"Угра"

"Угра"

Глава первая. Грамота

В году 1480 от Рождества Христова осень пришла в Москву рано и стужею. Ветер срывал последнее золото с деревьев.

Поко́и государя Ивана Васильевича были тихи. Воздух пах старыми бумагами, воском и сухой травой на полу. Государь сидел у стола, склонившись над картой. Он был спокоен и тяжел, будто врос в кресло. Его пальцы медленно водили по начертанным дорогам от Коломны к Тарусе, от Серпухова к Кременцу. На столе лежали письма от мятежных братьев, вести из Новгорода, слухи от литовских лазутчиков. Русь, собранная воедино, всё ещё трещала по швам.

И тут стук. Не спросясь.

Вошел стольник, лицо его было бело.
— Государь… Посол.
— Чей? — не подняв глаз, спросил Иван. Голос был глух.
— От… от царя Ахмата. Ордынский.

Тишина в горнице стала густой. Иван отложил нож для бумаг. На его лице не дрогнуло ничего. Только ожидание.

В палату вошел человек в пыльной, пропахшей конём одежде. Он не поклонился. Молча протянул берестяной тубус, окованный медью и опечатанный знаком крылатый змей. Знак трёхсот лет. Знак ига.

Иван взял тубус. Сломал печать, вынул лист пергамена. Он начал читать про себя, и дыхание в покоях замерло.

Это была пляска ярости:
«Я, Ахмат, царь, иду на тебя, Иване, со всеми силами моими… Ты же, пёс, укройся от гнева моего в каменной норе своей, как мышь… Приди ко мне с поклоном и данью… А ежели слов моих не внимешь узришь гибель свою…»

Тишина после этих неозвученных слов оглушила всех. Бояре замерли. Стольник смотрел в пол.

А Иван Васильевич медленно, внимательно сложил грамоту вдвое. Потом ещё раз. Затем поднял взгляд на посла. Голос прозвучал тихо, ровно и ясно:

— Кибитку его, что у ворот, сжечь. Коней в казну. А этого человека отпустить. Дать хлеба на дорогу и отпустить. Пусть идёт пешком в свою степь. И скажет хану Ахмату…

Он замолчал. В этой паузе родилось что-то новое.

— Скажи хану: ответ мой будет ждать его на Угре реке. Там мы и померим, кто в земле сей мышь… а кто хозяин.

Посла повели к двери.

Иван Васильевич повернулся к окну, где догорала осенняя заря. Он смотрел на посиневший лес за стенами. И добавил уже почти шёпотом, но так, что слышали все, оставшиеся в горнице:

— Иго кончилось. Они ещё не знают. Но мы… мы уже да.

И за окном, будто в ответ, глухо и протяжно ударил колокол медный голос надвигающейся ночи и готовящейся войны.

Глава вторая. Совет и дума

После того, как посол ушёл, а ночь окончательно вступила в свои права, в покоях государя смолк даже шёпот. Иван Васильевич долго смотрел в темноту за окном, где теперь мерцали редкие огни посада. Потом повернулся к боярам. Лицо его было непроницаемо.

— Созывайте, — сказал он коротко.

— Митрополита, владык, всех, кто в городе. И братьев моих, князей удельных, чтобы гонцы немедля скакали. Завтра, на зорьке, совет.

Перед советом Иван навестил в своих покоях иноку Марфу, мать свою. Она сидела у окна, пряча сухие руки в рукава. Не дожидаясь вопроса, сказала тихо, глядя в осеннюю мглу: «Не слушай, сынок, тех, кто шепчет про отступление. Отец твой и дед собирали землю эту камень по камню. Не нам её ронять. Стоять. А я буду молиться». Слова её упали в душу тихо, но прочно, как замковый камень в свод.

Утром Москва проснулась от гула набата. Не тревожного, а тяжёлого, мерного созывающего. Со всех концов города шли к Кремлю люди в темных шубах и белых клобуках. Воздух был морозным и хрустким. В Грановитой палате пахло дымом от печей и волнением.

Иван Васильевич занял своё место. Справа от него сел митрополит Геронтий, старый, с глазами, ушедшими глубоко внутрь. Слева воеводы, лица которых были высечены из дерева постоянной думы о рубежах. В палату вошли и братья его, Андрей Углицкий да Борис Волоцкий не по своей воле вызванные, смотрящие исподлобья. Мятеж их ещё не угас, лишь притих.

Говорили долго. Одни, бояре сребролюбцы и брюхатые, голосили, заламывая руки:
— Государь! Сила его, Ахматова, тьма! Как при Батые! Не устоять! Лучше сберечь рать, отступить к северным лесам, откупиться… Золото у нас есть!
Голос их был тонок и жалок, как писк мыши в подполье.

Молчал Иван. Смотрел перед собой.

Тогда поднялся другой старый воевода, лицо которого было изрезано шрамами, будто бороздами.
— Отступать? — голос его прозвучал, как удар меча о щит. — Куда? За нами Москва. За Москвой вся Русь. Предали мы её однажды, в страхе раздробясь. Теперь она едина. И если не здесь, на Оке или Угре, стать, то где? Бежать вплоть до Белого моря? Нет. Стоять.

Заговорили другие. Голоса крепли, сплетаясь в один гул. И тогда поднялся архиепископ Вассиан Ростовский, старец с лицом, напоминавшим древнюю икону. Голос его, тихий от лет, налился такой силой, что заставил вздрогнуть даже самых горластых бояр.

— Княже великий! Не о злате и серебре ныне думать. И не о землях удельных. Думать о душах православных, что поручил тебе Господь. Стоять не ради княжеской чести, а ради Веры. Ибо если князь дрогнет, то и вера поколеблется в сердцах людских. А ты пастырь добрый. Так положи же душу за овец своих, как и повелел Христос.

Слова эти повисли в воздухе, сделав малодушные речи «сребролюбцев» жалким и постыдным лепетом. Все смолкли.

И тогда, наконец, поднял взгляд Иван Васильевич. Он обвёл палату глазами медленно, тяжело. Взгляд его остановился на братьях, Андрее и Борисе.
— А вы что скажете? — спросил он ровно. — Вам ведь милее ваши уделы, чем земля общая?

Братья переглянулись. Молчали. Потом Андрей Большой, старший из них, с трудом поднялся. Голос его был хриплым от долгого молчания и злобы.
— Брат… Земля общая она и наша тоже. Не отдадим её поганым на поругание. Полки мои… к твоему распоряжению.

Борис лишь кивнул, глядя в стол.

В палате выдохнули. Раскол, казалось, на миг затянулся.

— Решено, — сказал Иван, и в слове этом был лязг железа. — Не отступим. Стоять.
Он встал, и все поднялись за ним.
— Воеводы к полкам, к переправам на Оке. Братья мои со своими дружинами туда же, на угрозу. Я сам выеду к Коломне. А в Москве… — он посмотрел на митрополита, — принесите сюда, в собор, икону Владимирскую. Как было при Тамерлане. Будем молиться.

Совет был окончен. Люди расходились, и в их шаге уже была не тревога, а решимость тяжёлая, как броня.

А Иван, вернувшись в свои покои, снова подошёл к окну. На востоке, за рекой, уже занимался слабый свет. Там, за лесами и полями, в литовских пределах, уже шёл хан Ахмат со всей своей ордой. И путь его лежал не к Оке, где ждали его русские полки. Проводники литовские вели его в обход, к тихой, но грозной в осеннюю пору реке Угре. Ещё никто не знал этого. Но грядущий день уже нес на крыльях ветра топот бесчисленных коней и звон оружия, который скоро будет слышен от самой Москвы реки.

Глава третья. Угра

Осень разгулялась на полную. Дожди сменялись первым зернистым снегом, земля превратилась в чёрную густую грязь. Иван Васильевич стоял на высоком берегу Оки у Коломны и смотрел, как переправляются полки. Стук топоров о борт ладей, ржание коней, крики воевод всё это сливалось в один суровый и деловой гул. Здесь, на старом рубеже, он ждал Ахмата. Ждал две недели.

Но Ахмат не шёл.

Вместо вестей с юга прискакал гонец с запада, облепленный грязью по самые глаза.
— Государь! Хан… он не к Оке идёт! Литовские проводники ведут его своими землями. Обходит! Цель Угра!

Угра. Пограничная река с Литвой. Неширокая, но быстрая, с крутыми берегами. Рубеж по договору. И ловушка.

Лицо Ивана не дрогнуло. Он уже знал. Чуял костяной тоской под ложечкой, где гнездилась вечная княжеская тревога.
— Сына моего, Ивана Молодого, — скомандовал он тут же, не отходя,