Распечатка

Распечатка

Серые будни Игната начинались с протяжного гудения вентиляции и запаха перегретого пластика, замешанного на озоне, сладковатом и едком, как сперма после долгого воздержания. Он работал в отделе выдачи готовых решений, структурной единице городского департамента по делам одиночества. Должность его значилась как «оператор синтеза», что звучало почти научно-фантастично, но по факту сводилась к функциям сторожа при умной машине, огромной металлической матке, которая дрочила без устали, штампуя человеческие запчасти. Его рабочим местом был закуток на первом этаже унылого здания из серого бетона, похожего на обшарпанный сортир районного масштаба, где главным украшением интерьера служил плакат с инструкцией по технике безопасности, наполовину заклеенный чьей-то наклейкой с логотипом давно исчезнувшей рок-группы, выцветшей, как старая пизда после бесконечных родов.

Основной массив его работы составляла рутина, хуже геморроя. Люди, чье одиночество приобрело бюрократическую форму, тянулись к его окошку бесконечным, унылым потоком, как сперматозоиды к дохлой яйцеклетке. Они приходили с запросами распечатать справку о том, что они живы, чтобы получить талон на еду; восстановить копию паспорта, сгоревшую при пожаре в общаге, где вместе с бумагами поджарился какой-то бомж, и его тело потом, наверное, выбросили в ту же яму, куда сливают помои; получить разрешение на охоту в зоне отчуждения, где когда-то кипела жизнь промзон, а теперь водились лишь радиоактивные крысы да одичавшие собаки, которые, случалось, еблись прямо на кучах токсичного шлака. Игнат вставлял их чип-карты в терминал, холодные, как член покойника, проверял наличие цифровой подписи и нажимал «Подтвердить». Основная его задача заключалась в том, чтобы следить, чтобы промышленный принтер в соседнем зале не зажевал бумагу и не закончился расходный материал — полимерная смола, похожая на сперму киборга, и порошковый металл, серый, как пепел от сгоревших надежд.

Принтер этот был монструозным наследием прошлой эпохи, огромной железной бабой с лазерной дырой вместо влагалища, занимавшей половину цеха. В прежней жизни, лет тридцать назад, на таких печатали титановые болванки для башен танков и сложные детали для двигателей истребителей. Потом грянула Великая Консервация, заводы встали, ВПК схлопнулся, как протухший воздушный шарик, и технологии, оставшись без госзаказа, мутировали в нечто утилитарное и пугающе мирное. Теперь этот принтер, перепрошитый и переделанный опытными жопорукими инженерами, штамповал протезы рук и ног для ветеранов последних локальных конфликтов, анатомически точные модели челюстей для стариков, потерявших зубы от недоедания, силиконовые пизды для одиноких инвалидов и прочие запчасти для человеческого тела, которое без поддержки государства быстро приходило в негодность, гнило заживо и разлагалось прямо на ходу, провоняв все вокруг мочой и мертвечиной.

В тот день, ближе к обеду, когда Игнат уже собрался разогреть себе дешевую лапшу быстрого приготовления, пахнущую картоном и мочой, в дверях появилась странная посетительница. Это была старуха в засаленном ватнике, когда-то синем, а теперь выцветшем до неопределимого серо-бурого цвета, подпоясанная грубой бельевой веревкой. Лицо ее напоминало печеное яблоко — все в глубоких морщинах, похожих на анус столетней бабуинихи, с глазами выцветшего, водянисто-голубого цвета, какими смотрят только что родившиеся младенцы или трупы. В руках она сжимала не стандартный пластиковый прямоугольник чип-карты, а что-то старое, армейского образца, с потертыми контактами, словно она выковыряла его из жопы дохлого офицера. Она протянула карту Игнату, не проронив ни слова. Рука у нее была темная, с въевшейся в трещины кожи грязью, похожей на засохшую менструальную кровь, но пальцы не дрожали. Вообще ни хера не дрожали.

Игнат принял карту, без особого интереса, чувствуя в паху легкое шевеление от мысли, что сейчас произойдет что-то нестандартное, что выбьет его из привычного русла дрочки на рабочем месте. Он вставил ее в считыватель универсального терминала. Экран мигнул, загружая данные, и выдал запрос, от которого у Игната внутри что-то привычно и тупо заныло, как от долгого секса без оргазма — так всегда бывало перед серьезными неприятностями. «Запрос на восстановление утраченной биометрической матрицы субъекта «Родственник». Степень родства инициатора: мать. Степень родства объекта: дочь. Статус матрицы: фрагментирована, пригодна для реконструкции. Требуется подтверждение высшего уровня допуска, хуй его знает, кто его сейчас даст».

Игнат поднял глаза на старуху. Та молчала, лишь смотрела на экран терминала, где мигала красная кнопка «Подтвердить», и в этом взгляде было столько голой, животной потребности, что у Игната аж хуй дернулся в штанах. Правила запрещали такие действия без кучи согласований и психиатрической экспертизы, без обследования прямой кишки на предмет скрытых девиаций. Но Игнат знал, что все эти правила давно уже спущены в утиль вместе с теми, кто их писал, и вместе с их гниющими жопами. Он посмотрел на старуху, на ее ватник, на веревку, которой она подпоясалась, и подумал о своей матери. Она умерла десять лет назад, когда отключили систему жизнеобеспечения в его родном спальном районе — просто перекрыли трубы с горячей водой и газом, признав микрорайон нерентабельным, как использованный презерватив. Игнат тогда работал в ночную смену и не успел. Он приехал, а в окнах уже чернота и пустота, холодная, как член утопленника, а тело увезли в общую могилу для неопознанных, потому что документы сгорели вместе с квартирой, превратившись в серую труху, похожую на высохшую сперму. Он так и не смог ее похоронить по-человечески, не смог даже подержать ее за руку, когда она подыхала в одиночестве, и эта мысль жгла его сильнее, чем триппер.

Он нажал «одобрить», даже не взглянув на предупреждение системы о том, что ответственность за психосоциальные последствия ложится на инициатора и оператора, и что сам он теперь по уши в дерьме. В соседнем зале, отгороженном толстым стеклом, ожил принтер. Гудение его сервомоторов перешло в низкий, вибрирующий гул, который ощущался подошвами ботинок и яйцами, заставляя их вибрировать в такт. Загорелись все индикаторы, сигнализируя о начале экстренного цикла печати, будто машина собралась кончить, да так, что мало не покажется. Игнат вышел из-за стойки и, жестом пригласив старуху следовать за собой, словно сутенер, ведущий клиента к шлюхе, направился в цех.