Рабыня для драконьего мастера

Пролог

Свет никогда не появляется просто так. Не перед такими жалкими людьми и не в таком злачном месте.

Но если незатейливый лучик и пробивался сквозь нескончаемые ряды клеток, до духоты набитыми людьми… или тем, что от них осталось, то непременно становился дурным знаком.

Предвестником бесславной гибели.

Я давно не чувствовала этого ласкового тепла. Слишком слабая, чтобы пробиться сквозь острые локти и гнилые зубы еще не отчаявшихся или попросту не заморенных голодом сожителей. Они еще слишком живо чувствовали голод, потому интуитивно бились за жалкие крошки, что изредка подкидывал работорговец.

Здесь не кормили. Так, изредко от скуки - даже не из расчета. Просто баловались, чтобы понаблюдать, как низко может пасть человек в попытке выжить.

Новый товар прибывал столь же часто, как и дох. Потому о каких пайках может идти речь? Некоторых ушедших даже не убирали, лениво прикрывая тряпками… вероятно, и мой конец уже близок?

От мрачной мысли дыхание стало совсем редким: сердце стучало где-то очень глубоко и беззвучно, будто готовилось остановиться. Я уже почти перестала быть. Становилась таким же пустым местом, как и призраки усопших до меня.

И словно последнее желание - тепло лизнуло кожу. С трудом приоткрыла глаза, смутно замечая, как пламя факела выхватило очередного везунчика. Или жертву - смотря кто на этот раз пожаловал за рабом.

Получить ничтожный шанс на жизнь мечтал каждый! Пусть в борделе, пусть нижайшим слугой... лишь бы накормили.

Тем страннее было, когда народ вместо привычной борьбы мигом отпрянул от решеток. Столь резко, что я на миг ослепла от яркого света. А затем и вовсе потеряла способность мыслить

Странное дело: люди вокруг дрожали. Не метались в панике, а замирали, вжимаясь в грязную землю, словно стремясь слиться с вековой грязью. Стенания стихли. Ни лязга металла, ни крика торговцев, ни мольб.

И пока все прятались, мне оставалось лишь провожать мутным взглядом сверкающее нечто, что пылало ярче любого огня. Что это? Пожар? Пришествие? Или предсмертная горячка?

В любом случае, выяснить это я уже не сумею: силы исчерпали себя, и тогда я устало откинула голову на ржавый металл. Кандалы на шее натянулись, и дыхание практически пропало. Холодное железо впивалось в горло знакомой, почти успокаивающей болью.

Может так во сне и отойду? Не от голода, так от удушья?

- Эта блаженная? - раздалось совсем рядом. - Или слепая? - хмыкнул покупатель так сильно, что жар его дыхания обжег кожу.

А я-то думала, что замерзла настолько, что совсем ничего не почувствую. Что за счастье в последний миг иметь возможность согреться?

- Живая, ваша милость. Окоченелых не держим, - нагло врал работорговец, и меня заштормило.

Не столько от того, что клетку начали грубо раскачивать, сколько от злачного амбре, что перебивало даже запах нечистот.

Я сжалась. Скорее инстинктивно, нежели намеренно. Это никогда не помогало, но тело все еще цеплялось за призрачную надежду спастись, защититься… но нет: меня грубо выволокли из укрытия, сбрасывая на землю. Камни впились в ребра, выжав из легких немой стон.

- Хилая только, Ваша Милость, - цокнул торговец, тыча в меня носком сапога. - Зато нетронутая, - услада в голосе уже не вызывала отвращения. Теперь во мне не было ничего, кроме усталости и, пожалуй, пустоты. Столь же привычной, как и песок под ломкими ногтями. - Одну ночь продержится. Раздеть? - и потянулся к тонкой рясе. Настолько изодранной, что давно уже ничего не скрывала.

Но такие мелочи перестали меня волновать уже на второй день пребывания. Никому нет дела до чужого тела, если то не претендует на тепло и еду.

Я слепо смотрела куда-то поверх сапогов торговца. На замызганную землю, что стала мне последним пристанищем. Прощалась.

- Оставь.

Голос прозвучал негромко. Без злобы, без приказа. И оттого абсолютно неоспоримо. Однако же мерзкие руки работорговца отдернулись с такой силой, будто ошпарились.

Но выдохнуть не успела - их место заняли другие. Крупные, спрятанные под кожаными перчатками они обхватили мою руку выше локтя. Кожа под местом прикосновения на мгновение онемела.

Ни один человек прежде не держал меня так. Обычно влажные от волнения, дрожащие от испуга или мозолистые от работы. Всегда с намерением причинить боль, унизить, продемонстрировать силу.

Но эта хватка была иной. То была хватка господина. И первой его волей было взглянуть на мое лицо, судя по пальцам, настойчиво вздернувшим подбородок.

Я приоткрыла глаза - скорее от неожиданности, нежели из любопытства - и снова увидела огонь. Не отблеск и не фантазию.

Живое, золотисто-янтарное пламя горело в глубине левого глаза, будто заключенная в плоть частица вулкана. Мужские черты расплывались, но пламя пробивалось четко и ярко сквозь уплывающее сознание.

- Беру, - огласил и плавным движением закинул на плечо.

Так легко, будто я была тюком пуха, а не костлявой девушкой. Не было привычного рывка, замученного кряхтения под тяжестью. Только плавный взлет и мягкое приземление.

Я не была тяжелой, но прежде мужчинам приходилось попотеть, чтобы вытворить нечто подобное. И чаще все заканчивалось тем, что меня тащили волоком.

Глава 1

На мгновенье показалось, будто я умерла. Настолько вкус воды оказался забытым и желанным, что разум отказывался принимать происходящее за явь. Горло, привыкшее к песку и собственной слюне, сжалось, не веря такому счастью.

И все же я пила. Жадно, судорожно, давясь. Словно каждый глоток мог исчезнуть прежде, чем дойдет до живота.

А затем пришла боль. Резкая и выкручивающая пустые внутренности, что давно забыли, что такое полнота. Желудок сжался в тугой узел, взбунтовавшись против невиданной щедрости.

Настолько нестерпимо скрутило, что я не то, что пить – дышать не могла.

- Ну-ну, тише, - раздался рядом женский голос, а следом пришло и прикосновение. Осторожное, почти утешающее. Такое, что я не сумела удержать слез.

Никто не касался меня так просто, без требования или желания что-то отнять. А тут… меня придержали за плечи, помогая подняться и облокотиться о набитый зерном тюк. В этом жесте было больше заботы, чем я знала, кажется, за всю жизнь. И от этого стало еще страшнее.

Доброта в этом мире всегда имела цену. И я страшилась узнать, что же потребуют за глоток воды.

Слезы с новой силой потекли по щекам от наскучившей никчемности. У меня не было ничего! Даже монетки…

Сил хватило лишь чтобы подавить жалкие всхлипывания, превратив их в беззвучную дрожь.

- Натерпелась небось? - ласково продолжала незнакомка.

Невольно кивнула, дыша совсем осторожно, будто любой звук мог разрушить хрупкое благополучие. Нужно было собраться.

Мне невыносимо хотелось взглянуть на женщину, что позволила себе немного человечности.

- Вот так, осторожно, - помогла мне подняться и устроиться на узкой скамье.

Телега стояла на месте, но ветер лениво колыхал тяжелую ткань навеса, пропуская вечерний свет в наполовину заставленное убранство. Блики попадали прямо в глаза, и от того казалось, будто я всё ещё нахожусь где-то между сном и явью.

- Кто Вы? - вырвалось сиплое, словно и не своим голосом. Я не успела испугаться чуждости, когда спасительница резко подалась вперёд и накрыла мой рот двумя ладонями, придавливая слабое тело к деревянной перегородке.

В ее глазах мелькнула настоящая паника, а толстые пальцы едва заметно дрожали.

- Лучше тебе не говорить, девочка, - забормотала она едва слышно, так что я скорее прочитала по губам. - Немая ты теперь. Понимаешь?

Я застыла, парализованная вестью. Еще одна невиданная щедрость. Как это мне так посчастливилось продвинуться по карьерной лестнице? Из рабыни да сразу в низшую прислужницу! Без борделя и постели…

Ирония казалась настолько горькой, что хотелось рассмеяться. Я променяла цепь на шее на замок на губах.

Хотя…

Мотнула головой, отгоняя мрачные опасения, которые не оставляли меня со дня совершеннолетия. Выжить. Сначала нужно выжить. И молчание - совсем невысокая плата за такую роскошь.

- Коли не хочешь, чтобы язык оттяпали, веди себя как положено, - женщина нерешительно отняла ладони и еще несколько секунд смотрела на меня с сомнением, прежде чем отодвинуться совсем.

В ее взгляде читалась усталая жалость и привычная покорность судьбе. Она была такой же заложницей несправедливого мира. Только в отличие от меня прожила куда дольше.

Я не была умалишенной. Глупой? Изредка. Наивной? Унизительно часто. Но не самоубийцей. Если мне дали шанс, тогда отлично. Я буду радоваться совсем беззвучно.

- Понятливая, это хорошо, - выдохнула женщина наконец, и в ее голосе пробилось что-то похожее на облегчение. - Так и протянуть подольше сможешь, - протерла взмокший лоб платком и наконец уселась на козлы. - Я - Тори. Экономка его Ми… пока просто милорда, - осеклась и недобро сморщилась, ругая себя за непроизвольную глупость. - Но тебе обращаться к нему без надобности. Будешь все выполнять молча и вовремя - целее останешься.

Взволнованно потянулась к колоску, что торчал из сенной подстилки, и постаралась сымитировать удар кнута. Силы мне по-прежнему недоставало, потому ветошь попросту вылетела из пальцев.

«Бьет?» - хотелось узнать, и женщина все отлично поняла, судя по студеному ужасу, что застыл на старческом лице.

- Мне подобного видеть не доводилось, но надолго в поместье никто не задерживался. Может, бегут неспроста, - отрешенно пробормотала. - Покуда знать? За закрытыми-то дверьми… я и не лезу, - прошептала вникуда. Но я не могла позволить ей закрыться так скоро.

Не сейчас, когда мне известно ничтожно мало.

Поспешила поднести ладонь ко рту и пару раз соединить указательный, средний и большой пальцы в немом вопросе о слухах.

- Не болтают, - щека ее дернулась в нервном тике. - А немые до кухни дойти не успевают, как прочь бегут из комнат господина, - поджала губы в негласном осуждении, хотя в глазах собеседницы застыла не злоба, а непрожитая боль.

Кого только осуждала? Девушек, что бежали, али неведомого хозяина поместья?

Но узнать было не суждено: женщина повернулась ко мне боком, тихо ругаясь под нос, и я впервые заметила… что язык ее был неправильным. Темнее у кончика да толще, словно кто-то пришил кусок мяса к… отрезанной плоти. Шов был заметным, неровным, будто работу делали второпях или без всякого мастерства, просто чтобы затянуть дыру. Пригляделась, замечая и тонкие белые шрамы на подбородке и кончиках губ.