Пятый Лепесток

Первая интермедия

Из личного дневника Георгия Асанаева.

В некотором смысле работа следователя связана не только с дедукцией и логикой, но и с львиной долей интуиции, как бы странно это не звучало. Казалось бы, судебно-медицинская экспертиза — сухие факты и только, но то, что начинается потом — догадки, идеи, предположения — уже отдаёт мистикой. В расследованиях некоторых дел важно опираться на собственные ощущения, которые, в конечном итоге, могут дать пищу для размышлений и навести на верную мысль.

За тридцать лет работы в следственном комитете я повидал множество тупиковых дел, которые раскрывались благодаря случайности. Впоследствии все, кто были причастны к расследованию, не могли объяснить, почему они обратили внимание на те незначительные мелочи, которые оказались неоспоримыми доказательствами виновности преступников. Было в моей практике дело, раскрытое с помощью плодового дерева и бутылочки от антибиотиков. Мы потом попытались понять, как вообще получилось связать одно с другим и сошлись на мысли, что вмешалось провидение, не иначе.

Следователями становятся люди с особенным складом ума. В детстве я зачитывался книгами Артура Конан Дойля, Эдгара По, моими кумирами были Эркюль Пуаро и Шерлок Холмс, и, конечно, я отчаянно желал стать гениальным сыщиком в будущем. Реалии, как мы знаем, отличаются от детских фантазий, и весь романтизм профессии потерялся в ту минуту, когда я впервые увидел человеческий труп. Ничего прекрасного в гниющих останках нет.

Разные следователи реагируют на мертвые человеческие тела по-разному. Работа есть работа, некоторые с холодной отстранённостью делают первичный осмотр, другие же привыкают очень долго и в первое время сожалеют, что пришли в систему. Один мой знакомый рассказывал как-то, что с самого начала его карьеры он воспринимал человеческие тела как манекены, чем, по сути, они и являются. Просто футляр, внутри которого все разложено так, как принято. И всё так бы и оставалось, если бы однажды он не выехал на место преступления и не обнаружил там убитого ребёнка. Три ночи без сна и несчетные пачки выкуренных сигарет — вот чем обернулось для хладнокровного следователя то дело. Среди следователей вредные привычки — не редкость, это правда.

По моему мнению, не столь страшны умерщвленные тела, как то, что связано с ними. В самой смерти нет ничего страшного, это естественный процесс, страшен мотив, страшен способ, страшен мозг того существа, кто совершил убийство.

В крупных городах преступления — обычные будни следователя. По-настоящему страшно становится в маленьких деревнях и городках, когда понимаешь, что все люди так или иначе знакомы, но кто-то из них — чудовище. В таких населенных пунктах редко случается нечто экстраординарное. Всё больше бытовые стычки, пьяные драки и дебоши, мелкие кражи: особо и красть-то нечего.

Когда в девяностых годах я приехал в один такой небольшой городок с населением всего тридцать тысяч человек, я уже устал от громких, запутанных дел, о которых мечтал в детстве. И десять лет действительно не происходило ничего значимого, пока в моём кабинете не раздался звонок.

Не знаю, что в том телефонном звонке было особенного, только интуиция живо подсказала мне, что степенная жизнь провинциального следователя закончена.

— Следователь Асанаев слушает.

— Старший оперуполномоченный Власенко. Убийство с особой жестокостью, посадка возле электрической подстанции, улица Дорожная.

— Кто?

— Девочка тринадцати лет.

Взгляд метнулся к часам. Минутная стрелка одно деление не доползла до конца рабочего дня. Я вздохнул, сказал в трубку, что выезжаю, поднялся на ноги, выключил вентилятор, который работал весь день. Май выдался в этом году аномально жарким. Убийство с особой жестокостью, девочка тринадцати лет. Когда в последний раз такое случалось здесь? Могу поспорить, дела с такой формулировкой не появлялись лет двадцать. Что ж, тогда я еще не знал, что это только верхушка айсберга.

Газета «М-Медиа». Передовица. 16 июля 2002 г.

«Касательно четырёх зверских убийств учеников школы номер четыре следственный комитет не даёт никаких комментариев. За неимением улик обвинение до сих пор никому не предъявлено. Учитывая оккультные письмена, окружающие тела, выражение ужаса на лицах несчастных и особенно жестокую расправу, имеет место предположение о ритуальных убийствах, однако, так ли это, остается загадкой.

«Жуткие рисунки в руках у жертв и свечи в изголовье импровизированных пьедесталов — еще не повод утверждать, что преступник является членом какой-то оккультной группировки. — Поясняет старший следователь Г. Асанаев, — возможно, это психически больной человек, насмотревшийся ужастиков. Не смотря на сходство убийств с ритуальными жертвоприношениями, этого мало для того, чтобы поднимать всеобщую панику по поводу разгула сатанизма».

Следствию, конечно, виднее, но, как говорится, маятник уже запущен. Матери отказываются отпускать своих детей в школу, объявлен комендантский час, драка с представителем готической субкультуры на автовокзале закончилась больницей для молодого человека двадцати лет, и, по нашему мнению, недалеко до всеобщей истерии. Но следственный комитет с абсурдной маниакальностью твердит, что расследование ведется тщательно, и преступник будет пойман в кратчайшие сроки. Сколько еще нужно жертв, чтобы власти признали, наконец, что в городе творится нечто из ряда вон?».

Комментарии профессора лингвистики и древних языков Московского Государственного Университета Александра Заноренского:

Глава первая. Листья в ледяных гробах

Черная девятка выезжала за город по длинному шоссе. Дома за окном кончились, и на смену им пришел унылый, сырой зимний пейзаж. Замелькали голые деревья, высаженные вдоль дороги, за ними простиралась равнина с черными проталинами в снегу.

— Нам совсем недалеко ехать, через два часа будем на месте.

Майя отлепила взгляд от окна и посмотрела на водительское сидение. Брат её отца был для неё незнакомцем, до недавнего времени она даже не догадывалась о его существовании. Мама никогда не рассказывала ей об отце, и уж тем более — о его брате. Девочка подозревала, что её отец был капитаном очень дальнего плавания. Такого дальнего, что в её жизни от него осталось только отчество — Дмитриевна. Где он плавал — оставалось загадкой: их город был далеко от моря.

Она медленно наклонила голову к правому плечу и чуть сощурилась. Так было легче рассмотреть дядю. Бесцветные волосы, некогда золотые, как у неё, но с ранней сединой, неряшливо спадающие на плечи, грубый профиль, будто его высекли из камня, высокие скулы, кожа вся в рытвинах, как после оспы. Его худощавые, жилистые руки лежали на руле, и Майя заметила на безымянном пальце кольцо. Значит, у него есть семья. Надо же, количество новообретенных родственников растет с каждым часом.

В зеркале заднего вида мелькнули голубые глаза.

— Есть хочешь?

— Нет.

Глаза ей не поверили, но спрашивать он больше не стал.

Майя снова уставилась в окно. Серое небо, не меняющееся уже несколько недель, нависало над грязным полем. Куда-то в сторону уходила раскисшая, уродливая проселочная дорога. Майя попыталась разглядеть, ведет ли она к какой-нибудь деревне, но дальше, чем на несколько метров, мир распадался на множество неясных пятен. А стоило прищуриться чуть сильнее, сразу начинала болеть голова.

Она бросила попытки и прислонилась к спинке сидения. На её коленях лежала раскрытая толстая тетрадь. Из неё торчали уголки разноцветных закладок, засушенные листья и кусочки ткани. Майя достала из рюкзака ручку и написала на чистой странице: «Листья в ледяных гробах», подумала секунду и прибавила: «Спят, чтобы стать чем-то большим».

— Тебе у нас понравится, — грубый голос дяди показался слишком громким, и Майя вздрогнула, — природа у нас совсем не та, что в городе. Мы как раз на окраине живем, через луг и сразу лес. Но не бойся, в нем не заблудишься. Он со всех сторон окружен домами.

Наверное, он нервничал, не знал, о чем с ней говорить. Как и все эти люди, окружавшие её в последнее время. Майя промычала в ответ нечто, обозначавшее не слишком живой интерес, и глаза снова пропали из зеркала.

Она посмотрела на строчку, что написала в тетради. Мысль уже улизнула. За окном снова мелькали деревья.

Майя прислонилась лбом к холодному стеклу, чувствуя вибрирование машины у себя в голове, и опустила взгляд вниз. Темная дорога неслась под колеса сплошным потоком, а справа вилась желтая лента ограничивающей полосы. Глаза у девочки слипались.

Должно быть, всё дело в той таблетке, что ей перед поездкой дала медсестра в приюте. В последнее время она принимала их намного реже, но сейчас её уже затягивало в удушливый, вязкий сон, которому невозможно было сопротивляться.

…Солнечный день рвался в окна зданий, магазинов, жилых домов и прочих строений. Окна эти были по осенней привычке наглухо закрыты, однако это не мешало солнцу бесцеремонно ломиться внутрь. На фоне непрекращающихся дождей, которые зарядили с начала сентября, этот день казался подарком судьбы.

Майя шла по мокрой аллее парка и видела в отражениях луж множество сияющих бликов. Воздух, пропитанный влажностью и ярким земляным запахом, двигался вокруг неё большими массами, и девочке казалось, что пространство дышит, словно огромное невидимое живое существо. Ветер возил по асфальту желтые глянцевые листья, бросал их вдребезги под ноги, трепал высокие деревья, играючи носился взад-вперед по аллейке, словно радостный пёс. Маленький парк, со всех сторон подпираемый базаром, утопал в буйстве осенних красок.

— После сеанса зайдём в кафе?

Майя повернула голову. Мама надела своё старое алое пальто. На фоне серо-черных прохожих её тонкая фигура выделялась ярким всполохом. Светлые волосы спадали на плечи. Майя помнила времена, когда они были гуще и красивее, когда её лицо не было таким усталым, когда она чаще улыбалась, но сейчас ей не хотелось думать об этом. Впервые за тысячу лет они выбрались из дома вдвоём, вокруг чудесный день, и мама такая красивая среди мокрого, запущенного парка. Скорее всего, это последняя их прогулка до новогодних выходных, когда можно будет рассчитывать на полное внимание матери.

— Может быть, просто погуляем? — спросила Майя. На голове у неё красовался зеленый берет, над которым вечно смеялись одноклассники.

«Так это только от того, что у них такого нет, — с улыбкой говорила мама». Майя не расстраивалась особо. Все насмешки отлетали от неё как от стенки горох, потому что ей было попросту начхать, что думают о её зеленом берете глупые курицы вроде Настьки Люляковой и Оли Улушевой. И ту, и другую она терпеть не могла, старалась вообще не слушать, что болтают их рты, живущие, как правило, отдельно от мозга.

Светлое мамино лицо обернулось к ней, девочка увидела это боковым зрением. Ветер-озорник мягко толкнул их, и мама улыбнулась.

Глава вторая. Троллье царство

Следующий день начался с переполоха.

В коридоре Майя столкнулась несколько раз с домочадцами. Одной ванной было явно недостаточно для такой большой семьи. Руслан вопил, что, если Саша сейчас же не выйдет, случится конфуз. Саша огрызалась в ответ, что не может пойти в школу с такими волосами.

Майя покорно ждала своей очереди с полотенцем и зубной щеткой в руках и уныло размышляла, что придется опоздать в первый же день. Она представила, как будет входить в класс после звонка на глазах у всех, и у неё задрожали коленки.

— Саша! Выходи, я уже не могу терпеть!

Дверь ванной открылась. Старшая сестра выплыла из клубов пара и удушающего аромата духов.

Майя, воспользовавшись моментом, юркнула в приоткрывшуюся щель.

— Прости! — крикнула она Руслану, — я очень быстро!

Наскоро умывшись, она пригладила волосы, на рекордной скорости почистила зубы и выскочила из ванной.

— Наконец-то! — Руслан хлопнул дверью и издал приглушенный стон облегчения.

На кухне её встретила Валя. В детском стульчике сидел перемазанный кашей Витя, за обеденным столом с красками и альбомом расположилась Арина.

— Майя! Смотри, я нарисовала, — похвасталась она, предъявив на альбомном листе коричневую мазню, — это наш лес!

— Красиво, — соврала девочка, пытаясь понять, где у рисунка верх, а где низ.

— Ужасно, — констатировал Руслан, заглянувший через плечо, — где идея, композиция, перспектива?

— Да ну тебя! Я не тебя спрашивала! — надулась Арина и плюхнулась обратно на стул.

— Доча, я просила убрать краски десять минут назад, — рассеянно проговорила Валя. — Бутерброд, какао. Ешь. — Тетя поставила перед Майей тарелку, — хорошо спала, детка?

Майя никогда не завтракала с утра, но не смогла найти слов, чтобы отказаться. Она кивнула в ответ на вопрос, вяло пожевала бутерброд, выпила полстакана какао, поблагодарила и стала одеваться.

Волнение съедало её изнутри. Она несколько раз посмотрела на себя в зеркало, не допустила ли какую оплошность во внешнем виде? Зеркало отразило её бледное лицо и испуганные глаза.

— Дети покажут тебе дорогу в школу, — заверила Валя, подойдя со спины. — Пойдешь сразу в кабинет директора или завуча, скажешь, кто ты, и тебя проводят в класс. Поняла?

— Да.

Майя увидела доброе теткино лицо в зеркале. Теплые руки зачем-то поправили её волосы, воротник водолазки и шапку.

— Дорога тут одна, не заблудишься, — сказала она, — через лес прямо — и упрешься в школу. Никуда не сворачивай.

Майя кивнула, надела рюкзак, вытащила из-за шиворота пуховика длинную светлую косу и отправила её в капюшон. Часы над её головой показывали семь тридцать.

Тетя проследила её взгляд.

— Саша! — рявкнула она, — сколько можно собираться? Из-за тебя Майя опоздает в школу!

— Да ничего, — помотала головой Майя, — я найду дорогу, тут же недалеко?

— Совсем недалеко, пятнадцать минут.

Кивнув, девочка поспешно вышла на улицу. Февральское мрачное утро обдало её сырым воздухом. Мокрый снег хрустел и чавкал под ногами, кое-где попадались островки потрескавшихся тающих луж. Эйнштейн, скучавший в будке возле ограды, высунул нос и несколько раз радостно тявкнул, однако на мокрый снег вылезать не захотел.

Майя сунула ему половину недоеденного бутерброда.

Она вышла за калитку, огляделась, без труда отыскала нужную тропинку, протоптанную в снегу, и направилась навстречу кошмару.

Дом дяди находился прямо возле леса, у подножия холма. Окна кухни смотрели в унылый сиротливый подлесок. Не успела Майя подняться на небольшой холмик, как услышала скрипучие шаги за спиной.

— Привет!

«О, нет. Только не он», — пронеслось в голове.

Её догонял Артём, наскоро застегивающий куртку. Рюкзак его был раскрыт и болтался на локте.

— Пойдем в школу вместе? Тут легко заблудиться.

Майя с сомнением оглядела единственную тропу, ведущую в лес, но Артём пояснил:

— Отсюда в центр ведут несколько троп, ты увидишь дальше развилки. Идем, я покажу дорогу.

Майе ничего не оставалось. Он застегнул рюкзак, закинул его на плечо и пошел вперед.

— Городок огибает лес, как подкова, — тараторил Артём, то и дело поворачиваясь к ней, — тут куда не пойди, все равно выйдешь к домам и улицам, но лес достаточно большой, и, если не знать дороги, можно заплутать на несколько часов. Летом тут круто, мы с пацанами излазили каждую кочку. Я тебе покажу, как ориентироваться…

Майя смотрела в лохматый затылок Артёма и старалась не отставать. Он был на полголовы выше неё, достаточно высоким для мальчишек своего возраста.

— Сколько тебе лет? — спросила она, прервав словесный поток.

— В мае будет тринадцать. А тебе?

— Мне тринадцать в августе. У вас большая школа?

Глава третья. Рыцари не круглого стола

Похолодало. Февраль, наконец, развернулся в полную мощь и задул метелями. Всю неделю, что Майя прожила в доме дяди и тети, был мороз, и тропа, ведущая в школу, покрылась льдом. Ходить по ней стало невыносимо, но другого выхода не было. Дядя уехал на заработки в город, тетя ловко справлялась с домашними делами, руководила порядком в доме, воспитывала детей. Майя почти все время проводила в своей комнате за письменным столом. Выходила лишь в школу и помочь по дому.

Ей нравилось помогать тёте по хозяйству, вместе они лепили вареники и пельмени, пекли сладкие ватрушки. Монотонная ручная работа успокаивала и отвлекала. Сначала девочка думала, что дети будут ревновать свою мать к ней, но потом поняла, что те только рады отлынивать от домашних дел. Тетя всегда была улыбчива и добра, но ненавязчива. Майя поняла, что за крошки в комнате её никто ругать не собирается, и таскала вкусности с чашками чая к себе. Они с мамой любили пить чай на ночь, и ей хотелось сохранить этот своеобразный ритуал.

Отношения со старшей сестрой она могла охарактеризовать словом «никак». Они не разговаривали, друг на друга не реагировали. Саша предпочитала её не замечать, и Майя была весьма довольна.

Зато Руслан вознамерился научить её рисовать и постоянно приставал с альбомом и красками. Арина и Витя висели на локтях, умоляя поиграть. Майя первое время отказывалась, но потом стала находить занятия с младшими забавными.

В школе её дразнили. Прозвище «Свинка» привязалось мгновенно, и теперь её так называли все, кому не лень, но Майю это не особо тревожило. Кто в своём уме будет волноваться из-за мнения глупых незнакомцев?

Она отлично поспевала по русскому языку и литературе, точные науки давались ей сложнее, но она не переживала. Иногда Майя ничего вообще не чувствовала, словно её душа страдала от амнезии и позабыла все эмоции. Но так было даже удобнее.

Ещё классная руководительница настойчиво посылала её к школьному психологу. Чтобы она поскорее отстала, Майя сходила несколько раз. Психолога звали Галина Ивановна, она была тучной, немолодой особой, с длинными, жидкими волосами и нервными руками. Своими тонкими пальцами она постоянно теребила листок бумаги, платок, шариковую ручку, край стола, юбку, обивку стула… Это раздражало неимоверно.

Про неё Майя знала, что раньше она преподавала в школе английский язык, но потом по какой-то причине ушла в психологию. Галина Ивановна ласково проводила её в мягкое кресло, неестественно улыбнулась и предложила нарисовать рисунок. Майя вздохнула. В последние полгода она нарисовала столько рисунков для приютского психолога, что ими можно было обклеить весь дядин дом.

Майя вяло накарябала нечто невразумительное и пёстрое в духе Руслана, Галина Ивановна внимательно рассмотрела её галиматью, задала несколько дежурных вопросов. Девочка всё это уже проходила. Ей не хотелось снова кому-то рассказывать о своём детстве с момента собственного рождения, поэтому она просто сидела молча. Через несколько молчаливых «занятий» Галина Ивановна сдалась и попросила девочку прийти, когда она будет готова разговаривать. Майя больше не вернулась в её кабинет.

Надоедливый сосед отстал. Даже если они выходили в школу одновременно, он шел позади на приличном расстоянии и с ней не заговаривал. Девочка старалась как можно быстрее собраться с утра и почти бегом миновать открытую местность перед лесом, чтобы не встречаться с ним. Когда он шел позади, она чувствовала себя неловко.

Майя часто видела Артёма в окружении друзей на переменах в школе, тех мальчишек, которых он ей представил. Они постоянно что-то горячо обсуждали, играли в фишки, или карты, смеялись. Она проводила свободное школьное время наедине со своими мыслями и тетрадью, которая пополнилась несколькими страницами текста. За ней быстро закрепилась дурная слава нелюдимой задаваки, и, в некотором смысле, девочка понимала, что так оно и есть, однако ни с кем знакомиться у неё желания не возникало.

В начале второй недели своего пребывания в городке Майя вышла на улицу во время большой перемены и заметила, что её любимая скамейка, находившаяся в отдалении от всех, занята. Она повела взглядом по двору и увидела, что свободным оставалось лишь одно место — рядом с Артёмом и его шумными друзьями.

По двору носилась малышня, словно им пятки поджарили, возле будки с трансформатором на большой скамейке кучей валялись старшеклассники. Особо привилегированные девчонки сидели на коленях у парней и весьма гордились этим. Майя отвернулась. У неё начиналась ежедневная мигрень, и ей хотелось тишины, но обратно в класс идти было нельзя. Учителя настаивали, чтобы во время большой перемены дети дышали свежим воздухом, и в школу никого не пускали.

Выбора не было. Майя направилась к Артёму и его друзьям. Мальчишки азартно и громко что-то друг другу доказывали. Она села на скамейку к ним спиной и раскрыла тетрадь.

— А я тебе говорю, что надо гасить их огненными шарами! — вопил Стёпа, потрясая колодой карт с зеленой рубашкой. Его напоминающие макароны кудри топорщились из-под шапки, придавая ему клоунский вид.

— Нет у него такой способности, — возмущался Костя, — это против правил!

Майя старалась не слушать. Она вспоминала то дерево, мимо которого проходила сегодня в лесу. Оно было все в скрюченных листьях, на которые налип ночной мокрый снег. Девочка гадала, почему дерево не рассталось со своими листьями осенью? Остальные деревья были полностью обнажены, и только это стояло в уродском подобии летнего наряда.

Глава пятая. Черная Впадина

Еще два дня мальчики вчетвером провожали Майю до дома. Видимо, между ними существовала договоренность, о которой они ей ничего не говорили. Девочка стала замечать, что они старались не оставлять её одну совсем, ни в школе, ни во дворе. Не считая уроков, Артём постоянно находился рядом. Это было трогательно. Мальчишки делали вид, что ничего не произошло, Майя делала вид, что не замечает, как они её стерегут.

Когда в течение двух дней Горский и его банда не выказали никаких враждебных действий, тревога ребят слегка поутихла.

— Знать бы, что у него на уме, — задумчиво сказал Артём, наблюдая, как Виталий лежит на подоконнике в школьном коридоре, пачкая его громадными кедами, и балуется зажигалкой.

— Почему он постоянно везде валяется? — с омерзением спросил Стёпа.

— Думает, что так выглядит круче.

— Или слабый позвоночник, — иронично добавила Майя. Она сидела на подоконнике и дописывала очередную сцену для игры. Ей приснился тревожный сон про черную пропасть, над которой она висела вниз головой, и это навело её на мысль для игрового сюжета, — интересно, на уроках он тоже лежит где-нибудь под партой, как бревно?

Мальчишки усмехнулись.

— Знаете, тот факт, что мы подшучиваем втихаря над Виталием Горским, будит во мне странные чувства, — признался Стёпа, — одновременно страх и безрассудное веселье.

Майя отвлеклась на секунду от строчек.

— Ммм, — протянула она задумчиво, — это интересно. Надо запомнить эту эмоцию.

— Неужели тебе совсем не страшно? — спросил Артём.

— А чего мне бояться? Что я сделала? Защитила своего брата.

— Ты ему возразила.

— И что?

— Этого раньше никто не делал!

— Здесь было принято облизывать его ботинки? Это был ежедневный ритуал? — с иронией спросила Майя.

— Нет, но…

Майя отложила листки в сторону и вздохнула. Мысль ушла окончательно.

— Послушайте, нет никакого смысла в том, чтобы бояться неизвестно чего. Что он мне сделает?

На лицах мальчиков ясно выразилось сомнение и все то, что Горский мог бы сотворить с Майей.

— Это глупо, — отрезал Антон, — лезть на рожон.

— Я не лезу. — Терпеливо сказала девочка, — мы можем уже перестать это обсуждать?

Некоторое время они сидели молча, но потом Артём опять не выдержал:

— И все-таки, почему ты совсем не беспокоишься?

Майя с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза. Она со вздохом оглядела друзей.

— Я не беспокоюсь, потому что я не одна. — Она многозначительно взглянула другу в глаза, — и мне уже не так страшно.

Намек на давний разговор заставил Артёма покраснеть, то ли от смущения, то ли от удовольствия. Слова Майи были завуалированной благодарностью, и, конечно, мальчики это уловили.

Мимо по коридору прошла Саша, она крепко держала за руку Руслана, который был не слишком доволен тем, что его водят, как маленького. Встретившись глазами с Майей, она отвернулась и быстро втащила брата в класс. Майя проводила их взглядом, потом вернулась к своим записям.

— Что тебе сказали дома по поводу вчерашнего? — Стёпа влез на подоконник и сел рядом, — смотрю, твоя сестра не очень-то любезна.

Майя пожала плечами.

— Мы с ней не ладим. Почти не разговариваем. И вчерашнее никак не обсуждали.

После ужина Руслан приходил в её комнату, мямлил какие-то слова благодарности, но не слишком внятно. Девочка подозревала, что Саша велела ему забыть о школьном инциденте и больше к этому не возвращаться.

Прозвенел звонок. Ребята разошлись по классам. Сегодня писали сочинение по литературе, и Майя чувствовала себя, как рыба в воде. Она справилась за тридцать минут, а оставшееся время решила посвятить творчеству.

В увлечении игрой, она совсем забросила свою тетрадь. Открывала её лишь для того, чтобы что-то срочно записать, какую-то мысль, или интересную эмоцию. Майя взяла ручку, вспомнив про «страх и безудержное веселье» Стёпы и раскрыла тетрадь.

Замелькали страницы, украшенные высушенными растениями и кусочками тканей, заметками, рисунками на полях. И вдруг среди них, этих теплых, милых страниц, мелькнул текст, про который Майя успела забыть.

Она перечитала слова и нахмурилась. Потом резко дернула страницу вниз. Бумага громко затрещала, повернулись несколько одноклассников и смерили девочку неодобрительными взглядами. Страница с треском была вырвана и безжалостно смята. Когда Майя выходила из кабинета со звонком, она бросила бесформенный комок в урну, чтобы никогда больше не видеть эти строки, написанные её рукой.

Она не заметила, что листок подобрал тот, кто ни в коем случае не должен был прочитать этот текст.

***

— Силармонт поднял свой посох и…

Кости с тихим стуком упали на шахматную доску.

— Одиннадцать! — завопил Артём вне себя от счастья.

— …и ударил изо всех сил! Магия полилась сплошным потоком белоснежного света, сметая всех на своём пути! — ликующе закричала Майя, Антон, Стёпа и Костя вскочили на ноги, — «Силармонт! — кричали эльфийские и человеческие войска, — Силармонт! — слышалось отовсюду, — с нами Силармонт!» Великий маг, высоко держа посох над головой, скакал на своём коне вперед, и белый свет разил врагов, расшвыривая их в разные стороны, обжигая уродливые морды орков и гоблинов, воспевая честь и славу Битвы за Белую Крепость! Сражение было выиграно! Оно войдет в историю всего Межмирья, менестрели сложат о нем величальные песни и эпические поэмы!

Вторая интермедия

Когда мне было одиннадцать, я впервые попал в церковь. Это произошло случайно. Наша семья владела большим участком земли, и как только становилось тепло, мы выезжали на полевые работы. Среди грядок, плодовых деревьев и сорняков проходило моё детство, я любил помогать матери и бабушке в огороде. После тяжелого дня, вечером мы разжигали костёр и пекли картофель в золе. Это время навсегда осталось в моей памяти, как самое спокойное и беззаботное.

Это был аномально жаркий день для мая. Термометр с утра показывал тридцать два градуса. Меня послали в соседнее село за удобрениями для грядок, и я плёлся, обливаясь потом, нагруженный двумя дурно пахнущими вёдрами по раскалённому асфальту. Над дорогой нависали высокие дубы, и я спасался от палящего солнца в их тени. Пить хотелось невероятно, до ближайшей колонки было минут двадцать пути, а до дома и того больше. Остановившись на мгновение, я сорвал несколько лепестков щавеля, сунул их в рот, но от кислого вкуса, приправленного дорожной пылью, жажда только усилилась.

И тут я увидел церквушку. Не то чтобы я не видел её раньше, мы проезжали мимо неё на автобусе по нескольку раз в неделю, да и я всё лето бегал по этой дороге с друзьями на речку. Церквушка была скромная, с белёными стенами и голубым куполом. Дверь была открыта, я решил попросить воды.

Вёдра я оставил за оградой, пересёк маленький зелёный дворик с ухоженными раскидистыми яблонями и приблизился к дверям. Внутри было прохладно и тихо. Висел необычный сладковатый запах, который показался мне таким приятным, что я сделал несколько медленных глубоких вдохов. Этот запах настолько пришёлся мне по душе, что его хотелось вдыхать и вдыхать, его хотелось набрать в пригоршни и умыться им, чтобы он остался на коже.

Церковь освещалась естественным светом, льющемся из высоко расположенных окон, и догорающими свечами. Сделав несколько несмелых шагов, я оказался в маленьком помещении. Передо мной находился позолоченный иконостас с царскими вратами, на белых стенах висели иконы в резных деревянных рамах, задрав голову, я увидел, как сужается высокий потолок, переходя в купол, а на самом верху было изображение белого голубя. Оно было таким простым — всего лишь несколько мазков краски на голубом фоне! — и одновременно трогательным.

Я стоял, словно окутанный ароматной тишиной, смотрел на голубя и чувствовал, как сердце бьётся чаще. Что-то кружило голову, не то запах, не то долгожданная прохлада. Я даже забыл о жажде, просто стоял и смотрел, замечая крохотные изъяны в покраске стен.

— Здравствуй.

Мягкий голос вплёлся в звенящую тишину, и я не сразу понял, что больше не одинок в этом маленьком душистом мирке.

В дверях стоял высокий мужчина в чёрной рясе. Волосы у него были длинные, до плеч, сплошь седые. По лицу угадывалось, далеко за пятьдесят лет ему. Мне, одиннадцатилетнему мальчику, казалось, что он древний старик.

Я попятился, ожидая, что меня отругают.

С обычаями церкви я был не знаком, может быть, мне нельзя было входить сюда? Я бросил на себя быстрый взгляд: майка вся в грязи, на ногах штаны с дырками и вытянутыми коленками. Чтобы хоть как-то поправить ситуацию, я попытался незаметно вытереть руки о бока, но это, конечно, не помогло.

Человек в рясе улыбнулся.

— Не бойся, подойди.

Голос у него был певучий, мягкий, до того добрый, что я мгновенно перестал волноваться о внешности. Священник подошёл ближе и улыбнулся.

— Я… пришёл попросить воды, — слова вышли тихими и несмелыми. Мне казалось, нельзя говорить здесь обычным голосом.

— Жарко сегодня, — чёрная ряса до пола слегка колыхнулась, когда священник направился к выходу, — подожди немного.

На минуту я снова остался в церкви один, потом он появился снова. В руках у него был стакан с водой. Я выпил всё до последней капли, захотел ещё, но попросить постеснялся. Взгляд мой против воли вновь скользнул вверх.

— Как его нарисовали там, так высоко?

— Нравится? — спросил священник, снова улыбнувшись, — эта церковь стоит здесь много десятилетий. Во время войны она была единственной на много километров, где совершались службы. Мой отец открывал эти двери для всех, кто приходил без крова, без еды, больной, или сломленный духом, никому не отказывал. А после, в сорок шестом, когда восстанавливали церковь, один из прихожан нарисовал голубя. Художником оказался. Сказал, что здесь сохранили жизнь его семье.

— Ваш отец? — спросил я в изумлении. Священник понимающе кивнул.

— Да. Его расстреляли немцы, прямо на этом пороге.

Я смущённо потупился.

— И моего деда. Тоже немцы убили в плену. А отец вернулся без ноги в сорок четвёртом. Мне четыре года было всего.

Священник одарил меня печальным и понимающим взглядом. Глаза его были карими, как густой чай. Я вдруг понял, что не был он стариком. Он был ровесником отца, только без того страшно-угрюмого выражения лица. Отец никогда не смотрел на меня с такой добротой.

— А что это так приятно пахнет? — я надеялся, что не отвлекаю его от дел, потому что уходить совсем не хотелось. Но он улыбнулся, и я понял, что гнать меня никто не собирается.

— Ладан. Хочешь посмотреть?

Священник зашёл за красивые врата, и я на мгновение увидел алтарь, потом он вышел и протянул мне небольшой жёлтый камешек, похожий на смолу.