"Гарунов- Тени наследия" цикл "Рысий Утёс" том 1

Глава 1

Я сидел на лавочке, вжавшись в её холодное железо, и пытался убедить себя, что осенний ветер щиплет глаза, а не что-то иное. Осенний ветер, пропитанный гнилостным дыханием увядающих листьев, выл сквозь трещины в памятнике «Дружба народов». В руках — блокнот с обожжёнными краями. Когда-то в него вписывал частоты вражеских передач, а теперь заполнял кроссворды. «Шесть букв: пустота после битвы». Ответ знал: тишина. Но не спешил вписывать. Пусть повисит вопросом, как клинок над головой.

Медали на шинели позвякивали, словно кости в мешке палача. «За штурм Грозного» — орден, который отняли через месяц, словно вырезав память скальпелем. «За анализ операции „Рассвет“» — три часа расшифровки кодов, пока боевики резали глотки заложникам. «За верность присяге» — смешнее не было. Присяга испарилась, как пар от крови на морозе, а верность... Верность осталась ржавой цепью, впившейся в рёбра.

Боль в пояснице, старая подруга с афганских перевалов, пульсировала в такт шелесту листьев. Тело — карта былых войн: шрам на плече, где пуля пробила броню в Памирском ущелье; ожог на ладони — след подрыва джипа в Грозном; колено, ноющее от двадцати лет ноши. Теперь едва мог донести сумку с хлебом, но в глазах всё ещё горели координаты: 48°42' с.ш. 44°31' в.д. Мамаев курган. Высота 102.0. Там, в девятнадцать, понял, что война — не гром салютов, а тихий хрип умирающих. Там научился читать землю, как древний гримуар: предсказывал, где зароются снайперы, где мины ждут прикосновения, где почва предаст, осыпавшись под ногами.

— Дед, тебе помочь? — Голос прохожего, мальчишки с лицом, чистым от шрамов, пронзил тишину.

— Сам ты дед, — хрипло бросил я, но звук вышел словно из разбитого динамика.

Он ушёл, оставив меня наедине с ржавой абстракцией памятника, в которой я всё ещё видел очертания разбитого БТРа. Когда-то здесь, у подножия, мы обезвредили чемодан с тротилом — теперь же бабушки кормили голубей, а влюблённые целовались у плиты с именами павших. «Дружба народов». Ирония, острая как клинок.

Я закрыл глаза, вдыхая запах прели и дыма далёких костров. Пусть это будет последний раз, когда я вспоминаю. Последний... — прошептало сознание, уплывая в прошлое.

Боль.

Острая, как укус тени, пронзила рёбра.

Я открыл глаза. Небо — лиловое, словно синяк, с полосами чёрных облаков, кружащих, как вороны над падалью. Тело дёрнулось, пытаясь увернуться, но было чужим — лёгким, хрупким, в порванных джинсах и рубашке, пропитанной запахом страха.

— Смотри-ка, Дениска очухался! — хриплый смех.

Трое: тощий, с синими волосами и кольцом в носу, словно метка раба; здоровяк в кожанке, от которой пахло кровью и железом; девчонка с розовыми прядями — её глаза сверкали, как лезвия.

— Чё, крыса, не успел удрать? — Тощий пнул меня сапогом с шипами. Боль взорвалась волной, и я скривился, чувствуя, как пустота внутри зашевелилась, будто червь в ране.

— Говорил же: прибью.

Я попытался встать, но здоровяк вцепился в волосы. Его перстень с чёрным камнем блеснул — символ: переплетённые клыки, словно печать древнего рода. «Гаруновы?» — мелькнуло в голове, но мысль рассыпалась, как песок.

— Бомжик, кончились твои сказки! — Он замахнулся. Перстень засверкал, и я увидел, как камень ожил — чёрная жила пульсировала, вплетаясь в его кожу.

Инстинктивно поднял руку, но удар обрушился на висок. Мир раскололся. В последнем проблеске сознания — его лицо, искажённое яростью, и перстень, горящий как глаз Шайтана.

— Умри тихо, — плюнул он. Слюна, едкая как кислота, обожгла щёку.

Тьма накрыла, но в ней зазвучали голоса. Хриплые крики на языке, который знала только моя кровь. Рёв зверя, чьи когти царапали границы реальности. И смех... Ледяной, знакомый. «Ты — проводник. Стань пустотой, что поглотит даже свет» — прошептала Лютомира, её голос вплетался в вой ветра.

Где-то в глубине, под рёвом хаоса, заурчала Пустота.

Она ждала.