Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал!

Глава 1 "Пустая постель"

Как-же сладко просыпаться в пустой постели…
В воздухе не висело тяжёлое, сладковато-пряное дыхание, не слышалось мерное посапывание, от которого по спине всегда бежали мурашки отвращения. Постель со стороны мужа была холодной и нетронутой.

Облегчение.

Оно накатило волной, такой сильной, что я потянулась и глубоко, впервые за много дней, вдохнула полной грудью. Три года. Три года замужества за Энзо ди Крешенци, и до сих пор это чувство – тихая, запретная радость, когда его нет рядом по утрам. Когда я могу просто дышать спокойно.

Поднялась, босые ноги утонули в холодном ворсе ковра. Комната никогда не была моей. Его. Наши апартаменты в фамильном особняке Крешенци, что гордо возвышался на холме, будто дракон, раскинувший крылья над городом. Интерьер – тяжёлая серая эстетика: тёмное дерево, барельефы с крылатыми предками, холодный камень. Ничего мягкого, ничего моего.

Рутина, отточенная до автоматизма. Прохладный душ, чтобы смыть с себя его запах. Битва с зеркалом. В нём отражалась я – пышная, с формами, которым позавидовала бы любая рубенсовская модель, но только не драконья аристократия с их изысканной, почти хрупкой стройностью.

Мои волосы, вечно выбивающиеся из причёсок, веснушки, которые не брал даже самый плотный слой пудры. И главное – полнота, которую Энзо так любил при всех именовать «запущенностью».

Сегодня, однако, даже зеркало не пугало. Настроение было странно приподнятым, будто предчувствие. Я с особым усердием вплетала в косы ленту, подбирала платье – тёмно-синее, строгое, скрывающее максимум. И корсет.

Ах, этот ад из китового уса и шёлковой ткани. Каждый вздох давался с усилием, рёбра мягко сжимались, сминая тело в социально приемлемый силуэт. Доспехи для выхода в свет. Бархатные кандалы. Но сегодня я затянула его особенно туго, будто стараясь не просто соответствовать, а быть шикарной. Именно сегодня хотелось чувствовать себя красивой.

Мысли, как всегда, текли по накатанному руслу. Брак наш был фикцией с первого дня. Союз двух некогда могущественных, но обедневших человеческих семей, желавших примазаться к драконьей знати через меня, свою единственную дочь. С тех самых пор с семьёй я не общалась, черт знает, что с ними сейчас.

Энзо же видел в этом слиянии выгодную сделку: моё скромное приданое и остатки нашего «имени» в обмен на его статус. Любви не было и в помине. А близость… Я сжала веки, отгоняя воспоминание. Быстро, грубо, унизительно. Он смеялся, когда я однажды, по молодости и глупости, попыталась намекнуть на свои желания. «Оргазмы – миф для плодовитых человеческих самок, дорогая. Не забивай себе голову».

Сегодня, однако, эта мысль не вызвала привычной горечи. Скорее, лёгкое презрение. Как будто я с высоты увидела всю эту пошлость и решила, что с меня хватит.

Решила спуститься в кабинет – мне нужно было отыскать старую книгу по геральдике, чтобы скоротать одинокий день. Дверь была приоткрыта. И оттуда доносились звуки. Смех. Женский, серебристый, игривый. И низкий, довольный грудной смех Энзо, который я слышала так редко.

Я замерла на пороге. И увидела.

Он сидел на краю своего массивного дубового стола, а перед ним, облокотившись ему на колени, стояла она. Длинноногая, осиная в талии, с водопадем белоснежных волос. Драконья чистокровка, судя по едва заметному перламутровому отливу кожи на висках. Она что-то шептала ему на ухо, а он улыбался той снисходительной, хищной улыбкой, которую я ненавидела.

Время остановилось. Сердце не заколотилось, не упало. Оно будто замерло, превратившись в комок льда где-то в области того самого корсета. Я не почувствовала ни боли, ни ярости. Пустоту. И странное, почти неприличное любопытство.

– Энзо? – мой голос прозвучал чужим, ровным.

Он вздрогнул и повернул голову. Его золотистые, с вертикальными зрачками глаза – наследство могущественных предков – сузились от раздражения. Как будто я была служанкой, помешавшей важной беседе.

– Элиза. Ты всегда отличалась отсутствием такта, – произнёс он, не меняя позы. Блондинка лишь томно потянулась, как кошка, и её взгляд скользнул по моей фигуре с нескрываемой насмешкой.

– Я… я просто…
– Что? Хотела застать меня врасплох? Следишь? – он сошёл со стола, и его рост, почти два метра, вдруг стал давить.
– Считай, тебе это удалось. Хотя, глядя на тебя, не удивлён. Кто захочет делиться ложем с существом, которое так запустило себя? Ты ешь, как последняя плебейка, и выглядишь соответственно.

Слова, острые, как когти, резали воздух. Но они не ранили, я уже привыкла. И эта девушка у него не первая, в последнее время он даже почти не скрывался. Лёд внутри лишь крепчал. Я молча смотрела на него, и, кажется, это его разозлило ещё больше.

– Не делай вид, что тебя это шокирует, – он фыркнул.
– Наш брак всегда был ошибкой. Ты – ошибкой. Я терпел этот фарс три года. Хватит.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и швырнул на пол передо мной несколько листов с печатями.
– Я подал на развод два дня назад. Решение уже практически принято. Мы просто… щадили твои чувства.

Блондинка наконец заговорила. Её голос был сладким, как патока, и ядовитым, как цикута.
– Милая, не усложняй. Ты же и сама всё понимаешь, правда? Ты ему не ровня. Никогда не была. – Она игриво протянула руку.
– Кстати, это моё. Отдай, пожалуйста.

Я посмотрела на свою руку. На обручальное кольцо – массивный, некрасивый слиток золота с их родовой печатью. Я никогда его не любила. И теперь, под её взглядом, оно казалось не символом союза, а клеймом собственности.

Я сняла кольцо. Оно было тёплым от тела. Я положила его ей на ладонь. Действо было настолько сюрреалистичным, что я почувствовала дикое желание рассмеяться.

– Благородно с твоей стороны, – усмехнулся Энзо. – Учитывая обстоятельства, я проявлю щедрость. Для тебя уже снята комнатушка на окраине, в районе Старого Порога. Скромно, но тебе хватит. Можешь начать собирать вещи. Сегодня.

Глава 2 "Больше он мне не понадобится"

Карета тряслась по брусчатке, увозя меня прочь от холма, от особняка, от всего, что три года притворялось моей жизнью. Энзо даже не вышел на порог проводить. Ни слуги, ни дворецкий. Я уезжала так же тихо и незначительно, как и появилась в этих стенах. Призраком, о котором скоро забудут… Ну и плевать!

В сумочке, прижатой к боку, лежал скромный кошель с драгоценностями матери – всем, что я сумела тайком уберечь от «общего» состояния. И в кармане платья, прямо у сердца, хрустела та самая вырезка из газеты. Она грела сильнее, чем плед на коленях.

Я смотрела в запотевшее окно. Город, который из окна спальни Крешенци казался игрушечным, теперь обступал меня со всех сторон. Высоченные шпили драконьих храмов соседствовали с дымящими трубами заводов, экипажи с грохотом разъезжались на перекрёстках. И снег. Он шёл с утра, и теперь всё было присыпано тонким, искрящимся на зимнем солнце слоем. Серебристая пыль поверх грязи и величия. Красиво. И как-то… честно.

Работать. Мысль была и пугающей, и опьяняющей. Я давно не работала. Когда-то, до замужества, я была одним из младших секретарей при королевской канцелярии. Любила эту работу: чёткий порядок документов, красоту каллиграфии, тихий гул государственного механизма.

Энзо заставил меня уйти сразу после свадьбы. «Жена Крешенци не марает пальцы чернилами и не сидит на жалованье, как прислуга. Твоя работа теперь – я. Мой комфорт, моя репутация». Я тогда послушалась. А как иначе? Мечтала быть хорошей женой.

От этой мысли теперь стало муторно и противно. Я отвернулась от окна, сделав глубокий вдох. Воздух в карете пахнет кожей, снегом и свободой.

– Старый Порт, сударыня, вы сказали? – окликнул меня кучер, обернувшись к окошку. В его голосе сквозила лёгкая снисходительность. Он, конечно, знал адрес. И, конечно, понимал, что женщина, которую везут из элитного квартала в трущобы в одиночестве, с одним чемоданчиком, – это пария.

– Да. Бергенштрассе, 14.
Он что-то буркнул себе под нос и щёлкнул лошадей. Дальше поехали молча.

Бергенштрассе оказалась узкой, тёмной улочкой, где снег уже не серебрился, а серым кашеобразным месивом лепился к стенам и мостовой. Дом №14 был именно таким, как я и представляла: вытянутый, в три этажа, из почерневшего от времени и копоти камня. Окна смотрели тусклыми, слепыми глазами. Я распрощалась с извозчиком, лишь бы он поскорее уехал и не видел моего унижения.

Дверь поддалась с скрипом. Внутри пахло капустой, сыростью и табаком. За прилавком у лестницы сидела женщина. Пожилая, в грязноватом чепце, с лицом, на котором жизненные невзгоды вывели постоянную гримасу недовольства.

– Вы кто? – буркнула она, даже не отрываясь от вязания.

– Элиза. Элиза… – я на секунду запнулась. Моя фамилия больше не Крешенци. И моя девичья… её я с гордостью не носила.
– Мне здесь снята комната.

Хозяйка – миссис Гросс, как я позже узнала – оценивающе подняла на меня глаза. Взгляд скользнул по хорошему, пусть и немодному, платью, по моей фигуре.

– А, это вы. Жена того щедрого дракона, – она фыркнула.
– Комната оплачена на три месяца. Не деньём больше. Если захотите остаться – платите вперед. Он сказал, дольше содержать вас не намерен.

Её грубость была как удар тряпкой по лицу, но он не оскорбил. Я кивнула.

– Я понимаю. Где моя комната?

Миссис Гросс молча протянула ключ с жестяным номерным брелком. «27».
– Второй этаж. Налево. По номеру найдёте.

Больше она со мной разговаривать не желала. Я взяла ключ. Холодный, шершавый металл в ладони казался самым честным, что у меня было за последние годы.

Лестница скрипела. Стены были покрыты потёртыми, когда-то,возможно, яркими обоями. Где-то за дверями слышались крики детей, звук гармоники, ссора. Жизнь. Густая, бедная, неопрятная, но настоящая.

Дверь с цифрой «27» поддалась не сразу. Я с силой повернула ключ и толкнула плечом.

Комната. Моя комната.

Она была крошечной. Узкая железная кровать с тощим матрасом и не первой свежести серым бельём. Стол под окном, на котором остались следы от чьего-то стакана.

Кривое зеркало в простой раме на стене. И холод. Леденящий, проникающий сквозь щели в раме холод. Из окна, выходящего на задний двор и ещё более мрачные стены, дул тонкий, злой ветерок.

И я улыбнулась. Широкая, искренняя, почти детская улыбка растянула мои губы.

Она была моей. Полностью. Ничьей больше. Никто не войдёт сюда без моего разрешения. Никто не посмотрит на эти стены с презрением. Никто не будет диктовать, как тут должно быть.

Я поставила чемоданчик на пол, подошла к окну и плотнее прикрыла створку, заткнув дырку в раме плотком из сумочки. Потом обернулась и окинула взглядом своё царство.

Свобода пахла пылью, промозглым холодом и плесенью. И она была восхитительна.

Потом я подошла к зеркалу. В его мутной поверхности отразилась женщина с растрёпанными от дороги волосами, с горящими глазами и неестественно узкой, перетянутой талией. Последний доспех старой жизни.

Я медленно, не торопясь, стала расстёгивать крючки и шнуровку сзади. Каждый освобождённый крючок – лёгкий вздох. Каждый ослабленный виток шнурка – приток крови, покалывание в онемевшей коже. Наконец, я стянула с себя этот жёсткий каркас, этот «бархатный кандал», и швырнула его на кровать.

Он лежал там, уродливый и пустой, как сброшенная кожа.

Я взяла его, открыла крышку старого, ржавого мусорного ведра у двери и бросила корсет внутрь. Он глухо шлёпнулся на дно.

Больше он мне не понадобится. Никогда.

Я выпрямилась, вдохнула полной, наконец-то свободной грудью холодный воздух СВОЕЙ комнаты и подошла к столу. Завтра – собеседование. Генерал Рихард Вальтер. А сегодня… сегодня мне нужно было привыкнуть к тому, как звучит моё собственное дыхание в тишине. Моей тишине. Моей комнате. Моей жизни, которая только начиналась.