"Райский сад"

Пролог

«И вы, красавица, и вы станете такой же гнилью, как эта падаль...»

1995 год стал пиком бандитского беспредела на постсоветском пространстве. В Москве, весна больше не пахла подснежниками. Воздух наполнился запахом талого снега, смешанным с кровью, и приторно-сладким ароматом дешевой хвои, который круглосуточно сочился из цеха обивки. В офисе «Райского сада» всегда стоял полумрак - отец считал, что яркий свет мешает клиентам расставаться с деньгами, а Ярославе он мешал читать.

Стеклова перевернула страницу «Цветов зла»

Бодлера, изящным жестом поправив воротник черной водолазки. Ей было двадцать три, у неё был свежий диплом филфака и стальные нервы, закаленные в доме, где покойники бывали чаще, чем живые гости.

Парень на взводе, так что убери свои буквы подальше и включи «сочувствующего профессионала». Только без скидок. За отца онвывернет карманы до подкладки.

Яся закрыла книгу, заложив страницу рекламным буклетом «Гробы VIP: импортный лак». Она знала эту игру. Люди в девяностых платили не за дерево и атлас, они платили за возможность не чувствовать вину перед теми, кого не успели долюбить при жизни.

Дверь в офис не просто открылась — её впечатали в стену.
В комнату ворвался Петр. От него веяло адреналином, кожей и какой-то дикой, первобытной яростью. Он выглядел как оживший кошмар из криминальной хроники: челюсти сжаты, глаза горят лихорадочным блеском.

— Где хозяин? — выплюнул он, нависая над столом Ярославы. — Мне сказали, тут всё делают по-красоте.

Ярослава медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было ни тени страха, только ледяное, почти научное любопытство. Она замерила его взглядом — так, как замеряют габариты для заказа, — и это заставило Петра на секунду запнуться.

— Хозяин занят вашим отцом, Петр, — её голос прозвучал как удар скальпеля по стеклу: чисто и холодно. — А я здесь для того, чтобы ваша «красота» не превратилась в безвкусицу. Садитесь. Если вы хотите, чтобы город запомнил эти похороны, нам нужно обсудить детали. И уберите руки со стола — лак слишком нежен.

Петр замер. В этом душном офисе, среди синтетических роз и запаха смерти, он впервые встретил что-то более холодное и твердое, чем дуло пистолета, к которому он привык. Внутри у Яси на долю секунды что-то дрогнуло — живое, горячее, — но она привычно заковала это чувство в сталь.
— Сколько? — хрипло спросил он, опускаясь на стул.
— Зависит от того, насколько сильно вы хотите откупиться от совести, — ответила Яся, открывая тетрадь в кожаном переплете. — Начнем с обивки. У нас есть «Райская полночь» и «Золотой триумф».

Петр смотрел на её тонкие пальцы, которые уверенно перелистывали страницы с образцами шелка. Он пришел сюда, чтобы крушить и требовать, но эта девчонка с холодным взглядом обезоружила его своей будничностью. Смерть его отца для неё была лишь «объемом работ».

— Выбирай самое дорогое, — хрипло бросил Петр, стараясь вернуть себе голос. — Мне плевать на названия. Главное, чтоб... чтоб не стыдно было.

Ярослава сделала пометку в тетради. Она не смотрела на него, но кожей чувствовала его лихорадочный жар. Он был слишком «живым» для этого места. В её мире всё было статичным, застывшим в лаке и граните, а Петр был как оголенный провод в луже.
— «Золотой триумф», — сухо констатировала она. — Итальянская фурнитура, двойная крышка. Добавим живой хвои, чтобы перебить запах... — она на секунду запнулась, — пластика.
Она поднялась, и подол её длинного черного платья коснулся ножки стола.

— Пойдемте в цех, Петр. Нужно подтвердить выбор на месте. Отец не любит, когда заказы переделывают после того, как вбит первый гвоздь.
Когда они вышли в коридор, где эхо шагов отдавалось от бетонных стен, Яся мельком увидела его профиль. Петр сжал кулаки так, что побелели костяшки. Такая яростная попытка доказать миру свою значимость перед лицом абсолютного ничто.

«Райский сад», — пронеслось в голове Яси горькой строчкой из ненаписанного стиха. — «Мои соболезнования, да будет траур».

Глава 1

За тяжелой стальной дверью, обитой изнутри звукоизоляционным поролоном, звуки внешнего мира затихали. Где-то там, в «общем» цеху, гремели циркулярные пилы, матерились работяги, сбивая дешевые сосновые ящики для пенсионеров под молодой голос Апиной из кассетника. Там был конвейер.

Здесь же, в «первом цеху», царила стерильная, почти хирургическая тишина, нарушаемая только гулом вытяжки. Владимир никогда не пускал сюда наемных рабочих, если заказ пах порохом и большими деньгами. Он всё делал сам: от первичной обработки до финальной лакировки. Это был вопрос не только престижа, но и выживания. Лишние свидетели в этом бизнесе долго не жили, а Стеклов, как бывший мент, ценил тишину превыше всего. Ярослава вошла в этот зал как в личный кабинет. Для неё это место было продолжением дома.
Владимир Стеклов стоял у центрального стола, заваленного инструментами. На нем был прорезиненный фартук поверх милицейской куртки. Увидев Петра, он не отложил в сторону скальпель, лишь кивнул, как старому знакомому.

— Заходи, Петь. Не стой в дверях, здесь сквозняки, — голос отца звучал буднично, как у плотника, обсуждающего чертеж табурета. — Яся, принеси атлас. Покажем заказчику цвет «Золотого триумфа» при нормальном свете.

Петр сделал шаг и замер. На столе, накрытый простыней по пояс, лежал Карась. Без своего авторитета, без грозного взгляда и кожаной куртки. Просто бледная оболочка человека, который еще вчера держал в страхе половину рынка. Его лицо, мастерски восстановленное Владимиром, казалось восковым и чужим.

— Пап... — выдохнул Петр. Его голос, только что гремевший в офисе, надломился. Он потянулся рукой к плечу отца, но замер в паре сантиметров. Тело выглядело слишком холодным, слишком «неживым».

Ярослава подошла сбоку, неся в руках рулон тяжелого, переливающегося шелка. Она встала рядом с Петром — так близко, что он почувствовал запах её волос, в который странным образом вплелся аромат старых книг.

— Смотрите на контрасте, Петр, — сухо произнесла она, разворачивая ткань возле плеча покойного. — Золото подчеркнет статус, но сделает кожу серой. Я бы советовала темно-бордовый, «винный». Он создаст иллюзию жизни. А вашему отцу всегда шло благородство, верно?
Петр резко повернулся к ней. В его глазах стояли слезы, которые он отчаянно пытался превратить в ярость.

— Какая к черту «иллюзия жизни»?! Его убили! В спину, как крысу! А ты мне тут тряпки подбираешь?

Яся не отвела взгляда. Она смотрела прямо в его зрачки, в которых отражались холодные лампы цеха.
— В спину или в грудь — для вечности разницы нет, — отчеканила она. — Сейчас ваша задача не мстить, а достойно упаковать человека. Если вы сорветесь сейчас, на похоронах от вас останется только тень. А вашим врагам нужно видеть силу. Сила — это умение выбирать цвет гроба, когда внутри лежит твой мир.
Владимир Стеклов одобрительно хмыкнул, не отрываясь от работы.
— Дочь правду говорит, Петь. Смерть — это тоже театр. И декорации здесь решают всё. Хочешь, чтобы его запомнили королем? Значит, слушай, что говорит Ярослава. Она на этом собаку съела... и Шекспира в придачу.

Петр сглотнул. Ярость внутри него наткнулась на эту непробиваемую стену из профессионального цинизма и неожиданной, почти пугающей мудрости. Он снова посмотрел на Ясю. Она стояла ровно, держа рулон ткани как скипетр.
— Винный, — хрипло выдавил он. — Давай свой винный.
— Разумный выбор, — кивнула Яся. Она на секунду задержала взгляд на его дрожащей руке и добавила тише, почти только для него: — Что сделано, того не воротить. Не тратьте силы на то, что уже в прошлом.
Сосредоточьтесь на том, как вы выйдете из этого здания.
Она развернулась и пошла к выходу из цеха, оставив Петра один на один с телом отца и запахом опилок. Он смотрел ей в спину и понимал, что эта девчонка пугает его больше, чем все стволы, направленные на него сегодня утром. Она была хозяйкой этого «Райского сада», и в этом саду он чувствовал себя лишь очередным временным гостем.

На кухне пахло жареной картошкой и крепким чаем — обычные, живые запахи, которые в этом доме работали как дезинфекция после формалина. Старый холодильник «ЗиЛ» надрывно гудел в углу, а на стене тикали часы с кукушкой, которую отец давно отключил, чтобы не пугала еще маленькую Ясю.
Владимир сидел в майке-алкоголичке. Его мощные плечи, привыкшие к весу мундира, а теперь — к весу дубовых крышек, тяжело опустились. Он медленно чистил луковицу, а Яся заваривала чай, глядя в окно на серые коробки многоэтажек.
— Дед спит? — не оборачиваясь, спросила она.
— Уснул. Опять спрашивал, почему Витька из школы не пришел. Забывает, что Витька уже десять лет как на Новодевичьем, — Владимир вздохнул и бросил лук на сковородку. Масло зашипело. — Что думаешь про пацана? Про Петьку?

Яся села напротив, обхватив ладонями горячую кружку. В свете тусклой лампы под оранжевым абажуром она выглядела младше своих лет, но взгляд оставался всё тем же — отстраненным.
— Он слишком шумный, пап. Такие долго не живут. В нем много огня, но совсем нет вектора. Он пытается казаться опасным, потому что ему страшно.
— Ему есть чего бояться, — Владимир посмотрел на дочь. — Смерть отца в этом мире — это как сигнал для стервятников. Завтра начнется дележка рынка. А Петька... пока слаб тут. У Михалыча шестерил, как отец, но выше не прыгал. Пока он просто сын Карася.
— Ты поэтому не дал ему скидку? — Яся едва заметно улыбнулась уголками губ.
— Я не дал ему скидку, чтобы он привыкал платить по счетам. В этом городе бесплатно только в канаве лежат, — отец замолчал, помешивая картошку. — Ты сегодня хорошо держалась. Про «иллюзию жизни» — это ты сильно задвинула. Из Бодлера что ли?

— Из опыта, пап. Какая разница, Бодлер это или «Райский сад». Мы все продаем одну и ту же обертку.
Владимир долго смотрел на неё, и в его глазах на мгновение промелькнула тень сожаления.
— Знаешь, Ясь... Я иногда думаю, что зря я тебя сюда вытащил. Тебе бы в аспирантуре сидеть, стихи анализировать, а не габариты жмуриков замерять.
— В аспирантуре сейчас платят столько, что хватит только на венок из самого дешевого полиэстера, — отрезала Яся. — Ты сам учил меня: реальность — это то, что можно потрогать. А смерть — это единственное, что в этой стране еще реально.
Из дальней комнаты донесся кашель, а затем старческий, дребезжащий голос:
— Володька! Запри дверь на все засовы! Опергруппа выехала!
Отец и дочь переглянулись. Это был дед. Виктор Николаевич снова «ловил» своих призраков из ОБХСС восьмидесятых.
— Иди проверь его, — тихо
сказал Владимир. — А я накрою. Завтра тяжелый день. Кладбищенские будут зубы показывать.

Глава 2

Утро было однотонным. Словно еще не придумали цветное кино, люди ходили серыми, угрюмыми.
Ваганьковское кладбище тонуло в густом кисельном тумане, из которого, словно призраки, проступали верхушки черных гранитных обелисков и ветви голых берез.

Ярослава вышла из машины, поправляя на плече тяжелую кожаную сумку. На ней было длинное пальто графитового цвета и темные очки — не ради стиля, а чтобы скрыть усталость после бессонной ночи. В руках она держала папку с документами и «взнос» в пухлом конверте.

Директорская контора кладбища располагалась в приземистом кирпичном здании, которое насквозь пропиталось запахом дешевого чая и сырости. За столом сидел Пал Палыч — человек с лицом, напоминающим пожеванный башмак, и глазами, в которых застыла вечная калькуляция.

— Ясенька, радость моя, — прохрипел он, не вынимая изо рта догорающую «Приму». — Владимир Викторович сам не заглянул? Здоровья ему.
— Отец занят подготовкой. Вы же знаете, заказ серьезный, — Яся села на край жесткого стула, положив папку на стол. — Нам нужен участок на центральной аллее. Пятый сектор, рядом с церковью.
Пал Палыч картинно вздохнул, пуская облако едкого дыма в потолок.
— Пятый сектор... Яся, ты же умная девочка. Там места «забронированы» на три пятилетки вперед. Там такие люди лежат — памятники в полный рост. А твой Карась... ну, он же сейчас в немилости у города, сама понимаешь. Рискованно это.

Ярослава медленно сняла очки. Её глаза, холодные и прозрачные, впились в директора.

— Рискованно — это когда у входа на ваше кладбище дежурят люди в кожаных куртках, а вы не знаете, на чьей они стороне. У Карася, может, и нет больше будущего, но у его друзей — очень даже есть. А мой отец помнит, Пал Палыч, как вы этот участок в восемьдесят девятом за ящик коньяка и списание уголовки получили.

Директор поперхнулся дымом. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. В кабинет, едва не сорвав петли, влетел Петр. Он был в той же куртке, небритый и злой.

— Ну что здесь?! — рявкнул он, игнорируя Ясю. — Где место? Почему мне сказали, что возникли проблемы? Слышь, дед, ты знаешь, кого хороним?

Пал Палыч вжался в кресло, а Яся медленно встала, преграждая Петру путь.
— Петр, выйдите. Я всё решу.
— Нихера ты не решишь своими бумажками! — Петр ударил кулаком по дверному косяку. — С ними надо на их языке! Слышь, ты, если через час ямы не будет на лучшем месте — я тебе этот кабинет в склеп превращу!
Яся сделала шаг к нему. Она была на голову ниже, но в этот момент казалась выше всех присутствующих.

— Успокойся, — её голос хлестнул по нервам Петра, как ледяная вода. — Ты сейчас делаешь ровно то, чего от тебя ждут. Ты лаешь. А здесь нужно молчать и платить. Твой отец учил тебя быть «быком» или человеком?
Петр замер, тяжело дыша. В его глазах металась дикая, неуправляемая боль.
— Они его... они его в дальний угол хотят, к самоубийцам...
— Никто никого никуда не хочет, пока я здесь, — отрезала Яся. Она повернулась к директору, который уже начал судорожно искать валидол. — Пал Палыч, конверт в папке. Там ровно столько, сколько стоит ваша лояльность и тишина. Пятый сектор. К десяти утра завтрашнего дня яма должна быть готова. И чтобы никакой грязи вокруг — застелите всё лапником.
Директор дрожащей рукой потянул папку к себе.
— Хорошо, Яся... Хорошо. Сделаем по высшему разряду. Для Владимира Викторовича — всегда пожалуйста.
Ярослава взяла Петра за локоть и буквально вывела его на улицу, в холодный
кладбищенский туман.

Возле машины он вырвался, прислонился спиной к капоту и закрыл лицо руками.
— Зачем ты приехал? — тихо спросила она, закуривая тонкую сигарету.
— Не могу я дела решать... Пока отца не... — замялся Карасев, — пристрою.
Яся выдохнула дым, глядя на бесконечные ряды крестов.
— У Блока есть строчки: «Всё ли спокойно в народе? Нет. Император убит...». Твой император убит, Петр. И теперь ты — единственное, что отделяет его имя от забвения. Но если ты будешь так орать на кладбищенских, они закопают тебя раньше, чем ты успеешь поставить памятник.

Петр поднял на неё глаза. В них сквозь ярость проступило странное, почти детское удивление.
— Ты странная, Стеклова. Ты вообще живая?
Яся горько усмехнулась, чувствуя, как внутри снова что-то предательски дрогнуло от его прямолинейности.
— В этом городе, Петр, «живой» — это слишком растяжимое понятие. Езжай в офис, отец ждет фото. И попытайся хотя бы раз за сегодня просто промолчать.
Она села в машину, оставив его одного среди тумана и памятников. Она знала, что этот парень — ходячая катастрофа. Но также она знала, что теперь её «Райский сад» навсегда связан с его «Адом».

Глава 3

В офисе «Райского сада» пахло пылью и свежим лаком, но этот привычный натюрморт бесцеремонно нарушило облако духов Poison — густых, сладких и вызывающих, как сама Диана. Она сидела на углу Ясиного стола, закинув ногу на ногу. Колготки в сеточку и короткая юбка из лаковой кожи смотрелись здесь так же неуместно, как диско-шар в склепе.

— Нет, ты представляешь, Яська? Он говорит мне: «Russian girl, give me only love». А сам косится на мои ноги так, будто хочет их приватизировать вместе с «Газпромом», — Диана театрально закатила глаза, прикуривая тонкую сигарету More. — Но английский у него — сказка. Чистый Оксфорд. Не зря мы пять лет грызли этот гранит, чтобы я сейчас понимала, как именно меня хотят обмануть.

Ярослава не отрывалась от заполнения бланков. Её рука в черной перчатке (она часто носила их, чтобы не касаться «рабочих» поверхностей без нужды) двигалась уверенно и плавно.
— Ты уверена, что он из посольства? — сухо спросила Яся. — Сейчас в «Метрополе» каждый второй авантюрист из Оклахомы выдает себя за лорда.
— Ой, да какая разница! У него паспорт цвета надежды и кредитка без лимита, — Диана спрыгнула со стола и подошла к витрине с образцами ритуальной фурнитуры. — Фу, Ясь... Опять эти золотые ангелочки. Ну что за китч? Неужели у ваших бандитов совсем нет вкуса?

— Вкус умирает вместе с пульсом, Ди, — Яся наконец подняла голову. Её бледное лицо на фоне черной водолазки казалось вырезанным из слоновой кости. — Им нужно, чтобы было «дорого». Золото — это их способ сказать смерти, что они всё еще могут её купить.
Диана подошла к подруге и бесцеремонно взяла её за подбородок, поворачивая к свету.

— Посмотри на себя. Тебе двадцать три. Ты выглядишь как героиня Эдгара По, которую заживо замуровали в библиотеке. Когда ты последний раз была на дискотеке? Когда ты в последний раз пила что-то крепче своего травяного чая для успокоения нервов?
— Вчера я пила коньяк с директором кладбища, — парировала Яся, убирая руку подруги. — Поверь, это было поинтереснее твоих американцев. Мы обсуждали просадку грунта под гранитными плитами.

— Ты безнадежна, — Диана вздохнула, выдыхая дым в сторону пластиковой пальмы в углу. — Кстати, в городе только и разговоров, что о Карасе. Говорят, его вчера «приняли» прямо в машине. Его к вам привезли?
— В первом цеху лежит. Отец лично латает. Завтра похороны.

Диана вдруг посерьезнела, её маска легкомысленной охотницы на иностранцев на миг соскользнула.
— Опасно это, Ясь. Карась был большой рыбой. За его телом потянется шлейф из тех, кто захочет пострелять на поминках. Уходи отсюда на завтра. Пойдем со мной в «Утопию», там будет вечер джаза...
— Я не могу, Ди. Сын Карася, Петр... он какой-то ненормальный. Если я не буду контролировать процесс, он разнесет кладбище или пристрелит могильщиков.

Диана прищурилась, в её глазах вспыхнул азартный огонек.
— Сын, говоришь? Петр? Я слышала о нем. Говорят, дерзкий, как пуля, и красивый, как грех. Так вот оно что... Наша ледяная принцесса нашла себе интересную книгу для анализа?
— Перестань, — Яся почувствовала, как к щекам вопреки воле приливает тепло. — Он — клиент. Хаотичный, необразованный и абсолютно обреченный элемент этой эпохи.
— Ну-ну, — Диана усмехнулась, поправляя яркую помаду перед зеркалом, висящим рядом с образцами эпитафий. — Смотри не влюбись в свой «элемент». А то ведь из «Райского сада» выхода нет, сама знаешь. Ладно, побежала я. У меня свидание в «Национале». Если выживешь после завтрашнего шоу — позвони. Расскажешь, какого цвета у твоего Пети глаза, когда он не пытается кого-то убить.
Диана упорхнула, оставив после себя шлейф Poison и ощущение, что за стенами этого офиса действительно есть жизнь — суетливая, глупая, но не пахнущая сосновыми опилками.

Яся вздохнула и снова открыла Бодлера.
«Ты, чье величие — в глубокой нищете...» — прошептала она, но мысли её почему-то крутились не вокруг стихов, а вокруг того, как Петр сжимал кулаки на кладбище.

Утро похорон выдалось колючим. Низкое небо над Ваганьковским напоминало грязную вату, пропитанную промышленным смогом. К десяти часам к воротам кладбища потянулась вереница черных «Геликов» и «шестисотых» «Мерседесов», которые урчали в тумане, как стая сытых хищников.

Ярослава стояла у входа в пятый сектор. На ней была длинная черная шинель с серебряными пуговицами и тонкая вуаль, которая не столько скрывала лицо, сколько создавала необходимую дистанцию. В руках она сжимала рацию — новшество, которое отец выбил через старые связи в МВД.

— Пап, кортеж на подходе. Как «объект»? — негромко спросила она в микрофон.
— «Объект» в идеале, — отозвался хриплый голос Владимира. — Лежит как живой, только лучше. Петр приехал. Смотри в оба, Ясь. Парни нервные, стволы под куртками так и топорщатся.

Первым из машины вышел Петр. В черном кашемировом пальто, которое было ему явно велико в плечах, он выглядел потерянным ребенком, пытающимся играть роль короля. Его лицо осунулось, глаза покраснели от бессонницы, но челюсть была сжата так, что на скулах ходили желваки.

За ним хлынула «пехота» — рослые парни в кожаных куртках и спортивных костюмах Adidas, надетых под пиджаки. В их руках красные гвоздики смотрелись как капли крови на сером бетоне.
Яся заметила в толпе, у самой ограды, яркое пятно. Диана.

Подруга всё-таки пришла. Она стояла в стороне в своих неизменных очках на пол-лица и жадно впитывала атмосферу, прижимая к себе сумочку. Заметив взгляд Яси, она едва заметно кивнула, одними губами произнеся: «Ну и зоопарк».
Процессия двинулась к яме. Тяжелый гроб из вишневого дерева, обитый тем самым «винным» атласом, несли шестеро крепких парней. Петр шел сразу за ними, глядя в спину отцу.

Когда гроб установили на постамент, наступила та самая вязкая, опасная тишина, которую Яся ненавидела больше всего. В такие моменты всегда казалось, что тишину разорвет либо крик вдовы, либо автоматная очередь.
— Петр, — Яся подошла к нему почти бесшумно. — Пора. Последнее слово.

Глава 4

Офис «Райского сада» застыл в ожидании. Владимир уехал на «стрелку» с поставщиками камня — или с теми, кто называл себя таковыми, — и Яся осталась одна.

Она не включала верхний свет. На столе горела только старая лампа с зеленым абажуром, отбрасывая длинные тени на образцы мрамора. Яся сидела в кресле, прикрыв глаза. В ушах всё еще стоял глухой стук земли о крышку гроба.

Рев мотора «шестисотого» разрезал тишину двора. Спустя минуту дверь в офис скрипнула, и в комнату вошел Петр. Без пальто, в одном черном пиджаке, надетом на серый джемпер, он казался еще более измотанным, чем утром.
— Принес, — коротко бросил он, кладя на стол тяжелый конверт из крафтовой бумаги.

Яся открыла глаза. Она не спешила прикасаться к деньгам.
— Садитесь, Петр. Вы выглядите так, будто сами готовы занять место в одном из наших VIP-боксов.
— Обойдёшься, Стеклова, — он тяжело опустился на стул напротив. — Деньги пересчитай. Там пять штук зелени, как договаривались. И за срочность накинул.
Яся профессиональным жестом вскрыла конверт. Пачки стодолларовых купюр зашелестели в её руках. Запах типографской краски перебил аромат воска. В 1995-м это был единственный запах, который имел значение.
— Здесь всё верно, — она убрала конверт в сейф. — Фото?

Петр полез во внутренний карман пиджака и достал помятый снимок.

— Единственная, что нашел.
Яся взяла снимок в руки. С фотографии на нее смотрел мужчина в дорогом костюме с широкой, почти детской улыбкой и хитрым прищуром. Бандит.
— Мы сделаем хорошую гравировку, — тихо сказала она, и её голос впервые за вечер утратил металлическую сухость. — Ручная работа. Лазер здесь не справится — он не передаст этот взгляд.

Петр молчал, глядя на свои руки. На костяшках виднелись свежие ссадины — видимо, после похорон «поминки» пошли не по сценарию.
— Ты спросила вчера... нахрена я приехал к тебе, — Петр поднял на неё глаза. — Чтобы отмыться от... Только легче не стало. Ты вот читаешь свои книжки... Скажи, там написано, как с этим жить? Когда ты понимаешь, что ты — следующий в очереди?

Яся медленно отложила фото. Она вспомнила Шекспира, вспомнила его трагедии, где трупы устилали сцену в финале каждого акта.

— В книгах пишут, что месть — это блюдо, которое подают холодным. Но там забывают добавить, что оно вымораживает всё внутри. Вы — наследство своего отца. А наследство — это всегда долги.
— Ты тоже наследство, — Петр подался вперед, сокращая дистанцию. — Твой отец — мент, который делает гробы для тех, кого не досажал. А ты — его правая рука. Мы с тобой в одной яме, Яся. Просто я в ней еще брыкаюсь, а ты уже привыкла к температуре земли.

Он протянул руку и коснулся её ладони, лежащей на столе. Его пальцы были горячими, почти обжигающими. Яся не отстранилась. Её «стальной» барьер дал трещину, и сквозь неё хлынуло то самое «вздрагивание», в котором она так боялась признаться даже самой себе.
— Уезжайте, Петр, — прошептала она, но рука осталась неподвижной. — Вам нужно поспать.

В этот момент телефон на столе взорвался резким звонком. Яся вздрогнула, обрывая контакт.
— Да. «Райский сад», — ответила она в трубку, и её лицо мгновенно снова стало маской. — Поняла. Адрес? Записываю. Выезжаем.
Она положила трубку и посмотрела на Петра.
— Ночной заказ. Центр. Очередная «разборка». Извините, Петр, но работа не ждет.

Петр встал, поправляя пиджак. Он смотрел на неё с какой-то горькой насмешкой.
— Работа... Ты же понимаешь, что когда-нибудь этот телефон зазвонит и там назовут моё имя? Что ты тогда скажешь, Стеклова? Какую цитату подберешь?

Яся промолчала. Она смотрела, как он уходит в темноту, и её пальцы всё еще хранили тепло его руки. Она знала ответ, но он ей слишком не нравился.

Глава 5

Ночь за пределами офиса была сырой и пахла жженой резиной. Яся сидела на пассажирском сиденье старой отцовской «Волги», глядя, как дворники лениво размазывают по стеклу серую взвесь. В голове, словно заевшая пленка, прокручивался финал разговора с Петром.
«Наследство — это всегда долги».

Она поморщилась, чувствуя, как к горлу подкатывает липкое чувство стыда. Зачем она это сказала? Это прозвучало так фальшиво, так... по-филфаковски. Словно она пыталась прочитать ему лекцию на обломках его жизни. Она видела, как он на мгновение замер — не от её мудрости, а от того, насколько холодным и неуместным был этот её «красивый» афоризм.
«Дура, — подумала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Хотела быть стальной, а вышла просто высокомерной девчонкой с книжкой под мышкой».
— Ясь, ты чего? — Владимир переключил передачу, мельком взглянув на дочь. Под глазами у него залегли глубокие тени, кожа казалась серой в свете приборной панели.
— Ничего, пап. Просто... переборщила с образом сегодня.
— С образом нельзя перебарщивать, — глухо отозвался он. — В нашем деле образ — это единственное, что держит дистанцию. Если они увидят, что ты — просто Яся, они тебя сожрут. Но и в бронзу закатываться рано. Живым бронза не идет.

Они приехали на место через двадцать минут. Ночной вызов был «грязным». У черного входа в ресторан стояли две патрульные машины с выключенными мигалками. Опер, старый знакомый Владимира, нервно курил, прячась от ветра за углом.
— Володь, хорошо, что приехал, — опер сплюнул. — Тут «заказной». Чисто сработали, в голову. Но пацаны из группировки уже на подлете, хотят забрать тело до экспертизы. Нам геморрой не нужен, забирай его быстро. Оформим как «найден без признаков».

Владимир кивнул, привычно и быстро оценивая обстановку. Он не просто смотрел на труп — он видел то, что опер просмотрел: положение гильз, странный угол излома руки. Он видел реальность, которую все хотели поскорее засыпать землей.
Яся вышла из машины с рулеткой и блокнотом. Её движения были четкими, но пальцы слегка подрагивали. На асфальте лежал мужчина в дорогом сером костюме. Дождь уже начал смывать кровь в решетку ливневки.

Яся присела рядом, чтобы замерить рост. В какой-то момент её взгляд упал на руку убитого — на среднем пальце была такая же мозоль от ручки, как у неё самой. Может быть, он тоже что-то писал? Может, тоже любил точность?
— Ясь, не зависай, — негромко прикрикнул Владимир. — Замеряй и грузим.
Она приложила ленту. 182 сантиметра. Стандарт. И тут она снова совершила «сбой».
Вместо того чтобы сухо записать цифру, она вдруг поправила убитому воротник рубашки, который задрался при падении. Это был жест не профессионала, а сестры или дочери. Чисто человеческий порыв, абсолютно лишний здесь, на холодном бетоне.

Владимир перехватил её руку. Жестко.
— Не привыкай к ним, — прошипел он ей на ухо. — Они для тебя — не люди. Они — работа. Поправишь в цеху, когда будешь наводить марафет. Здесь — только цифры.

Яся выпрямилась, чувствуя, как краска заливает лицо. Ей было стыдно перед отцом за свою слабость и стыдно перед самой собой за ту фразу, которую она бросила Петру.
Вдалеке взвизгнули тормоза. Свет мощных фар разрезал туман.
— Всё, грузим! — скомандовал Владимир.

Когда они уже закрывали заднюю дверь «Волги», Яся обернулась. Она увидела, как из первой машины выскочили люди. В свете фар их тени казались огромными и уродливыми.

«Мы с тобой в одной яме, Яся», — вспомнила она слова Петра.
И теперь, в три часа ночи в вонючем дворе гостиницы, она впервые поняла, что он имел в виду. Яма — это не могила. Яма — это когда ты больше не можешь отличить живое сочувствие от профессиональной этики.

Квартира Стекловых в четыре утра казалась страшнее, чем обычно. Она напоминала зал ожидания на вокзале: тусклый свет, тяжелые тени и застоявшийся запах лекарств, который не могли перебить даже отцовские сигареты.
Владимир, не снимая куртки, прошел в комнату деда.
Слышно было, как он тяжело кряхтит, перекладывая Виктора Николаевича. Старик был тяжелым, неподвижным. Ярослава мимовольно сравнивала его с гранитной плитой, которую они ворочали днем. Но в его дыхании еще просачивалась бессмысленная жизнь.
— Яся, пеленки неси, — глухо позвал отец.

Яся на автомате достала из шкафа чистую ткань. Уход за дедом был их ночным ритуалом, лишенным всякой брезгливости, — только сухая механика движений.
Она придерживала голову деда, пока отец менял белье. Виктор Николаевич смотрел в потолок пустыми глазами, в которых иногда вспыхивало узнавание, но тут же гасло, оставляя лишь муть.
Когда всё было кончено, они осели на кухне. Владимир сразу щелкнул зажигалкой. Огонек выхватил его подрагивающие пальцы и глубокие морщины у рта.
— Зря я ему это сказала, пап, — вдруг произнесла Яся, глядя на чайник.
— Кому? — Владимир глубоко затянулся, выпуская дым в сторону окна.
— Петру. Про наследство и долги. Прозвучало... как в дешевом романе. Глупо. Он же не дурак, он всё это и сам чувствует. А я вылезла со своими поучениями.
Владимир долго молчал, стряхивая пепел в щербатое блюдце.
— Ошибаться в словах не страшно, Ясь. Страшно начать верить, что ты всегда права. Мать твоя... Маша... она тоже всегда боялась сказать лишнее. А в итоге просто молчала годами.

Яся подняла глаза. О матери в этом доме говорили редко. Воспоминания о ней витали в воздухе. Стеклов часто замечал в дочери черты покойной жены, а Ярослава мимоходом вспоминала, как мама забирала её из садика. Но они никогда не говорили о ней.

— Она бы меня сейчас возненавидела, да? — тихо спросила Яся. — За то, что я трупаков меряю, а не ушла в аспирантуру?
— Она бы тебя не возненавидела, — Владимир посмотрел на дочь с какой-то щемящей, несвойственной ему нежностью. — Она бы просто плакала. Каждый вечер. А потом бы привыкла. В этой стране все привыкают. Но она всегда хотела, чтобы ты пахла духами, а не сосной.
Он замолчал, глядя на свои руки — руки бывшего мента и нынешнего могильщика.
— Я ведь тогда ушел из органов, когда она заболела. Думал, в ритуале спокойнее будет. Денег больше, ответственности меньше. А вышло, что я просто сменил одну очередь на другую. Устал я, Яська. Внутри — как пустой гроб: обивка есть, а содержания никакого.
— Не говори так, — Яся коснулась его руки. Она почувствовала, что отец пугает её этим признанием. Его «сталь» начала крошиться, и это было опаснее любого бандитского наезда.