"Ночь в пещере"

Глава 1

Вечерний лес густел, поглощая последние лучи солнца. Бахтияр шел быстро и беззвучно, как тень, — привычным путем к скрытому ущелью, где его люди, изгои и мятежники, оттачивали стальные клинки и волю. Но сегодня древняя тропа, протоптанная оленями, была перекрыта свежим буреломом. Не случайность, а работа — чья-то осторожная, но заметная для его глаза рука. Предупреждение. Или провокация.

Пришлось выбирать обходной путь, длиннее и выше по скальному гребню. И здесь, среди шелеста листьев и стрекотания цикад, он услышал другой звук. Еле уловимый ритм шагов, в полтакта его собственным. Легкий, пружинящий, с особым изящным перекатом с носка на пятку. Именно так он учил ходить бесшумно свою сестру, Абию. Женщина.

Мысль об Абии, оставшейся в ауле в доме врага, сжала его сердце ледяной тиской. Кто эта незнакомка? Шпион хана? Искалеченная душа, мстящая за что-то? Он вел игру, меняя темп, резко останавливаясь, — тень повторяла все его маневры. Искусно. Но он знал этот стиль лучше собственного дыхания.

Воспользовавшись резким поворотом тропы и нависающей скалой, он исчез. Замер, слившись со стволом вековой сосны. Сердце билось ровно и громко только в его ушах. И вот она появилась — скользящая тень в темном, облегающем одеянии, с лицом, скрытым повязкой. На мгновение она застыла в недоумении, и этого мгновения ему хватило.

Он не напал спереди. Он, как призрак, спрыгнул со скального выступа прямо за ее спиной, до того как она успела обернуться. Одним резким, но не грубым движением сорвал повязку с ее лица.

И… застыл.

Лунный свет, пробившийся сквозь хвою, упал на лицо незнакомки. Это была не просто красота. Это было оружие. Черные как ночь волосы, вырвавшиеся из-под повязки, высокие скулы, по которым скользила тень от ресниц, и глаза — огромные, ясные, как горное озеро, но пылающие сейчас чистой, дикой яростью. На секунду мир сузился до этого взгляда. Он забыл, где он, кто он, забыл об осторожности. В этой секунде он был просто мужчиной, ослепленным видением из самой смелой легенды.

Этой секунды хватило ей.

Она не закричала. Она взорвалась молчаливой бурей. Ее первый удар, рубящий ребром ладони в горло, был смертельно опасен. Он едва успел отбить его предплечьем, почувствовав силу, которой не ожидал от столь хрупкого на вид существа.

«Львица! Дикая, прекрасная львица!» — пронеслось в голове, и странный смешок вырвался у него из груди. Он не атаковал по-настоящему, только парировал, уклонялся, опережал ее движения, читая их как открытую книгу. Блок, захват, мягкий толчок, заставлявший ее отшатнуться.

«Успокойся, джуан (дикая кошка), — говорил он, голос был низким, почти ласковым, но с усмешкой. — Ты бьешься, как моя сестра. Я знаю каждый твой следующий шаг. Ты не справишься».

Но она не слушала. Ее ярость лишь росла от его слов и его снисходительной манеры. Они кружились на узком карнизе, камень крошился под их ногами. И тогда случилось неизбежное — подкошенный ударом корень, неверный шаг, потеря равновесия.

Они рухнули вниз, в темноту, сбивая друг с друга, цепляясь за скалы и кусты, которые лишь замедляли, но не останавливали падение. Приземление было тяжелым, но не смертельным — на склон мягкого осыпающегося ущелья. Воздух вырвался из легких Бахтияра, но прежде чем он отдышался, на него уже обрушилась она. Стиснув зубы, царапаясь, кусаясь, пытаясь достать до его глаз.

И тут в нем что-то переключилось. Это была уже не игра в кошки-мышки. Это был бой за выживание с обезумевшим, великолепным зверем. Он поймал ее запястья, перевернул, прижал к земле, но она вырывалась, изгибалась, билась с силой отчаяния. Тогда он обхватил ее, не как боец, а как мужчина — крепко, почти объятие, прижав ее спину к своей груди, лишив рычага. Он чувствовал, как бешено стучит ее сердце, слышал ее прерывистое, яростное дыхание.

Он наклонился к ее уху, и его шепот был горячим и тихим в кромешной тьме ущелья:

«Я не твой враг. Кто бы ты ни была. Я вижу в тебе не рабыню и не убийцу. Я вижу огонь. Огонь, который нельзя потушить борьбой. Успокойся…»

Он сказал еще что-то, слова, потерянные в шелесте их одежд и битве их дыханий. И затем, сделав невероятный, безумный по меркам воина шаг — отпустил ее.

Он отполз на шаг, подняв руки в знак того, что не тронет. Сидя в пыли ущелья, в полной темноте, он ждал. Ждал ее следующего удара, бегства или… тишины. И в этой тишине, полной напряжения, родилась новая история. История не только про слежку и бой, но про встречу двух огненных душ, упавших в одну бездну.

https://litnet.com/shrt/JJQY

"Юная Абии" 《наследница Ветра и Клинка 》

Глава 2

Тишина после его слов была оглушительной. Он видел лишь смутный силуэт, застывший в трех шагах от него. Слышал ее хриплое, свистящее дыхание — смесь ярости, боли и полного истощения. Каждый мускул в его теле был напряжен, готовый к новому прыжку, к новому удару. Но удара не последовало.

Прошла минута. Другая. Только далекий вой ветра вверху, где остался мир.

— Мы не выберемся отсюда ночью, — наконец сказал Бахтияр, его голос прозвучал непривычно громко в каменном мешке. — Скалы мокрые, осыпаются. Один неверный шаг — и мы полетим дальше. Уже вниз, на камни.

Он говорил спокойно, фактографично, отсекая эмоции. Ответом ему была только все та же тяжелая тишина.

— Успокой дыхание. Сохрани силы. На рассвете будет видно.

Как будто в ответ на его слова, с неба, далекого и невидимого за краем ущелья, упала первая тяжелая капля. Потом вторая. И через мгновение тишину разорвал на миллионы частей яростный шум ливня. Холодные струи хлестали по скалам, превращая пыль под ними в скользкую грязь, заливая лица и проникая под одежду. Ночь из темной стала черной и ледяной.

Бахтияр вскочил на ноги, инстинктивно прижался к скальной стене, ища укрытия. Его глаза, привыкшие к темноте, выхватили чуть глубже, под нависающим козырьком камня, темную щель — не пещера, а просто расселина, но достаточная, чтобы укрыть двоих от потока.

— Здесь! — крикнул он, но его слова поглотил грохот дождя.

Он повернулся, чтобы жестом позвать незнакомку, и увидел, что она все еще сидит на том же месте, сгорбившись, обхватив колени руками. Дождь бил по ее спине, струились по черным волосам, слипая их на плечах. Она не двигалась, словно окаменев от усталости, отчаяния или просто отказавшись принять помощь от врага.

— С ума сошла? Сляжешь и умрешь здесь раньше, чем утром выберемся! — рявкнул он, уже не сдерживая раздражения.

Он подошел, наклонился, схватил ее за руку выше локтя. Кожа была ледяной. Она дернулась, попыталась вырваться, но силы покинули ее — борьба, падение, шок сделали свое дело. Ее сопротивление было слабым, почти формальным.

— Отстань… — прошипела она, и это было первое слово, которое он от нее услышал. Хриплый, сломанный голос, полный ненависти и бесконечной усталости. — Один из… их шайки…

— Чьей шайки? — резко спросил он, но времени на расспросы не было.

— Молчи и иди.

Он не стал больше спрашивать. Просто подхватил ее на руки — она была удивительно легкой, почти невесомой, — и, игнорируя ее слабые попытки вырваться, понес к расщелине. Внутри было сухо, пахло сырым камнем и старой пылью. Он опустил ее на землю у дальней стены, сам устроился у входа, блокируя собой выход, но и принимая на себя основную струю холодного ветра, врывавшегося внутрь.

Они сидели в темноте, разделенные парой шагов, наполненных грохотом ливня и тяжестью невысказанного. Он вытащил из походной сумки сухую лепешку, разломил пополам и бросил одну половину в ее сторону. Та упала с глухим стуком у ее ног.

— Ешь, — сказал он. — Вражда враждой, а силы нужны.

Долгое время не было никакого движения. Потом он услышал осторожный шорох, тихий звук откусываемого хлеба. Значит, голодна. Значит, еще не совсем потеряла рассудок.

— Я не следил за тобой, — сказал он в темноту, глядя не на нее, а в черный завес дождя. — Мой путь был перекрыт. Кем-то другим. Я шел к своим людям. А ты вышла на меня. Кто ты? За кем приняла меня?

Из темноты донесся ее голос, тихий, но уже более собранный:
— Меня зовут Алья. Я искала того, кто три дня назад увел из моего аула последних коней. И последнюю надежду. Следы привели в эти горы. А здесь… здесь только твои тропы. — В ее голосе послышалась горькая усмешка. — И ты знаешь… наш стиль. Стиль амазонок. Его никто не может знать, если ты не был там и не видел. Мы остались в легендах. Мы ушли глубоко в лес.

Слова эти ударили в Бахтияра неожиданно, как удар обухом. Не «их стиль», а «наш стиль». Не просто упоминание, а утверждение. Амазонки. Слово из старых песен, которое он слышал в детстве от матери, рассказывающей сказки на ночь. Сказки, в которых всегда была доля правды.

— Вы… — его голос сорвался. — Вы из тех самых сказаний? Тех, кто ушел от людей, чтобы жить по своим законам? Кто хранит древнюю честь?

— Честь? — в голосе Альи прозвучала горечь, перемешанная с усталой гордостью. — Какая честь может быть у тех, кого предали, продали и объявили вне закона? Мы храним не честь. Мы храним память. И месть. И тех немногих, кто остался. Да, мы те самые. И теперь ты знаешь слишком много, чужеземец.

Она не угрожала открыто, но угроза витала в сыром воздухе пещеры. Знать тайну амазонок и не быть одним из них — смертный приговор. Или… или быть исключением.

Бахтияр закрыл глаза, хотя в темноте это не имело значения. Перед его внутренним взором встал не образ его сестры Абии, которую учил он. Всплыло другое лицо, стертое временем, но не забытое — лицо из семейных преданий. Прабабка Абия. Не его сестра, а та самая, давняя. Женщина с лицом, изрезанным шрамами и морщинами, но с осанкой молодой беркутихи, и с двумя белыми, как первый снег, косами, опускавшимися до колен. О ней в семье говорили шепотом. Говорили, что пришла она из глухого леса с сыном, с пустым взглядом и мечом в руках, и вышла замуж за деда его деда только после того, как спасла весь аул от набега викингов в одиночку. А потом научила своих дочерей, а те — своих. И так по цепочке, из поколения в поколение, в их род вплелась эта странная, дикая, боевая нить. Иногда называли это «кровью амазонок». Но теперь, услышав это слово из уст настоящей воительницы, все встало на свои места.

Его прабабка Абия с белыми косами не просто «пришла из леса». Она ушла оттуда. И принесла с собой их знания, их стиль, их ярость. И его собственная кровь, горячая и беспокойная, была тому доказательством.

Он не сказал ей этого. Не сейчас. Эта тайна была тяжелее и опаснее любой другой. Признаться — значит поставить под удар не только себя, но и память прабабки, и безопасность всех своих родных, живущих теперь среди людей. Амазонки могли счесть это осквернением их законов, а обычные люди — проклятием.

Глава 3

Они не говорили больше ни о чём. Тишина между ними стала не враждебной, а усталой, насыщенной мыслями и невысказанными вопросами. Бахтияр дремал у входа урывками, чутко прислушиваясь к звукам снаружи и к дыханию Альи в глубине расселины. Дождь стих под утро, сменившись моросящей, ледяной изморосью.

Когда первые бледные лучи стали пробиваться сквозь серую пелену туч, Бахтияр открыл глаза. Его тело ныло от холода и неудобной позы, но разум был ясен. Он повернулся и увидел, что Алья уже не спит. Она сидела, подтянув колени к груди, и смотрела на серый прямоугольник входа. Её профиль в этом тусклом свете казался вырезанным из бледного камня — суровым и отстранённым.

— Пора, — сказал он просто, вставая и разминая затекшие мышцы.

Она молча кивнула, поднялась. Движения её были скованными, но уже без вчерашней дрожи. Они молча выбрались из расселины. Мир вокруг был мокрым, холодным и тихим. Скалы действительно обрывались вниз отвесно, и единственный путь вверх представлял собой опасный, скользкий подъём по осыпающемуся склону и узкой, едва заметной тропинке, вьющейся вдоль стены.

— Иди первым, — распорядилась Алья. — Ты тяжелее. Если сорвёшься, я успею отпрыгнуть. Если сорвусь я — тащи.

В её тоне не было ни страха, ни вызова, только холодная практичность. Бахтияр не стал спорить. Он начал подъём, тщательно выбирая каждую точку опоры, проверяя камни на прочность. За ним, в паре метров ниже, двигалась Алья, повторяя его маршрут. Они продвигались медленно, метр за метром, в гробовой тишине, нарушаемой лишь шелестом осыпающейся под ногами породы и их собственным тяжёлым дыханием.

На самом сложном участке, где тропинка почти исчезла, а под ногами зияла промозглая пустота, Бахтияр, уже почти добравшись до верха, обернулся, чтобы протянуть ей руку. Алья смотрела на его ладонь, и он увидел в её глазах ту же яростную независимость, что и вчера. Гордость боролась с разумом. Разум победил. Она протянула руку, и её тонкие, сильные пальцы вцепились в его запястье с такой силой, что кости хрустнули. Он рванул на себя, помогая ей сделать последний рывок.

Они оказались на узком, но безопасном карнизе. Она была всего в сантиметре от него, дрожа от напряжения и холода, её дыхание короткими струйками пара било ему в грудь. И в этот миг что-то в нём дрогнуло.

Вместо того чтобы отпустить её запястье, он резко, почти грубо, притянул её к себе, обхватив другой рукой. Не как союзника. Не как незнакомку. А как что-то невероятно ценное и хрупкое, что едва не потерял в этой чёрной бездне. Он прижал её к своей груди так крепко, что она на мгновение перестала дышать. Он чувствовал тонкие кости её плеч, стук её сердца, сквозь мокрую одежду — холод её кожи и скрытое под ней пламя. Это длилось три удара сердца. Пять. Десять. Он не мог отпустить.

Алья не сопротивлялась. Она замерла в его объятиях, напряжённая и неподвижная, как пойманная птица. Потом её руки медленно, неуверенно легли ему на спину, не обнимая, а скорее опираясь.

Он наконец разжал объятия, отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. На её щеках горел румянец, но взгляд был по-прежнему скрыт за непроницаемой маской.

— Я помогу тебе найти лошадей, — сказал Бахтияр, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. — Даю слово.

Она молча смотрела на него, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах.

— Но времени у меня в обрез, — продолжал он, глядя куда-то поверх её головы, на серое небо. — Мне нужно быть со своими людьми. Каждый день на счету. Хан не будет ждать. И если придут вести… если понадоблюсь там, — он перевёл на неё тяжёлый взгляд, — мне придётся уйти. В любой момент. Ты должна это понимать.

Он ждал гнева, упрёка, холодного отказа. Но Алья лишь медленно кивнула, отводя взгляд.

— У каждого своя война, — тихо сказала она. — И свой долг. Я не стану держать тебя. Поможешь найти след — уже больше, чем я могла надеяться. А дальше… я справлюсь сама. Мы всегда справлялись сами.

В её словах не было обиды. Была всё та же железная, одинокая правда её мира. И от этой правды у него сжалось сердце сильнее, чем от любого упрёка.

— Тогда пошли, — брякнул он, резко разворачиваясь, чтобы скрыть внезапную уязвимость в своих глазах. — Показывай, где теряется след. А я покажу, где моё логово. Начинаем с твоего аула. С того места, откуда увели коней.

Он сделал шаг по тропе, ведущей вниз, к лесу. Через мгновение услышал за собой её лёгкие, беззвучные шаги. Союз, скреплённый не доверием и не клятвами, а тяжестью общего горя и одним коротким, красноречивым объятием на краю пропасти, был заключён. Он был хрупким, как утренний лёд, и ограниченным жёсткими рамками времени и долга. Но он был. И для начала этого было достаточно.

Глава 4

Её кожа под мокрой одеждой все ещё горела от его прикосновения. Там, где его ладонь вдавилась в её спину, а грудь прижала её рёбра — будто отпечаталось тепло, несовместимое с утренним холодом. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок — не от страха, нет. От чего-то незнакомого и оглушительно громкого.

Она чувствовала, как он смотрел на неё после того, как отпустил. Его взгляд был тяжёлым, как отполированный водой камень, и таким же твёрдым, но в глубине, на самом донышке, что-то дрогнуло, треснуло. Она увидела это на миг — слом в его непроницаемой броне, вспышку той же дикой, животной нежности, с какой он прижал её к себе. Как будто поймал на лету падающее сокровище и сам испугался силы, с какой вцепился в него.

И само объятие... оно не было ни утешением, ни просьбой о прощении. Оно было молчаливым криком. В нём было всё напряжение ночи, страх сорваться в пропасть, гнев на нелепость их положения и внезапный, ослепляющий ужас при мысли, что она может исчезнуть в этой серой пустоте. Он притянул её не как женщину, а как жизнь — грубо, отчаянно, с той абсолютной силой, которая не оставляет выбора. В этой силе не было ничего личного, и от этого оно было ещё более оголённым, ещё более настоящим.

Она почувствовала это всей своей уставшей, заледеневшей кожей. Трепет в его руках, сдерживаемую дрожь в мышцах груди. Его сердце колотилось с той же частой, дикой дробью, что и её собственное. В тот миг, пока длилось это сжатие, они были не чужими, не союзниками по необходимости. Они были двумя точками опоры в рушащемся мире, двумя сердцами, отбивающими один и тот же тревожный ритм против безразличной стены скалы.

Именно поэтому она не оттолкнула его. Потому что в этой вспышке сырого, неотрефлексированного чувства не было лжи. Была только правда их двоих на краю — правда, которую не нужно было переводить в слова.

Теперь же, идя сзади и наблюдая, как его широкие плечи резко очерчены на фоне свинцового неба, она хранила это тепло на груди, как тайный уголь. Он был её проводником, но он уже уходил. Его слова о долге и времени повисли между ними холодным, неотвратимым приговором. И она понимала их. Понимала даже больше, чем хотела бы. Но в глубине, там, где таилась её собственная, одинокая и упрямая душа, отозвалась тихая, почти беззвучная нота боли. Не потому что он уйдёт. А потому что в этом мгновенном, мощном объятии на краю пропасти она, наконец, перестала быть совсем одинокой.

Глава 5

Два дня они двигались, как два теневых хищника. След был старый, запутанный, перекрытый новыми отпечатками копыт и дождями. Бахтияр читал землю, как раскрытую книгу — по сломанной ветке, примятому ковылю, едва заметному клочку шерсти на колючке. Алья следила за горизонтом, её зрение, отточенное в горах, замечало малейшее движение. Они почти не говорили, общаясь жестами, взглядами, редкими короткими фразами. Между ними возникла та странная, почти телепатическая связь, которая рождается у людей, зажатых общей опасностью в тиски. Он чувствовал, куда она повернёт, прежде чем она делала шаг. Она знала, когда он замедлялся, чтобы дать ей отдохнуть, хотя сам никогда в этом не признался бы.

Именно Алья первой увидела дымок — тонкую серую струйку, поднимавшуюся из-за гребня соседнего холма. Не костёр путника — слишком правильный, слишком промышленный. Они залегли в камнях и подползли к обрыву.

Внизу, у пересохшего русла реки, стояли они. Не люди — механизмы на двух и четырех конечностях, блестящие на блеклом солнце сталью и латунью. Роботорговцы. Бродячие автономы, не признающие ни ханской, ни родовой власти. Их «караваном» была цепочка мулов-грузовиков с громоздкими ящиками, а охрану составляли двое высоких, стрекозиных стрелков со встроенными в предплечья арбалетами.

— Обойти нельзя, — тихо выдохнул Бахтияр, изучая местность. — Они перекрыли единственный проход по руслу. А след… — он кивнул на едва видимые отпечатки, ведущие прямо к лагерю автономов. — Коней увели через их стоянку. Или они сами их взяли.

Решение созрело мгновенно, без слов. Взгляды их встретились, и в глазах Альи Бахтияр увидел ту же холодную, расчётливую ярость, что бушевала в нём самом. Забрать своё. Ни просьбы, ни переговоров. Только сила.

Они атаковали с двух сторон, используя рельеф. Бахтияр пошёл в лоб, шумно, срывая камни, отвлекая на себя. Металлические стрелки развернулись к нему, шипя гидравликой. В этот миг Алья, бесшумная как горная кошка, спустилась по крутому склону сзади. Её тонкий, заточенный как бритва нож вонзился в щель между пластинами на шее первого стрелка. Искры, резкий запах гари. Механизм замер, захлебнувшись.

Второй обернулся, но Бахтияр был уже рядом. Его тяжелая сабля, не предназначенная для рубки металла, со скрежетом впилась в сустав «колена» твары. Тот рухнул, пытаясь поднять оружие. Алья была уже там, выхватывая из складок одежды короткую, утяжелённую дубинку — «кистень» её народа. Удар в оптический сенсор был точен. Стекло треснуло, механизм забуксовал.

Бой был коротким, яростным и безжалостным. Они не сражались за славу или добычу. Они прикрывали друг другу спины в самом прямом смысле: Бахтияр принял на свой щит удар механической «лапы», предназначенный Алье, а она, жертвуя позицией, метнула нож в очередного «торговца», пытавшегося зайти ему сбоку. Они дышали в унисон, двигались как части одного организма — жёсткого, смертоносного, идеально слаженного.

Когда последний механизм затих, издавая предсмертные щелчки и хрипы, они стояли спиной к спине, тяжело дыша, в клубах пара и запахе озона. Без слов, одним движением, Бахтияр протянул ей свою флягу. Алья отпила, не глядя, и вернула. Их пальцы на миг соприкоснулись. Не было объятия, но был этот бой. Он сказал больше любых слов.

След привёл их в пещеру чуть дальше по руслу. Там, привязанные, стояли четыре крепких горных коня, в том числе вороной жеребец с белой звездой во лбу — вожак табуна, которого Алья узнала сразу. Её лицо, обычно каменное, дрогнуло. Она прижалась щекой к шее жеребца, закрыв глаза, и Бахтияр отвернулся, дав ей эту минуту.

Именно тогда, когда они уже собирались угнать коней, до него донесся отдалённый, но знакомый свист — сигнал его людей. Его сердце упало. Время вышло.

Он подошёл к Алье, которая уже сидела в седле.
— Мне нужно идти. Сейчас.
Она просто кивнула, глядя куда-то поверх его плеча. Никаких просьб, никаких упрёков. Только понимание, которое резало больнее любого ножа.
— Но я не оставлю тебя одну с этим, — резко сказал он, словно отдавая самому себе приказ. Он поднёс ко рту свисток и издал другую, более сложную трель.

Через полчаса к ним по руслу, бесшумно ступая, подошёл человек. Высокий, сухопарый, с лицом, изборождённым шрамами и ветром. Глаза цвета старого льда.
— Это Курман, — коротко представил его Бахтияр. — Он доведёт тебя и коней до безопасного места. Сможет помочь, если наткнётесь на ещё кого-то.
Курман молча кивнул Алье, оценивающим взглядом окинул коней и обстановку.

Бахтияр отошёл с ним в сторону, отдав последние тихие распоряжения. Алья слышала обрывки: «…до ущелья Кайнар… жди вестей… если я не вернусь…». Сердце у неё сжалось. Это была подготовка к худшему.

Когда Бахтияр вернулся к ней, он стоял несколько мгновений, словно подбирая слова, которых у него никогда не было в запасе.
— Курман — верный. Как брат. Слушай его.
— Я всегда слушаюсь только себя, — отозвалась она, но без прежней колючести. Потом добавила, глядя ему прямо в глаза: — Спасибо. За всё.

Он лишь резко кивнул, сжав кулаки. Казалось, он вот-вот что-то скажет или сделает, но вместо этого повернулся к Курману, который уже ждал, держа под уздцы своего низкорослого, выносливого коня.

И тут Курман, проверяя тугую подпругу, безразличным, будничным тоном бросил, обращаясь скорее к ветру, чем к кому-то конкретно:
— Абия весточку прислала. Ждёт тебя у старой заставы. Говорит, дело не терпит.
Имя прозвучало тихо, но чётко, как удар маленького молоточка по хрусталю.

Абия.

Воздух вокруг Альи как будто вымер. Она видела, как напряглась спина Бахтияра, как почти незаметно дрогнули его плечи. Это имя. Она слышала его. Не здесь, в степях и горах. Там, в гулких, прохладных залах утёсного города амазонок, где стены помнят шёпот поколений. Среди воительниц, в редкие минуты отдыха, в песнях о далёких землях и утраченных сестрах. Абия. Сестра, ушедшая на север много зим назад. Ушедшая по зову сердца, а не долга. Ставшая легендой и… немного печалью. Говорили, она нашла свою судьбу среди вольных кланов, что она стала советником, что её уважают.