"Торнфилд"

Пролог

В Инверморе, что на западе Шотландии, дети до сих пор играют в старую игру.

Они встают в круг на пыльной дороге у церкви, берутся за руки и начинают медленно вращаться, напевая слова, которые их бабушки пели своим бабушкам. Мелодия весёлая — высокая, звонкая, похожая на колокольчик. Та мелодия, под которую хочется прыгать через скакалку или считать камушки.

Но слова…

Слова совсем не детские.

«Зеркальце, зеркальце на стене,
Покажи, кто живёт во мне.

Раз — и я смеюсь,
Два — и я люблю,
Три — и я убью.

Зеркальце разбилось — я не одна,
Из осколков смотрят сёстры сполна.

Сколько лиц в пяти осколках?
Сколько душ в одной девчонке?

Зеркальце, зеркальце, не ври,
Сколько нас внутри — три?»

А дальше — самое интересное. Девочки, всё ещё держась за руки и кружась, начинают выкрикивать цифры наперебой:

— Два!

— Четыре!

— Три!

— Пять!

— Девять!

Старики говорили, что раньше цифры в игре были другими. Но дети всегда называли одни и те же — как будто сами не могли выбрать.

Особенно часто повторялась пятёрка. Почему — никто не знал.

Кто первый собьётся или повторит чужую цифру — выбывает. Круг сужается. Игра продолжается, пока не останется одна победительница. Она встаёт в центр, закрывает глаза и три раза медленно поворачивается на месте, приговаривая шёпотом:

«Зеркальце, покажи, кто я сегодня».

Потом открывает глаза — и игра начинается заново.

Взрослые в деревне не любят эту игру. Бабки крестятся, когда слышат знакомую мелодию. Матери одёргивают дочерей: «Хватит петь эту гадость». Но дети не понимают, что в ней плохого. Это же просто считалочка. Просто игра.

Старожилы знают другое.

Они помнят, что песенку эту поют в Инверморе уже триста лет — с тех самых пор, как девочка из поместья Торнфилд ушла на болото в туманное утро и не вернулась. Ей было девять лет. Говорят, она пела что-то, идя по каменной гряде. Пела и оглядывалась — будто разговаривала с кем-то, кого никто, кроме неё, не видел.

Тело так и не нашли.

Болото не отдаёт своих.

Но через неделю после исчезновения девочки местные дети вдруг начали петь новую песню. Никто не учил их словам. Никто не показывал, как играть. Они просто знали — все разом, будто мелодия пришла к ним во сне.

С тех пор каждое поколение передаёт её дальше.

И все в Инверморе помнят: есть вещи, которые нельзя искать в отражениях. Есть вопросы, на которые лучше не знать ответа.

А самый страшный из них — совсем простой:

Кто я сегодня?

Глава 1

Дождь начался на подъезде к Инвермору, и это показалось мне дурным предзнаменованием. Я не суеверный человек — юридическое образование в Эдинбурге и десять лет практики в конторе «Холлоуэй и сыновья» приучили меня полагаться на факты, а не на предчувствия — однако тяжёлые свинцовые облака над вересковой пустошью навевали такую тоску, что даже самый рассудительный человек мог бы усомниться в разумности своего предприятия.

Моё поручение было простым на первый взгляд: установить законного наследника поместья Торнфилд. Поместье пустовало уже три года — с тех пор, как исчезла его последняя владелица, мисс Изабелла Торнфилд. Старший партнёр, мистер Холлоуэй, лично вручил мне папку с документами и произнёс слова, которые я тогда счёл обычной профессиональной осторожностью:

— Грейвс, вы человек трезвого ума и твёрдого характера. Поэтому я посылаю именно вас. Но если почувствуете, что дело принимает… неестественный характер, — он помедлил, подбирая слова, — возвращайтесь немедленно. Есть вещи, которые не стоят никаких гонораров.

Я улыбнулся тогда его словам. Теперь же, въезжая в промокшую деревушку Инвермор, я припомнил это предупреждение с некоторым беспокойством. Каждый дом здесь казался сжавшимся под тяжестью дождя. Торфяные болота, мимо которых я проезжал, внушали мне всё больший страх. По дороге возница успел поведать мне немало легенд о путниках, исчезнувших в этих неприветливых краях. В одном месте я заметил отпечатки сапог, уходившие с дороги прямо в трясину. Обратных следов не было.

Мне невольно пришло в голову, что в этих местах словно властвует мрак. Я попытался отвлечься, вернувшись к чтению. Но слова из «Удольфо» о призрачных коридорах Апеннин вдруг показались слишком близкими к рассказам возницы. Захлопнув книгу, я невольно подумал: у мисс Радклиф все ужасы находили разумное объяснение. Интересно, найдётся ли оно здесь?"

Было около девяти вечера, когда мы подъехали к самому приметному зданию во всей округе. Постоялый двор “Чёрное зеркало” — единственная гостиница в деревне — встретил меня запахом торфяного дыма и кислого эля. У самого входа на каменном полу растеклась лужа дождевой воды. Проходя, я невольно взглянул в неё и на мгновение вздрогнул: мне показалось, что в отражении потолочные балки выглядят иначе, чем надо — будто их было больше. Я моргнул, и видение исчезло. Нет, не больше. Просто одна балка отражалась дважды, в разных местах одновременно. Я поднял глаз к потолку — разумеется, балка была на своём единственном месте. Усталость, решил я. Только усталость.

Хозяин, крепкий шотландец с седой бородой и настороженными глазами, принял мой саквояж так, будто брал в руки змею. Поистине радушный приём.

— Торнфилд, значит, — произнёс он, когда я назвал цель визита. — Не советовал бы вам ехать туда, сэр. Нехорошее место.

— Суеверия, — отмахнулся я, хотя его тон был слишком серьёзен для простой деревенской байки. — Я приехал по юридическим делам, не более того.

— Юридические дела… — Он покачал головой. — А кто судья мёртвым, сэр? Кто повелевает законами того, что за гранью?

Разговаривая со мной, хозяин ни разу не моргнул. Я заметил это не сразу, а лишь к концу нашей беседы — и внезапно почувствовал странное желание поскорее отвести взгляд.

Я не хотел продолжать этот разговор. Усталость от долгой дороги из Эдинбурга давала о себе знать, и мне хотелось лишь горячего ужина и тёплой постели. Однако хозяин не унимался:

— Никто из местных туда не ходит. Ни за какие деньги. Последний, кто пытался — старый Макгрегор, пастух — вернулся с белыми как снег волосами. И говорить перестал. Три недели просидел, уставившись в одну точку, а потом взял и шагнул в болото. Нашли его только через месяц.

— Что он видел? — спросил я против воли.

Хозяин наклонился ближе, и я учуял запах виски в его дыхании:

— Он всё твердил про мисс Изабеллу, сэр. Но говорил о ней так, будто это была уже не она. Будто лицо у неё… менялось.

В этот момент я вдруг почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок, словно кто-то распахнул дверь и впустил в помещение сырой ночной воздух. Я невольно повёл плечами и огляделся. Дверь по-прежнему оставалась закрытой.

Хозяин запнулся и провёл ладонью по бороде.

— Макгрегор повторял одно и то же: «Она всё время менялась. Всё время. Как отражения в разбитом зеркале».

— А что стало с его женой? — спросил я, вспомнив, что пастухи редко живут в одиночестве.

Хозяин помрачнел.

— Ушла в тот же день, как он вернулся с белыми волосами. Собрала пожитки и ушла пешком. Сказала, что это уже не её муж. Сказала, что настоящий Макгрегор остался там, в Торнфилде, а этот — кто-то другой в его шкуре.

— Чепуха, — буркнул я.

— Вот и я так думал, сэр. Пока не увидел, как Макгрегор ест.

— Что-то не так?

— Он ел левой рукой, сэр. Всю жизнь был правшой — я знал его тридцать лет. А после Торнфилда стал левшой. Будто забыл, какая рука его собственная.

— Вы говорили, что Изабелла менялась, в каком смысле? — спросил я. — Вы имеете в виду её поведение или… внешний облик?

Хозяин раскрыл глаза ещё шире и несколько долгих секунд смотрел на меня неподвижно. Мне вновь стало не по себе от его неподвижного взгляда.

Глава 2

Утро пришло серым и неохотным, словно само солнце не желало освещать эту проклятую деревню. Я проснулся с ощущением, будто не спал вовсе — голова раскалывалась, во рту стоял металлический привкус, а тело ломило так, словно меня всю ночь трясло и выкручивало. Когда я попытался приподняться на локте, комната качнулась, и меня захлестнула волна тошноты.

Я едва успел дотянуться до ночного горшка. Когда приступ отпустил, я рухнул обратно на кровать, покрытый липким потом. Температура. У меня определённо была температура — жар в висках, дрожь в конечностях, та особенная слабость, что приходит вместе с лихорадкой.

Пищевое отравление, подумал я мутно. Проклятые бараньи потроха.

Детали ночного кошмара ускользали, растворялись, как дым. Оставалось только смутное чувство тревоги и ощущение в теле — будто я провёл всю ночь не в постели, а где-то ещё, делая нечто изнурительное. Помню библиотеку, зеркала, кого-то, кто говорил моим голосом. Я потёр лицо ладонями — пальцы были холодными, хотя кожа пылала.

Книга.

Я резко повернулся к тумбочке. «Удольфо» лежала там, где я её оставил. Нет — не там. Вчера я оставил её в саквояже. Утром она лежала на полу. Теперь — на тумбочке.

С бешено стучащим сердцем я потянулся к ней. Открыл наугад. Чистая страница. Текст Радклиф, и ничего больше. Я полистал дальше — всё чисто, никаких следов чернил. Никакого вписанного слова.

Облегчение длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы перевести взгляд.

На комоде лежал листок бумаги. Сложенный вдвое. Я точно знал, что не оставлял там никаких бумаг.

Превозмогая слабость, я встал. Ноги подкашивались. Взял листок, развернул. Это была страница из моего блокнота — того, что я всегда носил для записей по делу. Страница была исписана моим почерком. Плотно, без полей, строчка за строчкой.

Но я не помнил, чтобы писал это.

«Они не ушли. Все пятеро. Молодой ещё помнит, каким я был до того, как научился прятаться. Старый знает... [неразборчиво] ...средний — это я сейчас, но настоящий. Без масок. Злой — тот, кого я боюсь. Размытый — это [зачёркнуто] — я не знаю. Время в зеркалах работает иначе.

Торнфилд. Нужно ехать в Торнфилд. Там ответы. Изабелла знала — вот почему она менялась. Нельзя считать осколки. Но уже поздно. Я посчитал. Пять. Всегда пять.

Если я не вернусь — я пошёл туда по своей воле. Никто не заставлял.»

Записка выпала из моих пальцев.

Почерк был мой. Я знал каждый завиток, каждый наклон букв. Годы заполнения юридических документов не дают ошибиться в таком. И всё же я не помнил ни одной секунды, когда мог это написать.

Слабость навалилась с новой силой. Я добрёл до кровати и лёг. Лихорадка. Это просто лихорадка. Она может вызывать галлюцинации, странные поступки, потерю памяти. Я мог встать ночью в бреду, написать эту чепуху и вернуться в постель, ничего не помня.

Но не объясняло одного: почему слова в записке казались правдой.

Дверь скрипнула. На пороге стоял хозяин постоялого двора — в той же самой одежде, что и вчера вечером, словно вовсе не ложился. Он смотрел на меня с выражением, которое я не сразу опознал. Не сочувствие. Скорее — изучение. Так смотрят на вещь, которую не вполне понимают.

— Как вы себя чувствуете, сэр? — спросил он, не переступая порога. Стоял на границе коридора и комнаты, будто невидимая черта не позволяла войти без разрешения.

— Отвратительно. Это ваш ужин. Я отравился.

Хозяин медленно покачал головой.

— Вряд ли, сэр. Я ел то же самое. Нет, это не еда.

— Тогда что?

Он помедлил. Потом прошёл несколько шагов в комнату — осторожно, словно ступая по тонкому льду — и остановился у края кровати. Взгляд его скользнул к зеркалу над комодом и тут же отдёрнулся.

— Вы кричали этой ночью, сэр. Часа три подряд, если не больше. Начали около полуночи. Сначала я подумал — дурной сон. Но потом слова стали различимыми. Вы повторяли одно и то же. «Виноват. Все пятеро». И ещё что-то про зеркала.

— Почему вы не разбудили меня?

Его лицо изменилось. Впервые за всё наше знакомство он выглядел искренне испуганным — не настороженным, а именно испуганным, как ребёнок, столкнувшийся с чем-то, что не поддаётся объяснению.

— Потому что нельзя, сэр. Когда я приложил ухо к двери... — он осёкся, провёл рукой по бороде. — Мне показалось, что в комнате несколько голосов. Все ваши. Но разные. Один совсем молодой, почти мальчишеский. Другой старческий. Третий... третий будто не человеческий вовсе. Низкий, гулкий, как из колодца.

В висках стучало. Тело горело.

— Когда человек кричит так, как кричали вы, — продолжил хозяин тихо, — это значит, что с ним говорят. Или через него. И если его разбудить в этот момент... те, кто был внутри, останутся. А тот, кем он был, может не вернуться.

— Абсурд, — отрезал я, хотя голос прозвучал неубедительно даже для моих собственных ушей.

— Отдыхайте, сэр. Принесу воды и сухарей. — Он уже отступал к двери, но на пороге задержался. Снял руку с косяка, вложил обратно. Будто хотел ещё что-то сказать и передумал. — Кстати, сэр. Я тут подумал об архивах. В подвале есть кое-что, что оставил предыдущий хозяин. Он был увлечён историей Торнфилдов. Собирал всё, что мог найти. Принесу вам, чтобы скоротать время.