"Достоинство человека"

АКТ I. Идеалы на фоне имения

СЦЕНА 1. СНЕГ И КНИГИ

Зима в Глупове была не временем года, а состоянием мира. Снег, тяжёлый и неумолимый, как совесть после дурного поступка, завалил всё: кривые крыши изб, покосившиеся заборы, навозные кучи на задворках. Он скрывал, но не очищал лишь откладывал разговор о грязи до весенней распутицы. Дворянские усадьбы, похожие на застывшие сливочные торты, стояли в этой белизне особняками, и чем белее был снег снаружи, тем отчетливее внутри пахло пылью, воском для паркета и старым, застывшим в портьерах жиром. В своём кабинете Пётр Звягинцев, молодой хозяин усадьбы «Благодатное», испытывал прилив самой искренней и благородной тоски. Камин потрескивал, отбрасывая тёплые блики на корешки французских книг. В руках у него был томик «Об общественном договоре». Он только что дочитал главу о естественных правах человека, и душа его, мягкая и восприимчивая, как воск, отозвалась высоким порывом. Как всё верно, как прекрасно! Равенство, братство, достоинство… Взгляд его, увлажнённый чувством, упал на окно. За двойными стёклами, в сизом предвечернем мареве, у проруби на пруду копошилась фигурка мужика. Федот, водовоз. Он долбил ломом слишком быстро вставший лёд, и движения его были похожи на судорожные поклоны. Рваный зипун плохо защищал от стужи. Пётр знал, что Федот простужен, управляющий докладывал на днях, что тот «покашливает и хуже таскает воду». И тут случился тот самый микроскопический, но фундаментальный акт лицемерия, на котором зиждилось всё благополучие Глупова. Мысль Петра совершила изящный, отработанный поколениями кульбит. Первая часть мысли была гуманна: «Бедный человек! На таком морозе, больной. Это бесчеловечно». Вторая часть практична: «Но если я сейчас наденусь и пойду туда, то простужусь сам. У меня же слабое горло. И потом, что я могу сделать? Приказать ему не работать? Тогда вода не будет поднята, кухня встанет, вечерний чай нарушится… Нет, это непрактично. Беспорядок.» Третья часть благородно-делегирующая: «Разумеется, помочь надо. Но разумно, через существующие механизмы.» Он дёрнул за шнурок колокольчика. Вошёл дворецкий Игнат, лицо которого напоминало высушенную грушу.

— Игнат, начал Пётр с лёгким, подобающим либеральному барину, волнением в голосе.

— Там, у проруби, Федот… Видишь? Совсем замерзает человек.

— Так точно, Петр Александрович, бесстрастно отозвался Игнат, даже не взглянув в окно. Он знал всё, что происходило в усадьбе, за десять минут до того, как это происходило.

— Это… это нехорошо. Больной человек на морозе. Надо помочь. Распорядись... Пётр искал формулировку, которая не обязывала бы его к личному участию, но звучала по-отечески.

— …Распорядись, чтобы ему вынесли сегодня чарку водки. Из моего запаса. И чтобы кухарка дала ему тарелку горячих щей. Понимаешь?

— Понимаю-с, кивнул Игнат. В его глазах не было ни насмешки, ни одобрения. Была лишь констатация: барин отдал очередной «гуманный» приказ. Такого рода приказы Игнат исполнял с механической точностью, как и приказы высечь провинившегося. Разница была лишь в инвентаре.

— И скажи ему… скажи, чтобы берег себя. Здоровье народа богатство России, добавил Пётр, чувствуя, как красивая фраза окончательно снимает с него груз ответственности. — Слушаю-с. Игнат скрылся. Пётр вздохнул, облегчённо откинулся в кресле и вновь взглянул в окно. Федот, ничего не ведая о предстоящей чарке и щах, продолжал долбить лёд. Но теперь Петру было легче. Он сделал доброе дело. Он проявил заботу. Чувство неловкости растворилось в приятной теплоте от выполненного долга. Он даже потянулся за книгой, чтобы перечитать особенно проникновенное место, но взгляд его зацепился за воробья на подоконнике. «И птицы небесные томятся в этот мороз, подумал он уже с готовой, литературной грустью. Природа так сурова». Он позвал человека, чтобы тот подбросил поленьев в камин. И когда жар усилился, Пётр окончательно утонул в сладкой, согревающей мысли, что он не чета другим, он человек с идеями, барин новой формации.

А то, что реальный Федот, получив свою чарку, будет ещё три часа возить на ознобленном теле ледяные вёдра, чтобы барин мог вечером мыться в теплой воде… Так ведь это порядок вещей. И даже самые гуманные книги, которые он так любил, в детальных рецептах переустройства этого порядка как-то… стыдливо умолкали. Снаружи смеркалось. Белый снег поглощал последние краски дня, становясь синим, затем лиловым. Он был прекрасен, этот снег. И страшен. Потому что под его ровным, девственным покровом весь Глупов тихо и старательно врал сам себе. И Пётр Звягинцев врал искуснее многих, ведь он искренне верил в свою правду. А это самый прочный вид лицемерия.

СЦЕНА 2. ОБЕД-СПЕКТАКЛЬ

Обед в «Благодатном» никогда не был просто принятием пищи. Это был ежедневный утверждающий спектакль, литургия собственной просвещённости. Стол, накрытый белоснежной камчатной скатертью, ломился под тяжестью смыслов и блюд: тут лежал окорок, олицетворявший достаток, рядом с соусником, напоминавшим о тонкости вкуса, а серебряные приборы, холодные на ощупь, недвусмысленно намекали на порядок. Пётр занимал место хозяина, чувствуя приятное, нервное возбуждение. Сегодня в гостях — соседи-помещики: супруги Мякинины (он, тучный любитель поспорить о политике, она, восторженная поклонница всего, что произносилось с пафосом) и важнейший гость — дядя, сенатор Владимир Львович, приехавший из столицы навестить имение и племянника. Дядя сидел напротив, и его спокойные, оценивающие глаза, цветом и твёрдостью напоминавшие речную гальку, заставляли Петра держаться чуть прямее. Разговор, как исправно пущенный музыкальный ящик, заиграл знакомые, сладкозвучные мелодии.

— Я вчера перечитывал Монтескьё, начал помещик Мякинин, разрезая сочное жаркое с видом человека, разрезающего Гордиев узел социальных противоречий.

— И вот что поразительно: разделение властей… Мы до этого ещё не доросли, господа! У нас патриархальность, устои.