"Подари мне эдельвейс. Мой любимый "ботаник"

"Мой любимый ботаник"

ЧАСТЬ 1.

1.

Ей, как всегда, не повезло. Состав пассажирского поезда растянулся, наверное, на добрый километр, и, конечно, ее вагон оказался в противоположном конце. Колесико на увесистом чемодане сломалось и ей приходилось буквально волочить его по мокрому от затяжного сентябрьского дождя асфальту. Она пыхтела, тащила и жалела себя, думая, какая же она все-таки несчастная. Отпуск вместо жаркого июля, как почти у всех ее сослуживцев, ей достался в последний день сентября, когда «бабьем летом» уже и не пахло, а неделю моросил нескончаемый, холодный, зябкий дождь. Бойфренд бросил, заявив, что она, видите ли, «не его уровня». Интересно и какой же у него такой уровень? Наверное, Светка из рекламного отдела, к которой он, как оказалось, уже месяц подбивал клинья и все об этом знали, кроме нее, знали и посмеивались, а она все ходила и улыбалась, думая, что у нее есть ОН, такой красивый, умный, веселый, а его уже оказывается и не было. Да и ничего не было: ни белозубой Светкиной улыбки, ни ног от ушей, ни блестящих белокурых локонов до пояса, ни огромных голубых глаз, ни… Германа. Зато теперь так неожиданно у нее в кармане лежал гладкий бледно-розовый листочек, на котором золотыми буквами было выбито: «Екатеринбург-Сочи». А еще были указаны ее имя, фамилия и отчество – Колач Людмила Александровна – номер вагона и место. Ей впервые предстояло ехать в СВ! Билет был для нее слишком дорогим, и она помнила, как целые три минуты мялась у кассы, принимая решение ехать или нет, когда молоденькая кассирша пощелкав по грязной клавиатуре красными наманикюреными ноготками сообщила, что остались только верхние полки на боковушках плацкарта и СВ. А потом громко захихикала прочитав ее фамилию.

- Калач? – воскликнула перегидрольная фея.

- Колач, - поправила Людмила, - через «о», и ударение на первый слог.

Кассирша пожала плечами, как бы говоря, что пассажирка говорит ей какие-то глупости, отдала ей билет, паспорт и с шумом опустила стеклянную перегородку, на которой уже красовалась табличка «Перерыв пятнадцать минут».

Мила печально вздохнула. Вот уже тридцать лет, как она произносила одну и ту же фразу и отчаянно мечтала избавиться от своей фамилии. Вот бы выйти замуж за Князема или Цветкова, к примеру.

Наконец на одном из вагонов Людмила, или как все ее называли, просто Мила, остановилась и прочитала заветный номер «13». Ну а какой же еще вагон ей мог достаться? Конечно, тринадцатый. Впрочем, оказалось, что вагоны с пятого по двенадцатый включительно отсутствуют, и ее тринадцатый номер следует прямо за шестым вагоном, в котором располагался вагон-ресторан.

Она достала из кармана билет, паспорт, незаметно смахнула со лба капли пота и взглянула на проводницу, ожидая увидеть на ее лице неодобрение. Но наткнулась на милое улыбающееся лицо молодой женщины исполинского роста.

- Намаялась горемычная? – посочувствовала женщина, взглянув на увесистый чемодан и душивший Людмилу огромный вязаный шарф, на который все-таки упала капля пота.

- Ага, - закивала Мила и прижала чемодан к своему джинсовому боку. – И что я с ним дальше делать буду, ума не приложу.

- Так починить надо же!

Проводница взглянула на девушку, потом на фото в паспорте, и отчего-то одобрительно кивнула.

- Мне не кому чинить, я одна еду.

- А вот и нет! – она широко улыбнулась.

- Как не одна? Меня девушка в кассе уверила, что второй билет в это купе не куплен, это же всего два дня назад было!

- Не всего, а целых два дня назад. Мужчина с тобой поедет, настоящий дикарь! – она восхищенно причмокнула язычком.

- Я не хочу с дикарем! – испугалась Мила.

- Да не боись ты, мы в обиду тебя не дадим. Правда, Катюха? – она подмигнула своей спускавшейся напарнице. – Поможем ка девушке чемодан заволочь, мы сейчас тебе его снизу подадим, а ты принимай. Втроем точно сдюжим! Ну, давай девушка твой тяжелый на раз, два, три…

В вагоне стояла просто сверхъестественная жара. Ну, как такое может быть, когда еще сегодня утром она с трудом высунулась из-под своего огромного пухового одеяла, поводила сразу замерзшим носом и констатировала, что дома «холод собачий». А вот в вагоне поезда просто жарища! По лбу скатилась соленая капелька, повисла на носу, а затем расплылась на рукаве светло-бежевого драпового полу пальтишка огромным темным пятном.

- Вот блин, - выругалась Мила, и попыталась одной рукой расстегнуть массивные пуговицы. Ничего не выходило, она сделала последний ожесточенный рывок, и пуговица-ракушка осталась у нее в руке.

- Нет, сегодня определенно не мой день!

Служебное, купе проводников, первое… Последнее. Это ее купе, в котором она должна была ехать в абсолютном одиночестве и «оплакивать» свою так и не состоявшуюся любовь с Германом Трубецким. Подумать только, она могла стать Людмилой Александровной Трубицкой! Она ведь уже и роспись придумала, и платье подвенечное выбрала, и кольца, и даже предложила своей лучшей подружке Мирославе, или попросту Мире, стать ее свидетельницей на свадьбе. И Мира согласилась, и совсем не стала над ней смеяться, она знала, что сейчас над Милой просто нельзя смеяться, невозможно. И Мила тогда подумала, что у нее самая замечательная подруга на свете, что она ее понимает как никто, и что только с Мирой она может поделиться абсолютно всем.