"Здесь или никогда"

Пролог.

Перед тем, как узнать конец этой истории, не плохо было бы выяснить с чего же всё началось.

Итак, приступим.

Все изменилось еще тогда в промозглый городской вечер. Прохожие, как мотыльки, вплетенные в паутину засыпающего города, который уже высасывал все их соки без остатка, кутались в тёмные пиджаки-коконы и прятали головы в высокие воротники блёклых плащей.

Если посмотреть с высоты, можно было бы подумать, что по улице движется вязкая и горючая черная река, притронувшись к которой, утонешь без следа, а если рискнешь побороть этот поток, то вспыхнешь как спичка сам и захватишь с собою весь город.

Не то, чтобы я был силен в пиротехнике, но слабость к ней начал питать с того самого момента, когда парни как-то соорудили отличную петарду, найдя на заброшке несколько пакетов синего флуоресцентного порошка. Это было самое зажигательное Рождество во всех смыслах этого слова.

А сам большой город вокруг, был ни чем иным, как огромным муравейником печали, но, если присмотреться, замечаешь, что это всего лишь черные, словно клонированные зонты, а под ними люди, скрытые маской безразличия и холодности, поток которых не останавливался ни на секунду.

В огромных зеркалах-окнах офисных высоток, отражалась эта текучая толпа, подсвеченная огненными всполохами заходящего солнца, словно занимающийся пожар для отдельного котла прямо в аду. Это зрелище отдаленно напоминает мой первый опыт использования огнемета, славное было времечко.

Будто кто-то на небе намекал им всем, сквозь зеркальные отражения небоскребов, что кому-то избранному, вроде меня, пора отринуть рутину, иначе она поглотит всех, хотят они того или нет.

А мир вокруг был окутан моим любимым временем года, осенью. Её печалью и очарованием.

Деревья, как по волшебству меняли свой наряд на золотые купюры, сыплющиеся на тротуары, по которым мерно шагали потоки людей. Если бы это были настоящие купюры, зуб даю, они перегрызли бы друг другу глотки.

А красные кленовые листья, плавающие в сточных канавах около дороги, напоминали мне пятна крови моей первой жертвы. Живописное было убийство. Кстати, тогда тоже была очень красивая золотая осень. И я наслаждался ей как только мог.

Но всем прохожим не было никакого дела до столь прекрасного времени года. Каждая смена сезона злит их, словно это не повторяется год за годом. Лето слишком жаркое, а зима слишком холодная. Бредятина несусветная.

Если уж им так неприятна предсказуемость и бесит рутина, добро пожаловать в мой мир. Нам как раз в команду требуется пушечное мясо, для отвлечения внимания.

Но нет, они не хотели узнавать эту сторону жизни в своих шорах, они мирно шли себе дальше, в шлейфе пряного аромата подгнивающих листьев и начинающегося дождя, отбивающего по нескончаемым зонтам, пульс засыпающего города, отдаленно напоминающего пулеметную дробь.

Люди, не умеющие ловить прекрасные моменты настоящего, а проживающие жизнь в суете будущих невзгод, которые возможно так никогда и не наступят. Они идут себе по своим рутинным делам, не догадываясь о том, что прямо в это мгновение за поворотом разыгрывается драма человеческой жизни.

Моей гребанной жизни.

А, вот что еще занимательно, как правило, равнодушие - основная характерная черта жителей мегаполисов. Даже если ты друг или родственник, занявший денег, но благополучно забывший про свой долг, всем плевать (кое-кто, естественно просил меня решить это недоразумение), но стоит один раз за всю свою отвратительную жизнь, захотеть сделать что-то хорошее, по-настоящему стоящее…чтобы почувствовать себя, например, лучше прочих?

Могу сказать лишь за себя, я вот никогда не проходил мимо горя своих товарищей. Если ты не можешь взять этот заказ из-за того, что потерял на прошлом ногу, руку, а может и вовсе голову, не печалься, я возьму его себе. Но помни, что и денежки это будут мои.

И тут впервые в жизни меня вдруг начала заботить судьба незнакомого мне человека и пришлось за это расплачиваться перед теми, кого я всегда так самозабвенно выручал.

Несправедливо как-то выходит. Ты раз за разом прикрываешь этим крутым парням зад, и тут вдруг решил совершить геройский поступок не для них и их толстой задницы, и пошло-поехало…

Хм, ну например, так навскидку, ситуация. Все совпадения случайны и прочая дребедень. Хотя вы и так не знаете этих парней в лицо, но они знают вас. Знают, где вы живете и где храните тот самый пресловутый ключ от сейфа.

Так вот, однажды осенью, тебе стоит первый раз за многолетнюю карьеру, не захотеть пристрелить ребенка, случайно услышавшего, что какой-то жирный кретин по имени, например, Барри забыл надеть глушитель на своего малыша, то конечно же этот «ужасный поступок», не способен никого оставить равнодушным.

Особенно тех, кто утоп вместе с тобой в реке греха настолько, что, не раздумывая может прикончить ни в чем не повинное существо, тех, кто уже не видит света под толщей воды. Или скорее чего-то горючего, типа бензина. Да, такие жидкости, однозначно моя страсть. Была.

Но я зачем-то выплыл из этой канители своих будней (хотя меня в такой ситуации больше прикалывает слово «выблевал», ибо сам я такого стремительного развития событий точно не хотел) и, как и предвещал огненный всполох заката, кто-то чиркнул спичкой и началось…

Часть 1. Глава1. Ложная надежда.

«И это племя бед произошло

От наших неладов, от нашей ссоры

Мы — их причина, мы их создаем.»

Казалось бы, можно остановиться и поговорить по-человечески, но за мной уже была вооруженная погоня! И на моем хвосте сидели два моих брата, слава богу не родных, а лишь скрепленные со мной узами общих темных дел. Хотя может с родными бы я в такую ситуацию бы не влип, но что имеем то имеем.

­­­— Робби, ты че?! — надрывно кричал Джим,

— Мы так не договаривались! Ты не должен сливаться на половине дела! —, его слова эхом отлетали от мокрых кирпичных стен, заглушаемые лишь хаотичным топотом их тяжелых берцев,

— Че за бред собачий? Тебя раньше никогда не волновали жизни этих подонков!

Я же, как вы могли догадаться, тот самый Робби, а именно Роберт, ненавижу, когда меня зовут Робби, словно я игрушка из Киндера, но более глубокое знакомство оставим на потом. Если я выживу, а выжить я ой как хочу.

И я, не оборачиваясь побежал, сломя голову, что есть мочи,

— Ребят, просто оставьте меня в покое! Я выполнил то, о чём вы меня просили! Свою часть дела сделал! Мне даже не нужны ваши деньги! —, левый бок жгло, словно я уже попал в ад, и черти натирают меня перцем чили,

— Я просто выхожу из игры! Это для меня слишком!

— Остановись, сукин сын! Это наши деньги! Это НАШЕ дело!

Джим орал, словно пытался словами ударить меня по голове.

— Подумаешь, соплячка вылезла в самый неподходящий момент, чем меньше человечек, тем меньше пуль на него надо, вот и весь разговор!

Не унимался Джим.

— Джим, он ведь и сказал, что деньги наши, — вклинился Барри. Милый простачок Барри, ты всегда не умел разряжать обстановку, зато очень метко разряжал весь магазин в тех, кто не понимал тебя с первого раза.

— Наши, это значит наши с ним, придурок, и дело это общее! — выплевывая каждое слово, разразился Джим.

— Это уже давно не игра, чтобы просто выйти, как ссыкло и никогда, черт побери, ей не было! — он почти нагнал меня, запыханно пытаясь ухватиться за ворот моего черного плаща. Пока я, чуть не поскользнувшись на огромной луже, замер, упираясь ладонями в дрожащие колени, чтобы перевести дух.

Темные высотки, два огромных колосса будто начали плавно наступать на меня, как в железной деве, желая раздавить в лепешку, а впереди яркий свет улицы, словно в конце тоннеля, подавал надежду на спасение. Спиной, едва ощутив приближение Джима, я снова дал деру из последних сил. Ноги уже подкашивались, а дыхание сбилось, как у астматика на марафоне.

Я действительно надеялся на их понимание.

Джим и Барри были для меня ни кем иным, как семьей. Мы делили крошки хлеба, которыми кормили голубей за гаражами и которые мы у них отважно отжимали. Делили теплый угол, в гараже, который кретин хозяин, забыл закрыть на зиму. (Хотя господи, храни кретинов, иначе бы я давно скончался в какой-то подворотне от обморожения.)

Мы выросли на одной философии, которая гласила: отправлять безнадежных людей на покой, чтобы они больше не мучались, но, по их мнению, я повернул не туда. А у нас, киллеров, так принято, что если кто-то пошел не туда, то он никуда больше не сможет пойти.

Как говорят, безвыходных ситуаций не бывает, но ситуация, когда двое моих старых друзей бежали за мной, желая прикончить прямо тут в эту же секунду, была, мягко говоря, БЕЗВЫХОДНАЯ!

Я, честно, до этого пытался с ними поговорить, но они достали пистолеты, и я побежал. Да, я зассал, но кто знает Джима и Барри меньше меня, уже давно сами прострелили бы себе череп, а я, рассчитывая на их понимание, наивно полагал всего лишь удрать подальше.

Хлюпая насквозь вымокшими старыми кроссовками по лужам, я резко выбежал из переулка между двух старых кирпичных высоток прямо на тротуар, надеясь, что этим недоумкам хватит ума остановится и хотя бы засунуть свои пистолеты поглубже в штаны. Привлекать внимание сейчас не самое взвешенное решение.

Ладно Барри, мы всегда говорили, что его мозг достался напополам нам с Джимом. Будь у него хоть пара извилин то, он сам бы с радостью разделил свою черепушку на две половинки и отдал нам, но Джим то всегда был мозговитым малым, если вообще можно назвать существо под 2,5 метра с телосложением гризли-сумоиста малым. Но при этом он никогда не оставлял улик и мог двигаться бесшумно, до поры, когда нашего заработка стало хватать на колу, тогда он начал издавать свой фирменный звук выполненного заказа.

Солнце спряталось за небоскреб. И наступила атмосфера того самого любимого фильма всех подростков, дурацкие сумерки.

И эта тупая тишина.

Только дождь мерно отсчитывает ритм.

Если бы мимо пролетала кукушка, то я точно не стал бы спрашивать у неё, сколько мне еще осталось жить, так как до того момента, пока она ответит, с ней бы расправились.

Или этот топот внутри меня, это моё сердце, которое вырывается наружу? От страха то затрепетало как пичужка. Оно такое громкое и наконец-то сначала я услышал голос своей совести, а теперь и сердце. Нихрена себе открытие жизни, оно у меня все-таки есть.

Я быстро осмотрелся по сторонам. В переулке не слышно шагов, но вмиг меня поглотил людской поток.

Люди десятками обтекают меня стороной, как река, когда прорвало унылую плотину, также как по моему лицу стекают крупные капли дождя, вперемешку с холодным потом.

Чёрт, че ж делать? Че ж делать? Здесь же просто уйма народу. Никто не должен пострадать из-за меня снова. У этих придурков ведь хватит ума пальнуть прямо в общественном месте.

Или все-таки не хватит.

И, чёрт возьми, я, как всегда, оказался прав. Из-за угла блеснуло дуло любимого Глока Джима, его «конфетки».

Спасибо, что не огнемет, мать твою!

Я бегло осмотрелся: вечер пятницы самое хреновое время, чтобы устроить показательную пальбу на оживленном авеню. Повсюду целая толпа безобидных людей, спешащих с работы к семье. Так и хочется сказать парням, что за них не уплачено. За меня, кстати тоже.

Глава 2. Знаешь, о чем я мечтаю?

«Четыре дня в ночах потонут быстро,
И быстро в снах пройдут четыре ночи;
Тогда луна серебряной дугою,
Вновь перегнувшись в темных небесах,
Осветит ночь торжественную нашу.»

Знаете ведь такую фразу, что, если долго вглядываться в бездну, она начнет вглядываться в тебя, так вот.

Если очень долгое время проживать в таком городе, как «Н», то рано или поздно тебе захочется сбежать от суеты, неизменной оравы людей-муравьев, сбивающих тебя с ног в подземных лабиринтах метро, бесконечных пробок, чередующихся с необузданным дорожным движением.

Тобой вскоре овладеет желание запрятаться подальше от нескончаемой гонки под названием «жизнь в мегаполисе».

Я так сильно страдал от этого и решил наконец укрыться в живописном пригороде, где ночью поют соловьи, восседая на колючих еловых ветвях, а днем жужжат огромные полосатые шмели, перенося на своем пушистом тельце от цветка к цветку блаженный аромат разнотравья с полей.

Рядом протекает, серебристая, словно покрытая листом огромной фольги, река. В чистейшем отражении, словно смотрятся в зеркало, деревья, и сияют их фантики-листья, позолоченные страстным поцелуем осени.

Мой дом стоит в самой что ни на есть настоящей деревенской глуши.

Изумительное сооружение из закаленного кирпича глубокого изумрудного цвета, с высоким дымоходом по боковой стене, будто его создавали по викторианским чертежам.

Половину моего волшебного жилища оплетает, начинающий краснеть к осени, густой старый плющ. Он растягивает свои ползучие лапы-ветви до самой мансарды, обитой белыми деревянными рамами над вторым этажом.

У моего дома даже имеются собственные резные ставни.

Это похоже на чудный сон.

Я потерял покой, как только увидел объявление о его продаже в свежем глянцевом журнале, которые так любит листать перед сном моя любовь.

Тогда еще мы жили в крошечной квартирке с выходом на пожарную лестницу, заменяющую нам балкон и прозванную мной «кофейной», но зато в самом сердце большого шумного муравейника. На этом «зато» в этой квартире заканчиваются, ведь соседи шумят, скрежет за окном по ночам не даёт спокойно уснуть, а трубы ржавеют и текут, как и моя крыша.

Я совсем не помню, как заехал сюда, наверное, это было очень давно.

Сколько себя помню, я всегда открывал эту скрипящую дверь, в облупившейся красной краске и принимал душ под лиричное завывание водопроводных труб, порой подпевая им дуэтом.

И что удивительно, я не могу припомнить своего прошлого без неё, без моей Ханны, словно я и не существовал вовсе до встречи с ней.

Какая разница, что мое единственное окно выходит на серую плесневелую стену соседнего дома, если у меня дома, по пыльному ковру ходит самый прекрасный вид в этом городе.

Да что там городе? В целом мире!

— Ханна! Это он! Кажется, что я видел именно его в своем сне!

— Это не в том ли, где на тебя напали зомби и размозжили тебе череп? - она заливисто захохотала, запрокидывая голову назад, а я застыл как юнец, любуясь тем, как волосы нежными волнами стекали у неё по плечам.

— Нет, милая, а в том самом сне, где ты и я, взявшись за руки входим в наше семейное гнездышко и живём долго и счастливо! — я улыбался как дурак, в этот самый момент уже рисуя у себя в воображении идеальные будни с походами на фермерский рынок за свежими овощами и фруктами до катания с нашими детьми на велосипедах с корзинками по набережной реки.

— Я мечтал именно о нём, правда!

Она подошла ко мне, забираясь как маленький ласковый котенок на мои колени и нежно чмокнула в лоб,

— Милый, твои желания должны исполняться, — её руки крепко обвили мою шею, а взгляд внимательно устремился к выделенному красным карандашным овалом мной объявлению.

— Тогда я хочу, если ты вдруг станешь зомби, чтобы именно ты разломила мой череп, как грецкий орех…

— Хм, прямо как орех? — она театрально поднесла руки ко рту, но в глазах сияли искры едва сдерживаемого смеха, — желаете на две половинки? Или побольше?

— На две, моя госпожа, и чтобы именно ты съела мои мозги!

— А вот этого я тебе обещать не могу, - она лукаво повела бровью на мой саркастичный взгляд, — Не вздумай, я этим никогда не занималась! И ты же вполне осведомлен, что твоя госпожа предпочитает более изысканные блюда, например твой милый острый нос, — она нежно чмокнула меня прямо в кончик носа, — или…

— Ханна, постой, я догадываюсь, к хм... чему ты клонишь, снова хочешь наказать меня падением на пол, когда я забудусь от твоих поцелуев? Да? — её сморщенный носик дал мне утвердительный ответ,

— Милая, но в данный момент все мои мысли заняты лишь тем, чтобы понять подходит нам обоим этот дом или нет? — я строго посмотрел в её сапфировые глаза, которые взирали на меня уже с легкой ноткой обиды после сказанного мной и смешливым вызовом.

«Сейчас начнется представление…» только и успел подумать я, улыбнувшись.

— Ну знаешь, если ты хочешь этот дом больше, чем меня, то…

Я, конечно же, не дал ей договорить, нежно роняя ее на диван и жадно накрывая ее губы своими губами, но пришлось разорвать поцелуй, чтобы пресечь её попытку обидеться за недосказанность.

И она еще отрицает, что не предпочитает мой мозг в качестве блюда, ну да, ну да.

— Милая моя, ну не ворчи, я просто хочу тебя поскорее в нашем общем доме, но это не мешает мне желать тебя еще и в этой крохотной квартире с ужасно скрипящим диваном и…

На этот раз Ханна притянула меня к себе и поцеловала так страстно, что я уже позабыл про дом и велосипеды, обиды и про этот дурацкий скрипящий диван, который начинал ругаться на нас, стоило лишь подумать, что хочешь сейчас на него сесть.

— Это ты скрипящий, любовь моя! Быстрее выполнишь мои желания и смело приступишь к своим!

Этот аргумент мне было совершенно нечем крыть, и я поддался на её ласку, как и всегда.

Путаясь в нежных как шелк волосах, подгребая её под себя, пока мы вдвоем с хохотом не свалились с этого злополучного дивана, прямиком в облако пыли, хранящее неприкосновенность моего старого ковра. Но такие мелочи нас не заботили.