теперь ещё ты — подарок судьбы.

— Я не специально, — сказала я и сама поразилась глупости своих слов. Ну кто же специально теряет память в лесу? Кто специально попадает в такие переделки? Я почувствовала, как к горлу подступает истерический смех, с трудом сдержала его.

Матвей посмотрел на меня, и вдруг уголок его губ дёрнулся. Всего на мгновение, но я заметила. Он сдерживал улыбку.

— Ладно, — сказал он уже спокойнее, деловитее. — Значит, так. У тебя сотрясение, это точно, Люба сказала. Надо тебя к нормальному врачу везти, в город, в больницу. Там посмотрят, скажут, что к чему. Может, память и вернётся. А пока — лежи. Поняла? Лежи, я сказал!

Я кивнула и послушно опустилась на подушку. Голова сразу закружилась меньше, и я с облегчением закрыла глаза, чувствуя, как усталость снова наваливается на меня тяжёлым одеялом.

В город мы поехали через два дня. За эти два дня я впервые смогла встать с кровати и, держась за стену, дойти до окна. Увидела лес, который подступал почти к самому забору, увидела Лаки, который носился по двору за бабочками. Матвей кормил меня какой-то лёгкой едой, поил травяным чаем, почти не разговаривал, но я чувствовала его присутствие в доме постоянно — по шагам, по покашливаниям, по запаху.

В то утро он помог мне выйти на крыльцо, поддерживая под локоть, и усадил в старенький, но ухоженный УАЗик. Рядом, на заднее сиденье, запрыгнул Лаки и сразу ткнулся мокрым носом мне в руку, будто проверял, готова ли я к путешествию. Всю дорогу он просидел рядом, положив голову мне на колени, и его тёплая тяжесть успокаивала.

В районной больнице меня крутили так и этак. Рентген, анализы, вопросы. Врач-невролог, немолодая уже женщина с усталыми, внимательными глазами, долго рассматривала снимки, что-то помечала в карте, качала головой.

— Сильное сотрясение мозга, средней тяжести, — сказала она наконец, обращаясь скорее к Матвею, чем ко мне. — Память... да, бывает такое при травмах головы. Амнезия. Может вернуться, может нет. Сложно сказать. Иногда возвращается через неделю, иногда через годы, а иногда и никогда. Организм так защищается от стресса. А вот ребро у вас, девушка, — она ткнула пальцем в снимок, — трещина, почти перелом. Как вы вообще умудрились?

— Не помню, — сказала я. И в который раз за эти дни почувствовала себя беспомощной и потерянной.

Врач вздохнула, сняла очки, потёрла переносицу.

— Ладно. Заживёт. Кость срастётся, молодой организм. Но берегите себя месяц хотя бы. Никаких нагрузок, никаких резких движений. И к неврологу потом приедете, через пару недель.

Матвей слушал всё это молча, кивал, задавал уточняющие вопросы. А потом повёз меня к участковому.

Участковый сидел в маленьком, пыльном кабинете, заваленном бумагами, и листал какие-то папки. На нас он взглянул поверх очков, с лёгким недоумением.

— Ну и что у нас?

— Иваныч, — Матвей присел на стул, пододвинул меня. — Вот девушку в лесу нашёл. Без документов, без памяти. Ты проверь по своим каналам, может, ищут кого.

Участковый долго что-то стучал по клавиатуре старого компьютера, сверялся с бумагами, потом развёл руками.

— Нету на вас ничего, — сказал он, глядя на меня. — Ни заявлений о пропаже, ни ориентировок, ни в розыске не значитесь. Проверил по базе — чисто. Так что живите пока. Я позвоню, если что появится. Фотку бы вашу, для дела...

— А если она преступница какая-нибудь? — спросил Матвей с усмешкой, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Не похожа, — буркнул участковый, окинув меня взглядом. — Да и не было ничего по округе за последнее время. Спокойно у нас, слава богу. Так что забирай свою находку, Матвей, и живите пока. А там видно будет.

Мы ехали обратно, я смотрела в окно на бесконечно мелькающие берёзы, поля, уходящие за горизонт, на редкие, покосившиеся дома. Солнце садилось, окрашивая небо в нежные оранжево-розовые тона, от которых щемило сердце. Где-то там, за горизонтом, была моя прошлая жизнь, которую я не помнила. Были люди, которые, может быть, искали меня. Или, наоборот, радовались, что я исчезла. Я не знала. И это незнание было хуже любой самой страшной правды.

— И что мне теперь с тобой делать? — спросил Матвей, не глядя на меня, глядя на дорогу. Голос у него был усталый, задумчивый.

Глава 5

Вика

Прошло две недели. А может, вся жизнь. Я уже перестала считать дни — они текли здесь по-особенному, плавно и неторопливо, как мёд из перевёрнутой банки.

Утро начиналось с петушиного крика. Первые несколько дней этот звук вырывал меня из сна с колотящимся сердцем — я вскакивала, не понимая, где я, кто я, почему надо мной чужой потолок, а за окном звенящая тишина, разрываемая этим горластым будильником. Но теперь... теперь я просто открывала глаза. Слушала, как петух орёт свою побудку, как ему вторит где-то вдалеке другой, как перекликаются собаки, и думала: "С добрым утром, Вика. Ты снова здесь".

Потом был запах кофе. Он просачивался под дверь комнаты, тонкий, дразнящий, смешанный с запахом нагретого за ночь дерева и утренней свежести из приоткрытого окна. Матвей вставал раньше меня. Всегда раньше. Я ни разу не проснулась до него, хотя специально пробовала — ставила внутренний будильник, уговаривала себя открыть глаза пораньше. Бесполезно. Он был как тот самый петух — невидимый закон природы. К моему пробуждению в доме уже пахло жизнью: кофе, иногда поджаренным хлебом, иногда просто чистотой и порядком, которые он успевал навести.

Я помогала ему по дому. Ну, как помогала... Честно скажу: пыталась помогать. Потому что с первого же дня стало ясно — от меня в хозяйстве пользы как от козла молока, но Матвей был терпелив. Удивительно, нечеловечески терпелив. Другой бы уже выгнал меня пинками за такие "помогательные" таланты, а он только вздыхал, чесал в затылке и выдавал новый вердикт.

В первый же день моего "трудового десанта", как он это назвал с кривой усмешкой, я вызвалась приготовить завтрак. Сама. Гордо так, с чувством собственного достоинства, которое, видимо, у меня осталось ещё с той, прошлой жизни.

Матвей стоял у порога, слушал мою пламенную речь о том, что "я же не инвалид, в конце концов, и вообще, чем я хуже других женщин", и смотрел на меня с таким выражением, будто я предлагала ему прыгнуть с обрыва в реку, полную крокодилов, просто ради острых ощущений. Сомнение в его глазах читалось огромными буквами, но он ничего не сказал. Только кивнул, хмыкнул что-то вроде "ну-ну" и ушёл во двор колоть дрова. Ушёл, видимо, чтобы не видеть катастрофы своими глазами. Или чтобы быть подальше от места событий, когда рванёт.

Я осталась одна на кухне. Гордая, решительная, полная энтузиазма.

Кухня у Матвея была большая, светлая, с деревянными шкафчиками, пахнущими ванилью и травами. Я стояла перед плитой, чувствуя себя первооткрывателем неизведанных земель. Амазонка, блин, переплывающая океан кулинарии.

Сковородка, масло, яйца — ну что может быть проще? Это же элементарно, Ватсон. Я достала большую чугунную сковороду поставила на огонь, плеснула масла. Подождала, пока зашипит. Разбила три яйца, стараясь, чтобы скорлупа не попала в миску. Она, конечно, попадала — куда ж без этого, — но я её ловко вылавливала пальцами, вытирая руки о фартук, который Матвей выдал мне с утра, подозрительно напоминающий старую бабушкину занавеску.

Вылила яйца на сковородку. Белок начал схватываться, пузыриться по краям, желтки задрожали, как живые. И я засмотрелась.

Знаете, бывает такое состояние — между сном и явью, когда мысли текут сами собой, а ты просто плывёшь по течению. Вот я и поплыла. Смотрела, как белок становится белым, как желтки блестят на солнце, и думала о той пустоте в голове, которая уже не пугала, а просто была, как есть. Как этот белок. Как эти желтки. Просто часть реальности.

Они и жарились. И поджаривались. И пригорали.

А когда я очнулась, от моих прекрасных яиц остались чёрные, дымящиеся круги с коричневой каймой, которые уже начинали напоминать фрагменты древних окаменелостей, найденных при раскопках Помпеи. Запах стоял соответствующий — гарью тянуло так, что хоть противогаз надевай.

— Чем это так пахнет? — раздалось от двери.

Я обернулась, чувствуя, как горят щёки. Матвей стоял на пороге кухни. В руках охапка дров, на лице — выражение, которое невозможно описать словами. Это была смесь ужаса, обречённости и какого-то философского принятия неизбежного, как у человека, который смотрит на тикающую бомбу и понимает, что бежать уже поздно. Брови уползли на лоб, глаза округлились, рот приоткрылся.

— Я... это... задумалась, — пролепетала я виновато, показывая на сковородку рукой.

Матвей медленно положил дрова у печки (очень медленно, будто боялся спугнуть момент), подошёл к плите, выключил конфорку, взял сковородку, посмотрел на содержимое, потом на меня, потом снова на содержимое. И безжалостно выкинул всё это великолепие в помойное ведро. Звук падения чёрных комков в пустое ведро прозвучал как погребальный звон по моей кулинарной карьере.

— Всё? — спросила я жалобно, готовая провалиться сквозь землю.

— А ты бы это ела? — он поднял одну бровь. Только одну. Это было красноречивее любых слов.

Я посмотрела на чёрные, обугленные комки, намертво прикипевшие к сковородке. Представила, как это хрустит на зубах. Сглотнула. Промолчала.

Матвей вздохнул. Поставил сковородку в раковину, повернулся ко мне, скрестил руки на груди. Я приготовилась к выговору, к нотации, к справедливому гневу. Но он просто сказал.

— Давай так, Вика. Ты моешь и чистишь овощи. Картошку, морковку, лук. Режешь — только если я рядом стою и смотрю за процессом лично. А готовлю я. Поняла? Большего я тебе доверять не буду. У меня, знаешь ли, желудок один, и он мне дорог как память. Очень дорог.

— Я научусь! — обиженно надула губы я. Во мне проснулась какая-то дурацкая гордость. — Честно, Матвей, я просто...

— Обязательно, — перебил он, и в глазах его заплясали чёртики. Серьёзно, я их видела — маленькие, озорные огоньки. — Когда-нибудь. Может быть. В следующей жизни. А пока — мой и чисти. Идёт?

— Идёт, — буркнула я, отворачиваясь, чтобы он не видел моих глаз. Потому что в них, кажется, тоже плясали какие-то глупые искорки. Он не ругался. Не злился. Просто принял как факт: я бесполезна на кухне. И это почему-то не обижало, а... успокаивало. Как будто мне позволили быть несовершенной. Как будто меня не надо было переделывать, доделывать, улучшать. Я есть — и ладно.

Глава 6

Вика

На следующий день была эпопея с картошкой. Я решила реабилитироваться. Если яйца — не моё, то картошка точно станет моим звёздным часом. Ну что там — почистить, порезать, пожарить. Элементарно.

Я чистила старательно. Даже красиво, я бы сказала. Длинными, тонкими ленточками срезала кожуру, как в тех кулинарных шоу, что я смотрела по телевизору. Стружка падала в миску, картофелины оставались белыми, гладкими, идеальными.

Матвей заглянул через плечо, когда я гордилась уже готовой горкой чищеной картошки. Посмотрел, хмыкнул.

— Много кожуры срезаешь, — сказал он буднично. — Картошка жадина, не любит, когда её раздевают. Под кожурой — самое витаминное.

— Я стараюсь, — оправдывалась я, показывая на идеально круглые бока.

— Старайся экономить, — он потрепал меня по макушке тяжёлой, тёплой ладонью. Потрепал, как Лаки треплет — по-свойски, по-дурацки, но от этого жеста у меня внутри что-то ёкнуло и разлилось теплом. — Ладно, режь. Я скоро приду, пожарим.

Он ушёл. А я резала. Старательно, ровными ломтиками. А потом жарила. Стояла у плиты, помешивала деревянной лопаткой, солила, даже перца добавила для храбрости. Картошечка шипела, подрумянивалась, пахла так, что слюнки текли. Я была счастлива. Я почти победила.

Когда Матвей вернулся, на столе уже дымилась большая тарелка с золотистыми, румяными ломтиками. Я сидела рядом, гордая, как мамаша, чей ребёнок поступил в Гарвард.

— О, прогресс, — удивился Матвей, садясь за стол. Понюхал. Даже зажмурился от удовольствия. — Красота какая. Ну, Вика, молодец!

Я затаила дыхание. Он отправил в рот первый кусочек. Начал жевать. Пожевал. Замер. Ещё пожевал. Замер снова. На лице его отразилась сложная гамма чувств — от удивления до глубокой задумчивости, как у философа, внезапно постигшего тайну бытия. Я смотрела, не дыша.

— Слушай, — сказал он осторожно, прожевав и сглотнув. Очень осторожно, будто шёл по минному полю. — А ты соль в неё клала?

— Клала! — выпалила я. — Целую ложку!

— А сахар? — спросил он так же осторожно.

Я моргнула.

— Зачем сахар в картошку?

— Не знаю, — Матвей с трудом проглотил второй кусочек. — Но он там точно есть. Ты, наверное, банки перепутала. У меня там, где соль, рядом банка без надписи — там сахар. Я его для компота храню.

Я вспомнила, как сыпала из двух разных ёмкостей, потому что одна была без надписи. И мне показалось, что соль кончилась, я досыпала из другой, из безликой...

— Ой, — выдохнула я.

— Вот тебе и "ой", — Матвей отодвинул тарелку. Посмотрел на меня. Посмотрел на картошку. Вздохнул. — Ладно, собакам пойдёт. Лаки, завтрак!

Лаки прибежал радостный, виляя хвостом так, что он, кажется, создавал сквозняк. Подбежал к тарелке, понюхал картошку, чихнул (три раза, громко, с выражением), посмотрел на Матвея с укоризной, развернулся и ушёл обратно в коридор. Демонстративно виляя хвостом, но уже без энтузиазма. Мол, вы тут сами её ешьте, а я пас.

Мы посмотрели друг на друга. Я — красная, как варёный рак. Матвей — с каменным лицом, за которым я чувствовала приближающуюся бурю. И мы одновременно рассмеялись.

Сначала он — басовито, раскатисто, запрокинув голову. Потом я — тонко, заливисто, до слёз. Мы смеялись так, что Лаки вернулся посмотреть, не рехнулись ли хозяева окончательно.

— Всё, — сказал Матвей, вытирая глаза и всё ещё всхлипывая. — Моешь и чистишь. И всё. Режим строгий. К плите не подходить. Без меня — ни-ни. Ясно?

— Ясно, — кивнула я, утирая слёзы. — Честное слово, Матвей, я не специально.

— Знаю, — он вдруг стал серьёзным. — Потому и не выгоняю. Специально бы я не простил. А так... бывает.

И от этих простых слов у меня снова защипало в глазах, но уже по другой причине.

Глава 7

Вика

Но самое страшное в этом доме были не мои кулинарные катастрофы. Самое страшное жило во дворе, гордо носило белые перья и называлось гуси.

К курам я привыкла быстро. Они подбегали ко мне, едва завидев ведро с зерном — суетливые, пёстрые, смешные. Толкались, квохтали, клевали прямо у ног. Я даже разговаривала с ними, давала имена: Ряба (потому что пёстрая), Хохлатка (потому что с хохолком), Пухля (потому что толстая). Куры были милые, глупые и безопасные. Гуси были адом.

Они появлялись откуда-то сбоку всегда неожиданно, хотя я уже знала все их лежки, все засады. Белые, огромные, с длинными шеями, вытянутыми в мою сторону, как перископы подводных лодок. И они шипели.

Это было не просто шипение. Это было объявление войны, ультиматум, приговор, приведённый в исполнение немедленно. Они шипели так, что у меня внутри всё сжималось, холодело, и единственным желанием было бежать. Бежать без оглядки.

Первый раз я замерла столбом, когда один из них, самый крупный, с чёрными глазами-бусинками, полными холодной ненависти, двинулся на меня. Он шёл медленно, раскачиваясь, вытянув шею параллельно земле, и шипел — долго, протяжно, с нарастающей угрозой. Это был не гусь. Это был динозавр. Прямой потомок тираннозавра, замаскированный под домашнюю птицу.

— Матвей! — заорала я на всю округу. — Спаси! Убивают!

Матвей выскочил из сарая с топором в руках. Честное слово, с топором! Я в тот момент чётко решила, что сейчас начнётся эпическая битва человека и зверя, в которой я сыграю роль принцессы, которую спасают от дракона.

Он увидел гуся. Увидел меня, замершую с ведром, бледную, с выпученными глазами, и расхохотался. Опустил топор, упёрся рукой в стену сарая и просто ржал, как конь. Минуту. Две. Три.

— Ты чего орёшь? — спросил он наконец сквозь смех, вытирая слёзы.

— Он меня съест! — крикнула я, пятясь к крыльцу. — Он же меня сожрёт, Матвей!

— Гусь? — Матвей вытер слёзы, всё ещё всхлипывая. — Вика, это ж не тигр, не лев, даже не крокодил. Это гусь. Гриша, фу! На место!

Гусь, которого, оказывается, звали Гриша, недовольно гоготнул — в этом звуке явно слышалось "жаль, не дали пощипать" — но послушался и величественно удалился, покачивая задом. Матвей подошёл ко мне, всё ещё улыбаясь.

— Слушай сюда. Гуси, они трусы. Если идти на них уверенно, не бояться и не бежать — они отступают. Им главное — показать, кто тут главный. Поняла?

— Легко тебе говорить, — бурчала я, когда он ушёл обратно. — Ты тут хозяин, царь и бог. А я так, понаехала, ничья. Они это чувствуют.

Гриша, кажется, действительно это чувствовал и пользовался. Каждое моё появление во дворе превращалось в квест уровня "босс-файт". Я брала длинную палку для храбрости, надевала резиновые сапоги, для скорости, если придётся драпать, и шла кормить кур, постоянно оглядываясь, вертя головой на триста шестьдесят градусов, как заправский разведчик во вражеском тылу.

Гриша со своей подругой Зойкой, так Матвей называл крупную гусыню с наглыми глазами, подкарауливали меня за каждым углом. За сараем. За поленницей. За курятником. Они появлялись бесшумно, как ниндзя. Стоило мне на секунду расслабиться, подумать о чём-то своём, как сзади раздавалось это леденящее душу: "Шшшшшшшшшш..."

Я с визгом бежала к крыльцу, роняя зерно. Гуси бежали за мной, вытянув шеи и хлопая крыльями. Лаки носился рядом и заливисто гавкал, но не вмешивался — подлюка, ему было откровенно весело. Он воспринимал это как игру.

Через неделю таких тренировок я начала постигать дзен. Я научилась ходить особой, "гусиной походкой" — уверенно, не оглядываясь, твёрдо ставя ноги, иногда даже прикрикивая.

— Гриша, отстань! Я сказала — отстань! Я тебя не боюсь!

— Боишься, — шептал внутренний голос предательски.

— Молчи, — шипела я на него. — Не при посторонних.

Но потихоньку Гриша привык. Осознал, что я — часть ландшафта, неизбежное зло, которое не прогонишь. Теперь он просто провожал меня до курятника и обратно, как почётный караул. Иногда даже позволял себя погладить — правда, я всё равно дёргалась, когда его длинная шея оказывалась слишком близко к моим ногам. Рефлекс.

— Подружились? — спрашивал Матвей, видя нашу процессию из окна.

— Мы существуем параллельно, — важно отвечала я. — Это называется толерантность.

— Ага, — ухмылялся он. — Толерантность со скандалами, беготнёй и матом.

— Я не матом! — возмущалась я.

— А кто вчера на всю деревню орал "гуси проклятые, чтоб вам пусто было"?

Я краснела и замолкала. Потому что вчера было. Было дело.

Глава 8

Вика

Матвей иногда уходил в лес. Собирался основательно — надевал камуфляж, высокие сапоги, брал ружьё, подзывал Лаки, который при слове "лес" сходил с ума от счастья, крутился на месте и повизгивал. Уходил надолго. На полдня, иногда на целый день. В такие дни я оставалась в доме одна.

Сначала было страшно. Не в смысле, что я боялась каких-то реальных опасностей — деревня была тихая, глухая, чужие сюда не захаживали. Страшно было по-другому. Тишина в чужом доме, в чужой деревне, без памяти, без прошлого, без единой зацепки за то, кем я была — эта тишина давила на уши, на виски.

Я ходила по комнатам, трогала вещи. Рассматривала книги на полках — в основном охота, рыбалка, какие-то детективы в мягких обложках, несколько потрёпанных томиков классики. Проводила пальцем по корешкам, пыталась представить, кто их читал, какие мысли приходили в голову этому человеку, когда он сидел в кресле у окна с книгой в руках. Пыталась найти хоть что-то, что отзовётся во мне, щёлкнет, как выключатель, и скажет: "Я это знаю, я это помню".

Ничего не отзывалось. Но всё было почему-то не враждебным. Чужим — да. Но тёплым, спокойным, принимающим.

Потом я привыкла. Даже полюбила эти часы одиночества. Я ставила чайник, заваривала чай, Матвей научил меня заваривать в заварнике, с травами, а не пакетиками, садилась у большого окна на кухне с кружкой в руках и просто смотрела.

Во двор, где куры копошатся в пыли. На Гришу с Зойкой, которые важно вышагивают по траве. На лес вдалеке — тёмный, молчаливый, уходящий за горизонт.

Я думала. Ни о чём конкретном. Просто позволяла мыслям течь, как вода в ручье. Иногда они касались прошлого — той чёрной дыры, где ничего нет, — и тогда внутри холодело. Но я научилась не нырять в эту дыру с головой, не пытаться нащупать дно. Я научилась скользить по поверхности, как лёгкая лодочка, не задерживаясь, не цепляясь. Просто проплывать мимо.

Матвей не спрашивал, вспомнила ли я что-то. Ни разу. За все эти две недели — ни одного вопроса. Иногда я ловила на себе его взгляд — внимательный, изучающий, но без давления. Он смотрел и молчал. И это было бесценно. Потому что если бы он спросил, мне пришлось бы признаться, что нет, ничего, пусто, и это признание каждый раз делало бы больно. А так — я просто была. С пустотой внутри, которую никто не пытался заполнить насильно.

Когда он возвращался из леса — усталый, пропахший дымом, порохом, прелыми листьями и хвоей, с добычей или без, — я всегда встречала его на крыльце. Сначала сама не понимала, зачем. Просто ноги несли.

Лаки первым делом тыкался мне в ноги мокрым, холодным носом, потом бежал к своей миске, гремя когтями по полу. Матвей ставил ружьё в сени, в специальный шкаф, где оно всегда стояло, снимал сапоги, разувался и спрашивал неизменное.

— Цела? Гуси не съели?

— Выжила, — отвечала я с улыбкой. — Картошку почистила. Как ты любишь — толсто, с запасом.

— Прогресс, — кивал он серьёзно. — Скоро шеф-поваром станешь.

Мы шли на кухню. Я ставила чайник, он разбирал принесённое из леса, и начинался вечер. Вечерами мы разговаривали.

Это было странное время — между ужином и сном, когда за окном темнеет, и тени пляшут по стенам. Мы сидели за большим деревянным столом, пили чай с мёдом и говорили.

Вроде бы ни о чём. О погоде — "завтра дождь будет, Лаки хвостом крутит". О хозяйстве — "забор в курятнике подгнил, чинить надо, а то лиса придёт". О Лаки — "сегодня белку загнал, дурак, чуть дерево не сломал". О Грише — "твоя любовь опять у калитки дежурил, ждал, когда пойдёшь кур кормить". Простые, бытовые, незначащие разговоры.

Но в них было что-то большее. Какая-то глубина, которая не требовала слов. Мы говорили о пустяках, а между строк читалось другое: "Ты здесь. Я здесь. Мы вместе. Это хорошо".

— А в городе, — говорил Матвей, помешивая чай ложкой, глядя куда-то в сторону, в темноту окна, — наверное, сейчас пробки, суета, все бегут, спешат, толкаются. Телефоны разрываются, начальники орут, дедлайны горят.

— Наверное, — соглашалась я. — Я не помню.

И это "не помню" уже не звучало трагедией. Просто констатация факта.

— И хорошо, — вдруг говорил он, и в голосе его появлялась какая-то мягкость. — Иногда не помнить — лучше. Забыть всё лишнее, ненужное, грязное — и начать заново. Как чистый лист.

Я смотрела на его лицо — красивое, даже слишком для такой глуши, с этими карими глазами, умными, внимательными, с щетиной, которая делала его старше и серьёзнее. Смотрела и думала: кто ты, Матвей?

Почему ты здесь один? В такой глуши, в лесу, с собакой и гусями, в доме, который слишком велик для одного? Молодой, сильный, красивый, умный — что ты забыл в этой деревне, куда даже связь не добивает, куда участковый приезжает раз в полгода, а скорая — если повезёт? От чего ты бежал? Но я не спрашивала. Ни разу.

Однажды вечером, когда за окном шумел дождь — настоящий, летний, тёплый ливень, от которого мир за стёклами размывался в акварель, — мы сидели на кухне и пили чай. Лаки устроился у моих ног, положил морду на мои тапки и посапывал во сне, иногда подёргивая лапой — наверное, белку догонял.

За стеной возились гуси, устроившиеся на ночлег в своём сарае. Дождь стучал по крыше ровно, убаюкивающе, создавая идеальный фон для тишины.

— Матвей, — сказала я тихо.

— А?

— Спасибо тебе.

Он поднял на меня глаза. В их темноте, при свете лампы, плескалось что-то такое тёплое, глубокое, что у меня перехватило дыхание.

— Ты уже говорила, — сказал он тихо.

— Ещё раз говорю.

Он улыбнулся. Чуть-чуть, краем губ, но улыбка осветила всё его лицо, сделала его моложе, мягче, домашнее.

— Ну, говори, — кивнул он. — Я не против. Мне приятно.

Я улыбнулась в ответ. Дождь шумел за окном. Лаки вздохнул во сне. Где-то далеко, в лесу, ухнула сова.

И я подумала: может, это и есть дом? Дом — это там, где можно молчать и быть понятой. Где можно ошибаться, жечь яйца, солить картошку сахаром, бояться гусей — и знать, что тебя не выгонят. Где кто-то ждёт тебя на крыльце с вопросом "цела?" и улыбается, когда ты отвечаешь "выжила".

Глава 9

Вика

Матвей сказал, что уходит в лес на три дня. Я проснулась от того, что в доме было непривычно тихо. Обычно к этому времени он уже гремел на кухне посудой, или слышно было, как он ходит по двору, или Лаки скрёбся в дверь. А тут — тишина. Я выглянула в окно и увидела его на крыльце.

Он стоял уже собранный — в камуфляжной куртке, высоких охотничьих сапогах, с ружьём за спиной. Лаки крутился у ног, повизгивая от нетерпения, подпрыгивал, хватал зубами воздух — лес звал его, манил, обещал приключения. Солнце только вставало из-за леса, огромное, красное, как спелый апельсин. Роса блестела на траве миллионами мелких алмазов, пахло свежестью, мокрой зеленью и предстоящей дорогой.

Я накинула кофту, вышла на крыльцо. Босиком, прямо по холодным доскам. Матвей обернулся.

— Проснулась, — сказал он.

— Ты уходишь?

— Ухожу, — он кивнул. — На три дня. Дело есть.

Я молчала, кутаясь в кофту. Утренний холод пробегал по коже мурашками, но уходить в дом не хотелось.

— Слушай сюда, — сказал он, глядя на меня серьёзно, даже строго. Темно-карие глаза смотрели внимательно, цепко. — В холодильнике кастрюля с супом. На три дня хватит. В хлебнице хлеб, в маслёнке масло. Яйца есть, но ты к ним не прикасайся. Поняла?

— Поняла, — кивнула я послушно. Даже слишком послушно, наверное, потому что он нахмурился.

— Я серьёзно, Вика. — Он шагнул ближе, и я почувствовала запах леса, который уже въелся в его одежду, хотя он ещё даже не ушёл. — Не вздумай ничего жарить. Ты сковородку подожжёшь, потом дом сгорит. Мне возвращаться будет некуда.

— Обижаешь, — надулась я, но в голосе не было обиды, только какая-то дурацкая нежность к этому человеку, который всерьёз беспокоился, что я спалю его дом. — Я уже почти научилась. Прогресс же есть.

— Почти не считается, — он усмехнулся, но в глазах осталось беспокойство. Настоящее, мужское, хозяйское. — В общем, еда есть. Гусей бойся, но не сильно. Они уже привыкли к тебе, Гриша даже скучать будет. Если что — Люба рядом, адрес знаешь. И вот ещё...

Он замолчал. Потоптался на месте, будто решая, говорить или нет. Лаки нетерпеливо тявкнул, но Матвей шикнул на него, и пёс замер, только хвостом молотил по воздуху.

— Если вдруг... ну, мало ли. — Он смотрел куда-то в сторону, на лес, на горизонт, куда угодно, только не на меня. — Если вдруг решишь уйти. Пока меня нет. Или вообще. — Пауза. Тяжёлая, густая. — Ты хоть напиши. Оставь записку. Чтобы я не переживал. Ладно?

У меня внутри что-то дрогнуло. Сжалось в тёплый, болезненный комок.

— Не уйду я, — сказала тихо, почти шёпотом. — Мне идти некуда, Матвей. Ты же знаешь.

— Ну, мало ли, — повторил он упрямо, всё ещё глядя в сторону. — Вспомнишь чего — и побежишь. Я пойму. Только напиши. Хоть слово. "Ушла, не ищи". Или "вернусь, не волнуйся". Ладно?

— Хорошо, — пообещала я. — Напишу. Если что — обязательно напишу.

Он кивнул. Коротко, резко. Потом свистнул Лаки, и они ушли.

Я смотрела им вслед, пока фигуры не скрылись в лесу, за первой же опушкой. Матвей шагал широко, уверенно, Лаки носился вокруг него, то выбегая вперёд, то возвращаясь, проверяя, идёт ли хозяин. Рыжее пятно ещё долго мелькало между деревьями, а потом исчезло и оно.

Стало тихо. Очень тихо. Я постояла ещё немного, глядя на лес, который принял их в себя, как глотает темнота свет фонарика. Потом зябко повела плечами и вернулась в дом.

Первый день прошёл спокойно. Даже слишком спокойно. Я покормила кур. Гриша действительно проводил меня до курятника и обратно, но без особого энтузиазма — шёл сбоку, как почётный караул, иногда поглядывал, но даже не шипел. Видимо, без Матвея ему было скучно меня терроризировать, не для кого было стараться, не перед кем демонстрировать свою власть над двором.

Поела супа. Матвей оставил в холодильнике большую кастрюлю, и суп был вкусный — наваристый, куриный, с лапшой и зеленью. Совсем не такой, какой получился бы у меня, если б я решила сварить суп самостоятельно. Я ела и думала: как же мало надо человеку для счастья. Тёплый дом, тарелка супа, и чтобы кто-то был рядом. Или хотя бы чтобы кто-то знал, что ты есть, и волновался, оставишь ли ты записку, если уйдёшь.

После обеда нашла на полке какую-то старую книжку — детектив в мягкой обложке, с потрёпанными страницами, пахнущий пылью и временем. Читала, лёжа на диване, укрывшись пледом. Читала и не могла сосредоточиться — мысли улетали куда-то в лес, за Матвеем и Лаки.

Вечером сидела у окна на кухне. Закат разгорался медленно, лениво, переливаясь из оранжевого в розовый, из розового в фиолетовый. Где-то далеко кричала птица, ей отвечала другая. Потом всё стихло, и наступили сумерки — мягкие, синие, укутывающие дом в тишину.

Глава 10

Вика

Утром второго дня мне стало скучно. Суп был, куры накормлены, Гриша облаян (в смысле, я на него рявкнула для профилактики, и он даже не обиделся, только голову повернул, мол, ну-ну), детектив дочитан до последней страницы, где преступника, конечно, нашли, а справедливость восторжествовала.

Я ходила по дому и думала, чем бы заняться. Комнаты были чистые — Матвей вообще оказался удивительно аккуратным для мужика, живущего один. Везде порядок, вещи на местах, пыль вытерта. Не к чему придраться, не за что взяться. И тут взгляд упал на шкаф в коридоре.

Большой, старый, резной. Тёмное дерево, потемневшее от времени, витиеватые узоры на дверцах, медные ручки, позеленевшие от старости. Матвей туда складывал всякое — куртки, сапоги, инструменты какие-то, коробки с неизвестным содержимым. Я всегда проходила мимо, не заглядывая. Чужое же.

Но сегодня... сегодня мне нужно было занятие. Руки просили дела, голова — отвлечения.

Я подумала: а почему бы не прибраться? Сделаю сюрприз. Вернётся Матвей, а у меня порядок, всё разложено, пыль вытерта. Приятно же человеку. Докажу, что я не только яйца жечь умею, но и пользу приносить. Я открыла первую полку.

Там висели куртки — старая, кожаная, потрёпанная, и несколько джинсовок. Я аккуратно перебрала их, стряхнула пыль с вешалок, сложила обратно. Ниже стояли сапоги — резиновые, кирзовые, ещё какие-то, для рыбалки наверное. Я протёрла полку под ними влажной тряпкой, поставила обратно ровными рядами. Всё чинно, благородно, хозяйственно. Закрыла первую полку, открыла вторую.

Там лежали вещи посложнее — свёрнутые свитера, стопка старых маек, какая-то коробка из-под обуви, замотанная скотчем, старая шапка-ушанка. Я стала перекладывать свитера, чтобы протереть пыль под ними. Шерсть, кашемир — хорошие вещи, дорогие. Не для деревни.

Я аккуратно переложила их на пол, потом взялась за майки. И вдруг из-под нижней майки, из самого угла, что-то выскользнуло. Фотография. Она упала на пол, стеклом вверх, и тихо звякнула, ударившись о деревянный настил.

Я наклонилась, подняла, и замерла. На фотографии стоял Матвей. Я его узнала сразу. Глаза — эти тёмно-карие, умные, внимательные глаза — ни с чем не спутаешь. Они смотрели на меня с фото так же пристально, как в жизни, но он был другим. Совсем другим.

Не в своей обычной одежде, не в футболке и джинсах, не с вечной щетиной и усталым, но добрым взглядом. Он стоял в дорогом, идеально сидящем пиджаке — тёмно-синем, с едва заметной полоской. На руке часы. Не простые, а такие, знаете, которые сразу видно, что стоят как хорошая машина. Тяжёлые, блестящие, с кожаным ремешком. Волосы уложены — аккуратно, с пробором, ни один волосок не торчит. Лицо гладко выбрито, до синевы, ни намёка на щетину. Осанка — как у человека, который привык, что его слушают. Который стоит на вершине, а остальные — где-то там, внизу.

Я смотрела на этого Матвея и не могла поверить, что это он. Тот самый Матвей, который рубит дрова во дворе, смеётся над моими сгоревшими яйцами и гладит Лаки по рыжей башке.

Рядом с ним стоял мужчина. Похож на Матвея — отдалённо. Те же скулы, тот же разрез глаз, тот же волевой подбородок. Но старше. Лет сорок — сорок пять. Тоже в дорогом пиджаке — сером, идеально скроенном. Тоже с дорогими часами. Тоже с уверенной, властной осанкой человека, который привык командовать, которому не перечат.

Они стояли рядом. Фон был размытый, но угадывалось что-то дорогое — колонны, мрамор, позолота. Оба смотрели в объектив серьёзно, без улыбок. Семейная фотография. Братья? Отец и сын?

Я смотрела на этого мужчину. На его глаза. Такие же тёмно-карие, как у Матвея. На осанку. На этот дорогой пиджак, который сидел на нём так же идеально, как на Матвее. На часы, сверкающие в свете софитов. И меня прошиб холодный пот.

Он накатил мгновенно — ледяной, липкий, от затылка до пяток. Волосы на затылке встали дыбом, по спине побежали мурашки, руки задрожали так, что фотография выскользнула и снова упала на пол. Я даже не заметила, как это произошло — просто смотрела на свои пустые руки и не понимала, куда делось фото.

В ушах зашумело. Гулко, тяжело, как будто кто-то бил в огромный барабан где-то глубоко внутри головы. Перед глазами поплыло — комната качнулась, стены поехали куда-то в сторону, пол накренился.

— О господи, — выдохнула я.

Ноги подкосились. Я села прямо на пол, прижавшись спиной к стене, потому что стоять больше не могла. Фотография лежала рядом и Матвей смотрел на меня с неё.

Память возвращалась…. Не постепенно, не ласково, не щадяще. Она возвращалась резкими, болезненными толчками, как удары тока. Каждый удар — картинка, лицо, голос, запах, ощущение. Они врывались в голову, разрывая ту пустоту, которая была моим убежищем эти две недели, моей защитой от мира.

Я сидела на полу в коридоре, сжимая виски руками, пытаясь удержать голову, которая, кажется, раскалывалась на части. Дышать было трудно — воздух застревал где-то в горле, не проходя дальше.

А потом всё поплыло. Стены, потолок, свет из окна — всё смешалось, поплыло, потекло, и я провалилась. Провалилась в прошлое.

Глава 11

Вика

Я стояла в огромной комнате. Высоченные потолки, лепнина на стенах и потолке — затейливые вензеля, цветы, ангелочки. Дорогая мебель — антиквариат. Папа разбирался, говорил, что это инвестиция. Панорамные окна в пол — от пола до потолка, за ними Москва. Высотки, огни, вечерний город, который никогда не спит, не замирает, не отдыхает. Тысячи огней, река, подсвеченные мосты, пробки на набережной, которые сверху кажутся просто светящимися змейками.

На мне — шёлковый халат. Нежно-розовый, с кружевами, мягкий, как вода. На ногах — тапочки из того же шёлка, с маленькими помпончиками. В руке — бокал с соком, апельсиновый с манго.

Я смотрела на себя в большое, в пол, зеркало в тяжёлой позолоченной раме и улыбалась. Блондинка. Волосы светлые, почти белые, уложенные в идеальные локоны. Глаза зелёные — яркие, как изумруды, подчёркнутые идеальным макияжем. Кожа ухоженная, сияющая. Халат чуть распахнут, видно ключицы, ложбинку.

Сытая. Довольная. Счастливая.

Я — Вика. Виктория Андреевна Соболева. Дочь Андрея Соболева, владельца сети строительных гипермаркетов. Двадцать три года. Золотая молодёжь, как говорят в журналах и блогах. Инстаграм-дива, тусовщица, избалованная папина дочка.

У меня есть всё. Всё, что можно купить за деньги. Деньги — папины, конечно, но они мои, потому что я его дочь. Квартира в центре, в доме с консьержем и подземным паркингом. Машина — последняя модель "Порше", подарок на совершеннолетие. Счёт в банке, который пополняется каждый месяц без моего участия, просто потому что я есть. Друзья — такие же, как я, золотые мальчики и девочки. Тусовки, рестораны, закрытые вечеринки, курорты, яхты. Жизнь — малина. Сладкая, сочная, беззаботная.

— Виктория, завтрак подан, — заглянула горничная.

Леночка, милая женщина лет сорока, в форменном платье и белом фартучке. Она работала у нас лет пять. Знает все мои привычки, любит, когда я ем, переживает, если я худею.

— Иду, Леночка.

Я отставила бокал, поправила халат и пошла в столовую. Медленно, плавно, как кошка. По паркету, по дорогим коврам, мимо ваз с цветами, которые меняют каждые три дня.

Столовая — отдельная история. Длинный стол из красного дерева, накрытый на одну персону. Белоснежная скатерть, хрусталь, серебро. Свежевыжатые соки в высоких кувшинах — апельсиновый, грейпфрутовый, морковный. Круассаны — только что испеченные, ещё тёплые. Фрукты — нарезанные идеальными дольками: манго, ананас, клубника, киви. Сырная тарелка под плёнкой. Я села. Леночка налила кофе — капучино с идеальной пенкой.

— Спасибо.

— Пожалуйста, Виктория Андреевна.

Я ела, листая ленту в телефоне. Подружка Катя выложила фото с яхты в Монако — завидую, чёрт возьми, хотя у меня тоже будет, папа обещал на день рождения. Лайк. Лена — новое платье, надо спросить, где брала. Лайк. Дима — с новой машиной, дорогой, гад. Лайк. Кто-то женился, кто-то развёлся, кто-то похудел, кто-то поправился.

Планировала вечеринку на выходные. Нужно заказать кейтеринг, диджея, продумать дресс-код. Человек тридцать — только свои. Папа даст денег, он всегда даёт, если я прошу для дела. Хорошо. Спокойно. Привычно. А потом что-то сломалось.

Я не сразу поняла, что именно. Просто в один день папа пришёл домой не в семь, как обычно, а в одиннадцать.

Он прошёл в кабинет, даже не поцеловав маму. Даже не взглянув на меня, хотя я сидела в гостиной. Просто прошёл мимо, как сквозь стену.

Я заглянула к нему через час. Он сидел в кресле, в том самом, кожаном, где обычно читал отчёты, и смотрел в одну точку перед собой. Не на телефон, не в бумаги, не в компьютер — просто в стену.

— Пап? — позвала я тихо. — Ты чего?

Он вздрогнул. Резко, как от удара. Повернулся ко мне, и я увидела в его глазах такое... Я никогда не видела отца таким. Растерянным. Сломленным. Беззащитным.

— Всё хорошо, доча, — сказал он, и голос его дрогнул. — Иди, отдыхай.

Я не поверила, но ушла. Потому что, что я могла сделать? А через неделю всё рухнуло.

— Вика, нам нужно поговорить.

Папа сидел напротив меня в гостиной. Не в своём кабинете, не за закрытыми дверями — здесь, в открытом пространстве, где обычно мы собирались всей семьёй по праздникам. Мама рядом, с красными глазами, с тушью, размазанной под глазами, с трясущимися руками.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается холод. Липкий, тяжёлый, заполняющий всё пространство между рёбрами.

— У меня проблемы, — сказал папа. Голос его звучал глухо, как из бочки. — Большие проблемы. Кредиты, долги, партнёры подвели. Если я не найду деньги в ближайшие полгода — мы всё потеряем. Дом, бизнес, дачу, машины, счета. Всё.

Я смотрела на него и не понимала. Как — всё? Как можно потерять всё, если ты — это ты, если у тебя империя, если ты работал всю жизнь?

— А как же... — мой голос прозвучал тонко, по-детски. — Ну, продать что-то? Занять у кого-то?

— Я уже всё продал, что можно, — папа покачал головой. В его глазах стояла такая усталость, будто он нёс на плечах весь мир. — Активы, которые могли продать — продали. Занять не у кого. Все, кого я считал друзьями, отвернулись. Чувствуют, что пахнет жареным, и бегут, как крысы с тонущего корабля.

— И что делать? — спросила я.

Глупо, конечно. Что я могла предложить? Папа посмотрел на маму. Мама опустила глаза, сжалась, стала меньше ростом.

— Есть один человек, — сказал он медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя клещами. — Игнат Михайлович Ветров. Он... очень богат. Вдовец. Сорок пять лет. У него огромный бизнес — сеть отелей, рестораны, недвижимость. Ему нужна жена. Молодая, красивая, из хорошей семьи.

Я молчала. До меня начинало доходить. Медленно, как холодный мёд, но доходило.

— Он согласен помочь, — продолжал папа, не глядя на меня. Глаза его смотрели куда-то в пол. — Покрыть все долги, дать деньги на развитие, спасти бизнес. Спасти нас. Но есть условие.

— Какое? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Глава 12

Вика

— Пап, ты серьёзно? — мой голос дрогнул, сорвался. — Ты предлагаешь меня... меня продать? Как вещь? Как товар?

— Вика! — мама вскинулась. Глаза её вспыхнули, хотя в них всё ещё стояли слёзы. — Как ты разговариваешь с отцом! Он ночей не спит, он...

— А как со мной разговариваете вы?! — я вскочила с дивана. Руки тряслись, в груди всё кипело. — Вы что, с ума сошли? Я вам кто? Дочь или разменная монета? Я не вещь! Я человек!

— Это единственный выход, — папа смотрел на меня устало, с мольбой, и этот взгляд бил сильнее любых криков. — Понимаешь? Единственный. Игнат — хороший человек. Я наводил справки. Он не пьёт, не бьёт женщин, не распускает руки. Он порядочный. Он не обидит. Ты будешь жить в роскоши, ни в чём не знать отказа. Деньги, дома, машины, путешествия — всё, что захочешь. Какая разница, чьи деньги тратить? Свои или мужа?

Я хотела закричать. Хотела убежать, хлопнуть дверью, уехать к подружке, запереться в своей комнате. Хотела сделать хоть что-то, чтобы этот разговор прекратился.

Но я посмотрела на отца — на его осунувшееся лицо, на мешки под глазами, на седину, которой месяц назад не было. Посмотрела на маму — на её красные глаза, на трясущиеся губы, на руки, которые она сжимала в кулаки, чтобы не разреветься. И поняла, что выбора у меня нет.

— Я хочу на него посмотреть, — сказала я тихо. — Хотя бы посмотреть.

Через неделю мы встретились в ресторане. Дорогой, пафосный, с видом на Москву-реку. "Турандот" — с хрусталём, позолотой, официантами во фраках. Я надела лучшее платье — чёрное, короткое, от известного дизайнера, подчёркивающее все достоинства. Сделала идеальный макияж — не вульгарный, а дорогой, незаметный, но чтобы глаз блестел. Нацепила маску уверенной в себе девушки, которая знает себе цену.

Он пришёл ровно в семь. Минута в минуту. Высокий. Подтянутый. Спортивный, чувствуется, что следит за собой. Седина на висках — только красила, придавала солидности. Дорогой костюм — тёмно-серый, идеально сидящий, как влитой. Лицо волевое, с чёткими чертами, умные, тёмно-карие глаза. Спокойная, уверенная улыбка. Он подошёл к столику, наклонился, поцеловал мою руку.

— Вика, — сказал он. Голос низкий, приятный, с лёгкой хрипотцой. — Очень рад познакомиться. Игнат.

— Очень приятно, — я пожала его руку.

Тёплая. Сухая. Уверенная. Рука человека, который не сомневается. Мы говорили часа два. Может, больше.

Обо всём. О жизни, о его бизнесе, о моих увлечениях (я старалась звучать умнее, чем была на самом деле — упомянула, что интересуюсь искусством, читаю книги, занимаюсь благотворительностью). О планах на будущее, о путешествиях, о том, какой он видит семейную жизнь.

Он слушал внимательно. Не перебивал. Задавал умные вопросы — не поверхностные, а такие, после которых понимаешь, что человек действительно слышит тебя. Смотрел в глаза, не раздевал взглядом, не отпускал сальных шуточек. Вёл себя как настоящий джентльмен. Идеальный. И знаете что? Он мне понравился.

По-настоящему. Не как потенциальный спаситель папиного бизнеса, не как кошелёк на ножках, а как мужчина. Красивый, серьёзный, умный, богатый — чем не муж? Какая разница, чьи деньги тратить? В конце концов, в нашем кругу такие браки — обычное дело. Я не первая, не последняя. Многие мои подружки выходили замуж по расчёту и были счастливы. Или делали вид, что счастливы. Какая разница?

— Я согласна, — сказала я папе вечером, вернувшись домой.

Он выдохнул. Так выдыхают, когда снимают с плеч неподъёмную тяжесть. Обнял меня, прижал к себе.

— Спасибо, доча. Ты нас спасла.

Родители скрепили всё договорами. Юристы работали сутками, оформляли бумаги, согласовывали условия, проверяли контракты. Через месяц должно было быть официальное объявление о помолвке. Свадьба — через полгода. Я готовилась стать невестой.

Мы встречались с Игнатом несколько раз. Ужины в дорогих ресторанах, театры — он любил классику, я старалась полюбить. Прогулки по набережной, с охраной на расстоянии. Он дарил цветы — всегда белые розы, мои любимые.

Он был идеален. Внимателен, щедр, корректен. Ни разу не позволил себе лишнего — даже поцеловать не пытался. Только держал за руку, провожая до двери, и смотрел. Один раз, когда провожал меня после ужина, он взял мою руку в свою и сказал.

— Я сделаю тебя счастливой, Вика. Обещаю.

Я смотрела в его глаза — тёмно-карие, умные, глубокие — и почему-то верила.

Глава 13

Вика

Я переехала к нему через месяц после помолвки. "Зачем тебе жить отдельно, — сказал он, обводя рукой гостиную моей квартиры. — У меня места больше. И ты должна привыкать к новому дому".

Новый дом оказался огромным особняком в элитном посёлке. Высокие заборы, камеры по периметру, охрана на въезде. Внутри — мрамор, лепнина, хрусталь, картины, которые стоили больше, чем папин бизнес до того, как всё рухнуло. Прислуга, которая появлялась бесшумно и исчезала так же. И тишина. Гулкая, пустая тишина, которую не заполняли даже шаги.

Я думала, что привыкну. Думала, что это и есть та жизнь, к которой я всегда стремилась. Только дороже, только больше, только выше.

Мы готовились к свадьбе. Игнат нанял организаторов — лучших в городе. Они приезжали с папками, образцами тканей, каталогами цветов. Я выбирала платье, меню, музыку. Улыбалась. Кивала. Делала вид, что мне это интересно. А по ночам он приходил ко мне в спальню.

Сначала я боялась. Он был старше, опытнее, увереннее. Его руки знали, что делать. Его голос — какие слова говорить, чтобы я расслабилась. Он был нежен. Внимателен. Заботлив. Никакой грубости, никакого насилия — только ласка, только тепло, только "тебе хорошо, Вика?". И мне действительно стало казаться, что я выиграла джекпот.

Богатый. Заботливый. Красивый для своих лет. Что ещё нужно женщине? Денег полно, секс приятный, мужчина не поднимает руку, не унижает. Идеально. Я почти убедила себя в этом. Почти поверила.

Всё рухнуло в один вечер. Я спустилась на кухню за водой. Было поздно — часа два ночи. Дом спал, прислуга разошлась по своим комнатам, охранники — по постам. Я шла босиком по холодному мрамору и думала о том, какой завтра привезут образец торта. И тут я услышала крик.

Он доносился откуда-то снизу. Глухой, сдавленный, будто человек кричал через кляп. Мужской голос. Хриплый. Отчаянный. Я замерла посреди коридора.

Крик повторился. А потом резко оборвался — так, будто кто-то захлопнул дверь. Меня трясло. Ноги не слушались, но я пошла на звук к лестнице, которая вела в подвал. Я ни разу там не была — дверь всегда была заперта, и Игнат говорил, что там просто склад. Старые вещи, инструменты, хлам. Я открыла дверь. Она оказалась незапертой.

За ней была лестница — крутая, бетонная, уходящая вниз. Тусклый свет горел внизу, вырывая из темноты серые стены. Я спустилась на несколько ступеней и увидела.

Двое мужчин в чёрном тащили третьего. Он был без сознания — или мёртв, я не знала. Его голова безвольно моталась, руки висели плетьми, ноги волочились по бетонному полу. Они выносили его к чёрному ходу, где стояла машина с работающим двигателем. Я не видела лица. Но видела кровь на его светлой рубашке.

Они уехали. Я стояла на лестнице, вцепившись в перила, и не могла дышать. А потом я поднялась к себе, легла в кровать и смотрела в потолок до тех пор, пока не заскрипела дверь. Игнат зашёл — спокойный, как всегда, в своём дорогом халате. Лёг рядом. Обнял. Поцеловал в плечо.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Я слышала крик, — выдохнула я. — В подвале.

Он замолчал. Его рука, лежавшая на моей талии, напряглась. А потом он сказал тихо, спокойно, таким голосом, будто объяснял ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку.

— Тебе не нужно туда спускаться, Вика.

— Я видела... они выносили человека. Он был в крови.

— Забудь, что ты видела. — Он приподнялся на локте и посмотрел мне в глаза. В темноте его лицо казалось чужим. — Это не твоё дело. И никогда не будет твоим делом. Ты поняла меня?

Я молчала.

— Вика. — Он взял меня за подбородок, сжал чуть сильнее, чем нужно. — Я сказал: не лезь. Это для твоей же безопасности. Ты мне веришь?

Я кивнула.

— Верю, — сказала я.

Он поцеловал меня в лоб и откинулся на подушку. А я лежала рядом и чувствовала, как по спине ползёт холод. Не от сквозняка, а от чего-то другого.

Я решила, что лучше и правда не лезть. Что я ничего не видела. Что мне показалось. Что я слишком много выпила за ужином. Но на следующее утро я наняла детектива.

Это было нетрудно. В моём распоряжении были деньги Игната — на свадебные расходы, на платья, на салоны. Я просто перевела часть с карты на карту частному детективу, которого нашла через подругу.

— Проверь его, — сказала я. — Всё. Бизнес, прошлое, связи. И особенно — что происходит в его доме.

Детектив отзвонился через две недели. Мы встретились в кофейне на другом конце города. Он принёс папку — толстую, пухлую, перетянутую резинкой. Я открыла её, и мир вокруг меня начал рассыпаться.

Фотографии. Отчёты. Выписки. Игнат Михайлович Ветров, сорок пять лет. Владелец сети отелей и ресторанов. Вдовец. Жена умерла пятнадцать лет назад — официально от сердечного приступа, но детектив подчеркнул эту строчку три раза, и я поняла, что он имеет в виду.

Дальше было хуже. Конфликты с партнёрами. Исчезнувшие конкуренты. Два трупа, которые списали на несчастные случаи. И люди, которые "уехали за границу" и больше не появлялись.

— Он не просто бизнесмен, — сказал детектив, помешивая остывший кофе. — У него своя служба безопасности. Свои люди. Они решают вопросы. Иногда слишком жёстко.

— Тот человек в подвале... — начала я.

— Я не могу это доказать, — перебил он. — Но да. Скорее всего, он жив. Если его вывезли, значит, не убили. Просто... наказали.

— Наказали? — переспросила я. Голос дрожал. — За что?

— За то, что перешёл дорогу.

Я закрыла папку. Посидела минуту. Потом спросила.

— Что ещё?

— Что вы имеете в виду?

— Ещё что-то есть. Я вижу по вашему лицу.

Он помолчал. Потом достал из кармана конверт и положил передо мной.

— Он не святой, Виктория Андреевна. Он встречается с другими женщинами. Несколько раз в неделю. Всегда в разных местах. Всегда с разными.

Я открыла конверт. Фотографии были чёткими, как будто сняты профессиональным фотографом. Игнат в ресторане. Игнат в баре. Игнат в машине. И рядом с ним — девушки. Молодые. Красивые. Такие же, как я. Блондинки. С зелёными глазами. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и горькое. Он искал не меня. Он искал типаж. И я просто подошла под картинку.

Глава 14

Мы поехали загород. Игнат сказал, что это важно. Очень важно. Он не объяснял — он ставил перед фактом. С утра в моей комнате появилась горничная с коробкой, перевязанной шёлковой лентой. В коробке было платье — длинное, цвета слоновой кости, из тяжёлого шёлка, который струился по телу, как вода. Рядом — туфли на невероятных шпильках и клатч, стоивший, наверное, как зарплата его охранника за месяц.

— Оденете это, Виктория Андреевна, — сказала горничная. — Игнат Михайлович велели передать, что ждут вас внизу через час.

Я оделась. Посмотрела на себя в зеркало. Красивая кукла в красивой коробке. Уложенные волосы, идеальный макияж, улыбка.

В машине Игнат сидел рядом, поправлял манжеты, смотрел в телефон. Даже не взглянул на меня — просто сказал.

— Ты должна произвести впечатление. Там будут нужные люди. Партнёры. Друзья. Те, кто решает, как долго я ещё буду на плаву. И как долго твой отец — тоже.

Голос у него был спокойный, деловой. Как будто он обсуждал поставки или контракты. А не мою жизнь.

— Я поняла, — кивнула я, глядя в окно.

Он повернулся ко мне. Посмотрел холодно — так, что по коже пробежали мурашки.

— Ты ничего не поняла, Вика. — Он говорил медленно, чеканя каждое слово. — Ты будешь улыбаться. Будешь молчать, когда нужно. Будешь говорить, когда я попрошу. Ты — моя невеста. Красивая, ухоженная, воспитанная. Никаких глупостей. Никаких сцен. Ты поняла меня?

— Поняла.

— Повтори.

— Я поняла, Игнат.

Он кивнул, отвернулся и снова уставился в телефон. А я смотрела в окно. За стеклом проплывали сосны, берёзы, асфальт сменялся гравием, гравий — идеально ровной дорогой, выложенной брусчаткой. Дорогой к чужому дому.

Особняк был огромным. Не как у Игната — больше. Величественнее. Старинная усадьба, которую переделали под современный приём, но оставили дух старой России. Колонны, лепнина, высокие окна с витражами. Парк с фонтанами, подстриженными кустами и аллеями, уходящими в темноту. Машины на парковке — одна дороже другой. Чёрные, серые, белые — все идеально чистые, будто только что с конвейера.

Мы вошли под руку. Я чувствовала, как мои пальцы дрожат на его предплечье, но держалась прямо. Улыбалась. Гладиатор на арене, только вместо меча — клатч, вместо доспехов — шёлк.

В холле нас встретил дворецкий — пожилой, седой, во фраке. Он поклонился Игнату с таким почтением, будто перед ним стоял король.

— Игнат Михайлович, гости уже собрались. Прошу за мной.

Он повёл нас через анфиладу комнат. Гостиная, бильярдная, малая столовая, большая гостиная. Везде — люди. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, украшениях, с идеальными причёсками и пустыми глазами. Игнат вёл меня от группы к группе, как дрессированную собачку.

— Это моя невеста, Виктория.

— Очень приятно, Виктория.

— Какая прелесть, Игнат Михайлович, вы счастливчик.

— Вы просто созданы друг для друга.

Я улыбалась. Жала руки — тёплые, холодные, влажные, сухие. Кивала. Отвечала на вопросы о свадьбе, о планах, о том, как мы познакомились. Врала легко, как дышала. "Да, это была любовь с первого взгляда". "Да, мы очень счастливы". "Да, я так жду этот день". Каждое "да" оставляло во рту привкус металла.

Игнат был идеален. Вежлив, обходителен, с каждым находил общий язык. С мужчинами говорил о бизнесе — акции, инвестиции, слияния, поглощения. Женщинам делал комплименты — "вы сегодня прекрасны", "это платье создано для вас", "ваш муж — счастливчик". Шутил, смеялся, хлопал по плечу старых знакомых. Хозяин вечера. Центр притяжения. Человек, который знает, как надо.

Я почти гордилась им. Почти забыла, кого на самом деле выбрала. Почти поверила, что он — тот самый. Богатый, успешный, харизматичный. Что я не ошиблась.

Официанты скользили между гостями с подносами, полными бокалов. Шампанское в высоких фужерах, белое вино в бокалах поуже, красное — в широких, чтобы дышало. Канапе с икрой, устрицы на льду, миниатюрные тарталетки с чем-то невероятно вкусным и невероятно дорогим.

Мы сидели за столиком в окружении каких-то важных людей. Игнат рассказывал историю — про какого-то общего знакомого, который вложил деньги в сомнительный проект и прогорел. Все смеялись. Я пила шампанское — уже третье или четвёртое, я сбилась со счёта — и улыбалась, стараясь не смотреть на часы.

Игнат положил руку мне на колено. Сжал. Я выпрямилась. Улыбнулась шире.

Молодой официант — парень лет двадцати, с рыжеватыми волосами, которые выбивались из-под форменной шапочки, с веснушками на бледном лице и испуганными, как у загнанного зверька, глазами — подошёл к нашему столику с подносом. Он переставлял бокалы, освобождая место для нового. Его руки дрожали. Я заметила это — мелкую, едва уловимую дрожь — но не придала значения.

А потом его рука дрогнула. Бокал с красным вином опрокинулся. Медленно, как в замедленной съёмке. Сначала он качнулся, потом упал набок, и тёмно-рубиновая жидкость хлынула через край. Прямо на Игната.

Тёмно-бордовая лужа расползалась по его белоснежной рубашке. Вино капало на дорогую скатерть, оставляя бордовые звёзды, на серебряные приборы, на моё платье — несколько капель попали на подол, но я даже не заметила. Я смотрела на официанта.

Он побелел. Лицо его стало серым, как пепел. Веснушки выделялись на этом пепельно-сером фоне, как ожоги. Губы тряслись. Руки тряслись так, что поднос задребезжал.

— Простите, — залепетал он. Голос его был высоким, срывающимся, почти детским. — Простите, ради бога, я нечаянно, я сейчас, я...

Он поставил поднос на соседний столик — криво, бокалы зазвенели, один чуть не упал — и схватил салфетку. Пытался вытирать Игната, прижимал салфетку к рубашке, к пиджаку, только размазывая вино.

— Я всё уберу, я сейчас, я мигом, простите, пожалуйста, простите...

Игнат молчал. Он не двигался. Не отстранялся. Не говорил ни слова. Он просто смотрел на официанта. И в этом взгляде не было ничего человеческого. Ни гнева, ни раздражения, ни даже презрения. Только холод. Пустой, бездонный холод, как в космосе. Я оглянулась по сторонам.

Глава 15

— Уведите, — махнул рукой Игнат. Брезгливо, как будто отгонял муху.

Официанта вывели в сад. Я встала. Сама не заметила, как. Ноги подняли меня раньше, чем голова приняла решение. Хотела пойти за ним — к двери, в сад, к этому мальчишке с веснушками, которого сейчас разорвут собаки. Но Игнат схватил меня за запястье. Не больно — но крепко. Пальцы сжались вокруг руки, как стальные клещи.

— Сиди, — сказал тихо. — Не позорь меня.

— Игнат...

— Сиди, я сказал.

Он толкнул меня обратно на стул. Я села. Руки тряслись. В горле стоял ком.

Музыка заиграла снова. Гости заговорили, засмеялись, будто ничего не случилось. Кто-то подошёл к Игнату, похлопал по плечу, сказал что-то шутливое про "ну, бывает, с кем не случается". Игнат засмеялся — легко, непринуждённо, как будто пятно на рубашке — единственная проблема этого вечера.

А в саду залаяли собаки. Я не видела, что там происходит. Окна выходили на другую сторону. Но я слышала. Лай — сначала радостный, возбуждённый, как у собак, которые почуяли добычу. Потом злой, агрессивный, с рычанием. Потом крик. Короткий, сдавленный, полный ужаса — и снова лай, и снова крик, и топот ног по гравию.

Друзья Игната стояли у окна в дальней комнате. Я видела их через арку — человек пять, в дорогих костюмах, с бокалами в руках. Они смотрели в сад и смеялись. Не усмехались — смеялись. От души. Как будто смотрели комедию.

Они видели, как бежит официант. Как за ним гонятся три огромные овчарки. Как он падает, встаёт, бежит дальше. Как собаки настигают его, хватают за ноги, за руки, за одежду. Как он кричит. Им было весело. Они были рады.

Я смотрела на них и не узнавала людей. На их лицах было то же выражение, что у Игната — холодное, жестокое, сытое удовольствие. Удовольствие от власти. От того, что можно сделать с человеком всё, что захочешь, и никто тебе ничего не скажет. Я встала снова.

— Останови это, — сказала я тихо.

Игнат не расслышал. Или сделал вид.

— Останови это, — повторила я громче. Так, что соседний столик обернулся.

Он повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, но в глазах горело что-то опасное. Что-то, отчего мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Хочешь побегать, дорогая? — спросил он. Усмехнулся. — Могу организовать. Собаки уже разогрелись.

— Игнат, останови это, — сказала я в третий раз. Голос дрожал, срывался, но я старалась говорить твёрдо. — Пожалуйста. Он же ребёнок почти. Он не специально.

Он смотрел на меня секунду. Две. Три. Вечность. Потом медленно поднял руку. Жест — как у дирижёра, останавливающего оркестр.

— Довольно, — сказал громко.

Лай стих. Крики стихли. Игнат повернулся к гостям, улыбнулся, развёл руками.

— Я думаю, этого парню хватит, теперь он будет аккуратнее.

Гости засмеялись. Зааплодировали. Кто-то крикнул "браво, Игнат Михайлович", кто-то — "как всегда на высоте". Женщины улыбались, мужчины поднимали бокалы.

Я сидела и смотрела в одну точку.

Мы поднялись наверх. Игнат шёл впереди, я — за ним. В лифте он не смотрел на меня. В коридоре — тоже. Только когда дверь за нами закрылась, он повернулся. И я увидела, что спокойствие ушло. Маска вежливого, обходительного жениха слетела. Осталась только злость. Тяжёлая, чёрная, как нефть. Она текла из него, заполняла комнату, и дышать становилось трудно.

— Никогда, — сказал он тихо. — Никогда больше так не делай.

— Я только попросила...

— Ты меня остановила. — Он шагнул ко мне. — При людях. Ты показала всем, что у меня есть совесть. Что я могу передумать. Что я слабый.

— Ты не слабый, — прошептала я, пятясь назад. Спиной упёрлась в стену. Дальше некуда.

— Конечно, не слабый. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Но они теперь будут думать иначе. А я не могу этого допустить. Ты понимаешь? Не могу. Имидж — всё. Если они подумают, что мной можно управлять через бабу — мне конец.

— Игнат, я не хотела...

— Не смей меня останавливать. — Он прорычал это — низко, с хрипотцой. — Поняла? Никогда! Нигде! Ни при каких обстоятельствах. Мои решения не обсуждаются. Ты — моя невеста. Не моя мать. Не моя совесть. Ты — украшение. А украшения молчат.

Он ударил меня в первый раз. Короткий, резкий удар в бок. Я не упала — только пошатнулась, рукой схватилась за спинку стула. В глазах потемнело, но я удержалась.

Он бил так, чтобы не было синяков. Умный. Опытный. По корпусу — по рёбрам, по животу, по спине. Тяжёлыми, расчётливыми ударами. Не в лицо — он был не дурак. Не туда, где увидят на примерке платья. Не туда, где останутся следы. Я не кричала.

Я научилась не кричать ещё в детстве, когда папа впервые повысил голос на маму. Крики не помогают. Крики делают только хуже. Они злят. Они дают повод бить сильнее.

Я стояла, сжав зубы, вцепившись в спинку стула, и терпела. Считала удары. Один. Два. Три. Пять. Десять.

Он остановился так же внезапно, как начал. Выпрямился. Отряхнул рукава рубашки. Посмотрел на меня сверху вниз — как на грязь под ногами.

— Умница, — сказал он. — Ни звука. Так и дальше держи. Может, выживешь.

Он повернулся и вышел. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Я осталась одна.

Стояла посреди номера, прижимая руки к животу, и чувствовала, как под рёбрами разрастается тупая, ноющая боль. Дышать было трудно. Каждый вдох отдавался где-то глубоко внутри. Я смотрела на закрытую дверь и не могла поверить, что это происходит со мной.

Он ударил меня. Мой жених. Человек, который обещал заботу. Который целовал меня на ночь. Который говорил "я сделаю тебя счастливой".

Но я помнила, что будет, если я уйду. Папин бизнес. Долги. Дом. Всё, что они строили годами — рухнет. Папа не простит. Мама не простит. Игнат не простит.

Я села на край кровати. Посмотрела в окно. Там, внизу, всё так же горели огни — жёлтые, тёплые, уютные. Играла музыка — доносились приглушённые аккорды. Люди смеялись — я слышала их смех, далёкий и беззаботный.