Пятьдесят три зимы

Пролог

Прошлой ночью я посадила тебя в землю. Не целиком, конечно. Только пепел. Ты бы оценил симметрию: твой углерод станет корой березы, ее листьями. Наука и поэзия в одном флаконе. Как мы с тобой. А я оценила символизм: под ней прошло наше последнее свидание.

И эти строки я пишу сидя на ней же..

Сегодня холодно. Люди внизу уже спят, им завтра на работу, к девяти, к кофе, к мелким заботам, которые я наблюдаю здесь десять лет и все еще нахожу милыми. Они думают, я сбежала с твоим наследством. Эскортница, которая охмурила старого профессора, отравила его мышьяком и теперь сбежала на яхту к симпатичному, обязательно накаченному миллионеру. Это смешно. Я не обижаюсь. Такое было часто: в других веках, в других городах, с другими лицами. Людям нужно объяснение. Пусть решают. За две тысячи моих лет люди чего только не решили.

Две тысячи. Для феникса это как если бы человек только научился ходить и уже строил планы на пенсию. Старшие прощают мне любовь, знаешь. Снисходительно так улыбаются, мол, маленькая ещё, перебесится. У неё впереди сорок тысяч лет, одумается.

Сорок тысяч, Элайджа.

Ты можешь это представить? Я нет. Я видела старейших. Видела, какими они становятся. Угли вместо глаз. Пепел там, где было сердце. Они помнят всё, но ничего уже не чувствуют. Память у фениксов отличная, вот в чём беда. Мы ничего не забываем. Просто перестаём хотеть помнить.

Я боюсь стать такой. Стану, конечно. Это как гравитация - не отменишь. Но пока я ещё помню, каково это - злиться на тебя. Боже, как мы ругались. Я сейчас перебираю в голове эти пятнадцать лет, когда мы даже не разговаривали, и знаешь что? Я скучаю даже по этому. Но особенно по тем временам, когда мы были вместе, по тому, как ты захлопывал дверь лаборатории так, что пробирки на полках звенели. По тому, как люди вызывали полицию, думая, что мы убьем друг друга. По тому, как били посуду, окна… Друг друга – никогда… Спасибо.

Мы оба умели гореть. Ты - своей наукой, а я своей природой, природой чертового факела на ножках. Иногда это пламя друг друга грело, иногда сжигало дотла. И знаешь, что мне нравилось больше всего? Что тебе это тоже нравилось. Что, даже швыряя в меня очередную обвинительную тираду, ты в глубине этих своих разноцветных глаз улыбался.

Я любовалась тобой, Элайджа. Часто молча, часто издалека, часто когда ты думал, что я сплю. Ты отдал мне не всю жизнь - не надо пафоса, мы оба терпеть не можем пафос, - ты отдал мне лучшую её часть. Самую большую. Ту, в которой ещё мог выбирать.

Ты не последний. Я не вру ни себе, ни тебе. Я не могу обещать, что не полюблю снова. Это было бы ложью, а между нами лжи не было, даже когда мы врали друг другу в глаза.

Я уезжаю завтра. Десять лет в этом городе – это предел. Люди начинают замечать, что я не старею. Еще пара месяцев, и они придут не с цветами, а с вилами. Так что завтра я сяду в автобус и уеду туда, где никто не знает ни тебя, ни меня.

Я запишу все.

Нашу встречу, когда ты хотел меня поймать, а я хотела посмотреть, как работают твои ловушки. Годы, когда мы узнавали друг друга, а я любовалась пламенем в твоем сердце. Пятнадцать лет молчания, когда мы жили в одном лесу и делали вид, что друг друга не существует. Наши последние годы, когда ты уже не бегал по лесам, а сидел в кресле и слушал, как я рассказываю тебе про весну.

Я не знаю, для кого это. Для себя? Наверное. Чтобы не забыть. Для тебя? Ты не прочтешь. Для вечности? Вечность видела и не такое. Для смешных археологов, которые через тысячу лет найдут эту бумагу, которую я где-нибудь забуду, и будут ломать головы, что за сумасшедшая баба писала любовный роман? Не важно.

Пусть.

Это будет наша история. Моя и твоя. Пятьдесят три зимы, в которые ты был моим теплом.

Не хочу прощаться с тобой.

Я еще не умею прощаться. Две тысячи лет, а не умею.

Научусь. Когда-нибудь.