"Гарпия. Аукцион душ."

ПРОЛОГ: ПОДПИСЬ

Континент Монолит. Столица Сервер Град. Командор континета Влад Громов.

Тишина в зале была не абсолютной.Её заполнял низкий, почти неслышный гул — голос планеты, пробивающийся сквозь броню технологий. Я сидел в кресле, окружённый голограммами, цифрами, потоками данных. Перед глазами — досье. Четыре строки. Четыре судьбы.

Алла Весенних: критична. Единственный источник стабильного пайка.

Мария Весенних: критична. Медицинский работник, обеспечивает доступ к базовой медицине.

Матвей В: условно критичен. Высокий когнитивный потенциал, перспектива для академии развития потенциала в айти системе.

Анна Весенних: наименее критична. Навыки не являются жизненно необходимыми для выживания ячейки в текущих условиях.

«Наименее критична». Значит — расходный материал.

Я закрыл глаза на секунду. За веками всплыли другие лица. Другие имена. Первые годы после Удара. Хаос. Голод. Болезни. Горы трупов, которые некому было хоронить. Я тогда, молодой и ещё не окончательно мёртвый внутри, дал клятву: любой ценой остановить это. Любой. Даже если цена — душа. Его. Моя. Миллионов.

Я построил систему. Жестокую, бесчеловечную, эффективную. Она работала. Люди не умирали миллионами. Они просто… переставали быть людьми. Становились ресурсом. Цифрами в моих отчётах.

Ваше решение? — спросила система, нарушая мои мысли.
Я открыл глаза. Снова посмотрел на голограмму. На эти зелёные глаза. В них была не только упрямство. Была сила. Та самая, что давно выгорела во мне, превратившись в холодную сталь воли.
Что будет с ней? «Гарпия». Оценка. Аукцион. Её купят. Она станет прислугой. Или наложницей. Её ум, её дисциплина, её психологическая проницательность — всё это будет потрачено на выбор вин к ужину или утешение чьего-то эго.
Расточительство.системе которую построил Влад расточительство — главный грех.

Но был и другой вариант. Её навыки… психология, анализ поведения… они могли быть полезны. Для самой системы. Для анализа социальной напряжённости. Для прогнозирования бунтов. Она могла стать инструментом в моих руках. Острым, опасным, но полезным.

Мысль была холодной, расчётливой. Как и всё во мне.
Но под ней, глубоко, в тех тёмных уголках, куда я давно не заглядывал, шевельнулось что-то ещё.

Любопытство. Кем станет эта девушка с глазами полными жизни в моём мире, построенном из смерти? Сломается ли? Или… или найдёт способ выжить, не сломавшись? Вызов.

Я ненавидел вызовы. И жил ради них.

— Решение, — сказал я, и мой голос прозвучал в тишине зала чётко и без колебаний. — Анну Весенних изъять для перераспределения. Назначить категорию «Премиум». Подготовить к аукциону в «Гарпии». Включить в список лотов для… личного рассмотрения
Последние три слова повисли в воздухе. Операторы переглянулись. «Личное рассмотрение» Правителя — редкая процедура. Обычно я покупал специалистов: учёных, инженеров, врачей. Не балерин-психологов.

— Приказ записан, — отозвалась система. — Семья Весенних будет уведомлена. Изъятие назначено на 08:00 завтрашнего дня.

Я кивнул, откинулся в кресле. На мгновение мои пальцы, лежавшие на сенсорной панели, дрогнули.

Там, под кожей, чувствовались старые шрамы — не от оружия, а от первых лет, когда приходилось своими руками разгребать завалы, хоронить умерших, отнимать еду у одних, чтобы накормить других.
поднял руку, вызвал интерфейс цифровой подписи. На экране возник документ: «Распоряжение 734-Б об изъятии и перераспределении». Внизу — пустая строка для биометрической подписи.

Я приложил ладонь.

Сенсор мягко завибрировал. Зелёная полоска поползла по экрану. Подпись подтверждена. Влад Громов. Правитель Монолита.

Ещё одна судьба. Ещё одна строка в отчёте. Ещё один шаг вперёд по дороге, вымощенной хорошими намерениями и осколками человеческих жизней.

Я выключил голограмму с её лицом. Зелёные глаза исчезли.
Но они уже не отпускали. Они поселились где-то на периферии сознания. Как нерешённая задача. Как тикающая бомба. Как призрак того человека, которым я мог бы стать в другом мире.

Я встал, подошёл к огромному окну ситуационного центра. Внизу простирался сервер град — город, который я построил из пепла старого мира. Чистые линии, эффективная планировка, безопасные кварталы. И где-то там, в секторе 7, девушка по имени Анна ложилась спать, не зная, что завтра её жизнь перестанет принадлежать ей.

Я не чувствовал ни вины, ни сожаления. Эти эмоции я похоронил давно. Я чувствовал только холодную уверенность в необходимости своего выбора.

И ещё — едва уловимое, почти забытое предчувствие. Шёпот интуиции, который говорил: этот выбор, эта строка в отчёте, этот «лот 734»… он изменит всё. Не только её жизнь. Мою. И, возможно, сам фундамент этого хрупкого, жестокого, спасительного мира, который я создал.

Я повернулся от окна. В зале снова царила тихая, эффективная работа. Система дышала. Мир держался.

— Продолжаем, — сказал я, возвращаясь к своему креслу. — Следующий отчёт.
Но где-то внутри, в самой защищённой цитадели моей души, уже звучал тихий, настойчивый вопрос: А что, если есть другой путь?

И тут же, как рефлекс, следовал ответ, выученный за пятнадцать лет боли и выживания: Нет. Другого пути нет. Есть только «Система». Есть только порядок. Есть только я.

Или… не только?

Завтра начнётся её история. И, хотя я ещё не знал этого, — наша

ГЛАВА 1: ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ.

Сектор 7, промзона «Сталь Континент Монолит». Жилой блок 42-Г. 05:30 по системному времени.

Вибрация под подушкой была не звуком, а тактильным приговором. Пять тридцать. Ровно. Система «Оптимум» будила миллионы такими же беззвучными толчками, синхронизируя биологические часы с ритмом производства.

Анна открыла глаза в темноте. Полоска света под подушкой только что сменила ночной кроваво‑красный индикатор режима «комендантский час» на холодный белый «активность разрешена». Ещё пять минут — и загорится зелёный «выход на работу». Опоздание — минус в личном рейтинге. Минус — ближе к изъятию.

Она лежала, слушая звуковую карту своего выживания: скрип койки Марии за ширмой, ровное, слишком спокойное дыхание матери с верхней полки двухъярусной кровати, тихое жужжание планшета Матвея — он, наверное, не спал вовсе, снова что‑то взламывал.

Она потянулась, и знакомое нытьё отозвалось в плечах, запястьях, пояснице. Вчерашняя смена в прачечной № 7 длилась четырнадцать часов. Четырнадцать часов пара, едкой химии и монотонного гула промышленных стиральных машин, каждая размером с комнату.

Её руки, некогда рождавшие в танце невесомость, теперь просыпались скованными болью. Грубая кожа и шрамы от паровых ожогов словно запечатлели на ладонях все бессонные смены.

Она накинула халат — когда‑то мамин, тёплый, бордовый, пахнущий домашним печеньем. Теперь выцветший до грязно‑розового, пропахший тоской и дешёвым мылом. Подошла к окну.

За окном — Сталь на рассвете. Море серых панельных коробок, утопающих в вечной утренней дымке. Туман здесь был особым — смесью речной сырости, промышленных выбросов и отчаяния. Улицы пустынны. Фонари горели тусклым жёлтым светом, подсвечивая граффити на стенах — не яркие картинки, а цифры, коды, стрелки. Тайные знаки для своих. Карта сопротивления, нарисованная теми, кто ещё не сломался.

Но Анна искала взглядом не это. Она искала дерево. Одно‑единственное, древнее, кривое. Оно росло в разломе между третьим и четвёртым блоками. Сейчас, в начале осени, его листья полыхали неприличным, ядовито‑багряным цветом. Пятно жизни, которое система по какой‑то причине ещё не выжгла.

«Держись», — мысленно сказала она дереву. «Мы тоже держимся».

— Анна? Ты уже? — голос матери из‑за двери был тихим

— Да, мам. Иду.

Она сделала глубокий вдох, выдох. Надела маску. Не физическую. Эмоциональную. В их мире показывать чувства было опаснее, чем показывать незарегистрированный продовольственный паёк. Радость — признак нелояльного благополучия. Грусть — признак слабости. Гнев — вызов. Надо было быть умеренно‑спокойной, умеренно‑удовлетворённой, умеренно‑полезной. Золотая середина. Вечный баланс на лезвии социального рейтинга.

Она вышла на кухню.

Кухня была крошечным светлым пятном в сером мире. Шесть квадратных метров, включая занавеской отгороженный санузел. Но здесь пахло настоящим кофе. Алхимия, которую творила мать. Две столовые ложки в месяц. Зёрна, добытые бог знает каким чудом, по каким тайным каналам. Запах был настолько густым, вкусным, незаконным, что от него перехватывало дыхание.

За столом уже сидели все. Как иконописный лик семьи в обрамлении бедности.

Алла, мать, разливала драгоценный напиток по четырём одинаковым жестяным кружкам. Её руки — руки воспитателя, целый день лепящего из детей послушных граждан, — дрожали. Едва заметно, но Анна видела каждую мелкую дрожь, каждый непроизвольный спазм уставших пальцев. Видела и новые морщины‑трещины у глаз — словно карта невысказанных тревог. пятдисят два года, а выглядела на все шестьдесят: время в Стали шло быстрее, высасывая силы капля за каплей.

Мария, сестра, сидела напротив, уставившись в свою кружку, как в колодец без дна. Двадцать четыре года. Медсестра в секторном медпункте. Её светлые волосы были туго стянуты в хвост, открывая худое, бледное лицо. Голубые глаза матери смотрели пусто, будто выжжены изнутри двенадцатичасовыми сменами, болью чужих тел и собственным бессилием.

Матвей сидел у окна, опираясь на костыль. Четырнадцатилетний мальчишка с кудрявыми волосами и пронзительно‑зелёными глазами — точь‑в‑точь как у отца. Вундеркинд с меткой «потенциально дестабилизирующий элемент» в его школьном деле. Он не смотрел на семью. Его взгляд был прикован к планшету. На экране мелькали строки зелёного кода. Он что‑то взламывал. Опять. Анна знала — он пытался найти лазейки в системе распределения пайков, в графиках отопления, в чём угодно, что могло облегчить их жизнь. Рискуя всем.

— Сплюнь три раза, — сказала Алла, ставя перед Анной кружку. Её голос дрогнул на последнем слове. — А то сегодня… сегодня я чувствую, день не наш.

— Мам, — мягко укорила Анна, но всё же трижды плюнула через левое плечо. В мир, где логика и разум были заменены алгоритмами, суеверия стали последним бастионом личного, человеческого.

— Статистика, — не отрываясь от планшета, произнёс Матвей. Его голос был лишён детских интонаций. — Рейтинг семьи: 5,8. Падение на 0,4 за месяц. Вероятность триггера статьи 14‑Б в текущем цикле: семьдесят три процента.

— Матвей! — шикнула Мария, но в её шипении было волнение, а не злость.

— Что? Игнорирование данных не изменит вероятности. Надо готовить стратегию.

— К какой стратегии? — голос Аллы сорвался на высокой, истеричной ноте. Она схватилась за край стола, её костяшки побелели. — К тому, что у нас заберут… — её взгляд метнулся от Анны к Марии, к Матвею, и обратно, — …заберут кого‑то? Нет. Нет, нет, нет…

Она замотала головой, словно могла отогнать саму мысль. Её дыхание стало частым, поверхностным. Анна видела, как мать начинает погружаться в ту панику, которую она так тщательно скрывала все эти годы.

— Мама, — Анна накрыла её ледяную руку своей ладонью. — Всё будет хорошо. Я договорилась о сверхурочных. Ещё двадцать часов в прачечной. Это даст нам плюс к общему вкладу.

— Двадцать часов? — Мария подняла на неё глаза, полные ужаса. — Анна, ты сойдёшь с ума. Ты и так на пределе.