Расщепи мою суть

Глава 1: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГРИМЛИ

КВАРТИРА. ПРИХОЖАЯ — УТРО.

Тишина в квартире была особой породы. Она впитывала звуки, но не гасила их, а консервировала, чтобы потом выдать обратно искажённым эхом в самый неподходящий момент.

Парень стоял в дверном проёме своей комнаты, пальцы впивались в косяк. Перед ним, застывшая в классической позе обвинителя, была мать. Её голос уже двадцать минут метался по замкнутому кругу: неуважение, распущенность, опасность. Сегодняшним предлогом стала расстёгнутая на одну пуговицу рубашка.

— …И я не позволю тебе… — шипела мать.

Парень продолжал смотреть на коричневую водяную разводку у стены — карту несуществующего континента, которую он изучал всё детство. Его взгляд скользнул вниз, к двум чемоданам, жмущимся к ножке трюмо в тёмном углу. Они ждали три месяца. Ждали знака.

Внутри что-то щёлкнуло, как переключатель в древнем приёмнике. И волна шума сменилась абсолютной, звенящей тишиной.

Он медленно, почти церемониально, отвел взгляд от стены и посмотрел на мать. Прямо в глаза. Не с вызовом, а с констатацией факта их наличия. Мать на миг смолкла, сбитая с ритма этой внезапной пустотой во взгляде.

Не сказав ни слова, парень развернулся и вошёл в свою комнату. Комнату с замочной скважиной, всегда остававшейся с внешней стороны. Сегодня дверь была распахнута — редкая милость. Взяв с кровати потрёпанный рюкзак, набитый книгами и носками, накинул на плечо. Потом подошёл к чемоданам.

Шаркая подошвами по линолеуму, он выкатил их в прихожую. Колёса гудели, нарушая тишину похоронным маршем.

— Куда ты собрался?! — голос матери сорвался на визгливую ноту, в которой было больше паники, чем гнева. — Я с тобой не закончила!

Он остановился, уже у порога. Не оборачиваясь. Смотря на щель между дверью и косяком, за которой виднелся тусклый свет лестничной клетки.

Он сделал вдох, наполняя лёгкие отработанным, грудным резонансом. Голос, который вышел из горла, был низким, плоским, абсолютно чужим.

— На учёбу. Как и договаривались. Поезд через час.

Он толкнул дверь плечом. Холодный воздух ударил в лицо. Не оглядываясь на крик, который начал рваться из квартиры и тут же был проглочен захлопывающейся дверью.

Только когда алюминиевые двери лифта со скрежетом сомкнулись, отрезав от того мира, тело вдруг дрогнуло. Колени подкосились. Он упёрся спиной в стенку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, бешено, по-звериному.

Дрожащими пальцами он достал из кармана телефон. На экране — единственный контакт, не подписанный именем, просто смайлик. Два гудка.

— Я выехал, — прошептал в трубку, голос сорвался, стал тонким, почти детским. — Всё нормально.

Фраза повисла в спёртом воздухе лифта. Ложь. И от этого стало чуть легче.

Лифт с глухим стуком достиг первого этажа.

ПОЕЗД — ДЕНЬ.

Поезд нёсся сквозь пейзаж, как нож по старой, грязной скатерти. За окном мелькали задние дворы цивилизации: ржавые крыши ангаров, скелеты неработающих кранов, поля, усеянные пластиковым мусором, будто каким-то чудовищным, бесплодным урожаем. Дым из труб котельных тянулся низко, цепляясь за землю, не желая отпускать.

Итан сидел у окна, прижав лоб к холодному стеклу. В ушах всё ещё стоял звон — не от крика, а от его отсутствия. Тишина оказалась шумной. В ней пульсировали воспоминания: скрип двери, шаги по коридору ночью, шепоток из-за стены.

Он заставил себя открыть рюкзак, достать бумажный пакет. Внутри лежал пирожок с мясом, купленный на вокзале. Акт неповиновения. Он откусил. Тёплый, жирный фарш, лук. Вкус был слишком ярким, почти оскорбительным. Желудок, привыкший к скудным, контролируемым пайкам, сжался спазмом. Он подавил рвотный позыв, сделал ещё один укус. Наказание и награда в одном.

Его взгляд упал на отражение в тёмном стекле. Призрачное лицо, плывущее над унылыми полями. Короткие, тёмно-каштановые волосы. Широкие брови. Плотно сжатые губы. Лицо незнакомца. Он изучал его годами в зеркале ванной, стараясь стереть все мягкие, округлые черты, все намёки. Теперь это лицо смотрело на него извне. Оно не было красивым или уродливым. Оно было функциональным.

Гримли, — пронеслось в голове. Название, которое Рози когда-то обронила в переписке. «Дыра, но своя». Не город-мечта. Город-укрытие. Место, где можно быть серой мышью, незаметной точкой на грязном полотне.

Он достал из внутреннего кармана куртки папку. Документы. Паспорт. Студенческий билет. На всех — одно имя: Итан. Данное матерью в попытке предвосхитить судьбу. Ирония была настолько горькой, что её можно было почувствовать на языке, как тот самый лук из пирожка.

Поезд взвыл, влетая в короткий тоннель. На мгновение в окне воцарилась абсолютная тьма, и отражение стало кристально чётким. В этих тёмных глазах, смотрящих на него из ниоткуда, промелькнуло что-то кроме страха. Любопытство. Смутное, робкое, как первый росток из треснувшего асфальта.

А кем я там буду? — подумал он, и мысль была такой пугающей и новой, что его снова затошнило.

Поезд вырвался из тоннеля. На горизонте, в серой пелене дождя, замаячили первые, уродливо-величественные очертания фабричных труб Гримли. Они не сулили ничего хорошего. И в этом, парадоксально, была надежда.

Итан снова прижался лбом к стеклу, закрыл глаза. Просто чтобы привыкнуть. К тишине. К движению. К тому, что за дверью его будущей комнаты её больше нет.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ «ГРИМЛИ ЦЕНТРАЛ» — ДЕНЬ.

Вокзал встретил его глотком промозглого воздуха, вырвавшегося из чрева поезда вместе со струёй пара. Воздух был насыщен угольной пылью, окисленным металлом и чем-то кислым — то ли старым пивом, то ли мокрой шерстью.

Итан выкатил чемоданы на перрон, и его обступила архитектура упадка. Викторианская спесь, разбитая вдребезги временем. Высокие окна из чёрного стекла, когда-то горделивые, теперь залеплены рекламой дешёвого пива и курсов маникюра. Кирпичная кладка цвета запёкшейся крови покрыта вековым слоем копоти и граффити. Крыша вокзала протекала — капли падали в ржавые цинковые вёдра с монотонным, похоронным плюк-плюк-плюк.

Глава 2: АДАПТАЦИЯ В НОВОЙ ЖИЗНИ

КВАРТИРА РОЗИ — ДЕНЬ.

Квартира встретила их запахом старого дерева, лавандового средства для мытья полов и подгоревшего тоста. Это было не логово, а лайфхак от бедности — бывшее общежитие для рабочих завода.

Рози втолкнула чемоданы в узкий коридор и щёлкнула выключателем. Свет от голой лампочки-груши упал на облупленные обои в мелкий цветочек.

— Не Бэкингемский дворец, — сказала она, сбрасывая куртку на единственный крючок, — но крыша над головой есть. И соседи сверху топают только до одиннадцати.

Итан замер на пороге, впитывая детали. Он не осматривал новое жильё. Он проводил инвентаризацию угроз. Дверь — одна, тяжёлая, с двумя замками (хорошо). Окна в гостиной выходили на глухую стену соседнего дома (отлично, никто не заглянет). Второе окно — на заставленный машинами двор. Пути отступления? Лестница. Пожарная лестница за окном кухни, судя по ржавым скобам на стене.

Его взгляд скользнул по комнате и зацепился за нестыковки. На полке рядом с книгами Рози по психологии лежали три гитарных медиатора, пустая пачка сигарет «L&M» и зажигалка с эмблемой черепа. И среди них — пустой блистер от таблеток без названия. На спинке единственного удобного кресла была накинута мужская фланелевая рубашка в клетку, в два раза шире, чем та, что носила Рози. В углу, прислонённая к стене, стояла электрогитара в чёрном чехле, на котором белым корректором было выведено кривое: «ШЛЮХИ».

Итан кивнул на гитару.

— Твой сосед музыкант?

Рози, уже хлопотавшая у крошечной газовой плиты, махнула рукой, не оборачиваясь.

— А, это Максово барахло. Он тут формально прописан. Иногда заваливается, если воду отключают… или гитару забыл. Не обращай внимания, призрак практически.

Она произнесла это легко, но в голосе была лёгкая, привычная напряжённость. Как будто говорила о непредсказуемой погоде.

Рози повернулась, держа в руках две одинаковые кружки.

— Чай. Сахар там, в банке. Молока нет, прости.

Она пристально посмотрела на Итана, и её взгляд стал мягче, серьёзнее.

— Ладно, призраками займёмся потом. Правила. Ключ — твой. Маме сюда ходу нет, я дверь не открою, даже если она будет в образе Деда Мороза. Твоя комната — вот эта.

Она толкнула дверь, ведущую в бывшую кладовку. Помещение было крошечным, с одним высоким окном под потолком. В нём помещались только узкая койка, стол и стул.

— Можешь даже замок повесить, если хочешь.

Итан зашёл внутрь. Идеально. Мало пространства — мало непредвиденного. Он поставил рюкзак на кровать. Жест, похожий на водружение флага.

Вернувшись в гостиную, он увидел, как Рози вертит в руке свою кружку, глядя куда-то мимо неё.

— И ещё что, — начала Рози, голос чуть сдавлен. — Ты будешь тут Итан для всех, я знаю… Только для меня… — она запнулась, — можно по-другому? Хотя бы когда одни?

Тишина повисла густая, нарушаемая только шипением раковины на кухне. Итан почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Он посмотрел на фланелевую рубашку на стуле. На гитару. На чужое, мужское, вторгшееся в это пространство. Опасность была абстрактной, но вездесущей. Как радиация.

Он медленно выдохнул, заставляя голосовые связки принять привычную, низкую форму. Когда он заговорил, это прозвучало не как отказ, а как констатация закона физики.

— Нет. Я — Итан. Точка.

Он сделал паузу, глядя прямо на подругу, пытаясь вложить в этот плоский тон хоть крупицу извинения.

— Так безопаснее.

Рози закусила губу, кивнула. Быстро, резко. Поняла. Не согласилась, но приняла правила игры. Она отпила чаю, сморщилась.

— Чёрт, забыла сахар.

Она юркнула на кухню, оставив Итана наедине с призрачным присутствием незнакомого мужчины.

Итан взял свой чемодан и потащил его в свою новую, крошечную крепость. Дверь за ним не захлопнулась. Она осталась приоткрытой — ровно настолько, чтобы слышать, как Рози напевает что-то под нос.

Это был звук не полного одиночества. И на сегодня этого было достаточно.

УЛИЦЫ ГРИМЛИ — ДЕНЬ.

Лето в Гримли было не сезоном, а состоянием атмосферы. Воздух не грелся, а оттаивал, становясь влажным и тяжёлым, как мокрая вата. Дождь сменялся хмурым прояснением, когда сквозь рваные облака бил слепящий, но безжаркий свет, высвечивая всю убогость кирпича и асфальта.

Итан шёл по главной улице, вжимая в ладонь стопку распечатанных резюме. Бумага отсырела по краям. Он составил их по шаблону из интернета, указав имя, возраст и скудный опыт: «помощь в домашнем хозяйстве». Никаких рекомендаций. Никаких контактных лиц.

Его маршрут был выверен по карте, как рейд. Не рестораны. Там будут смотреть в лицо, задавать вопросы, могут потрепать по плечу. Не супермаркеты на кассе. Слишком много людей, слишком много глаз. Его цель была иной: забегаловки на отшибе, кебабные с замутнёнными стеклами, столовые при фабриках. Места, где начальству плевать на твоё прошлое, лишь бы ты не ронял подносы и не воровал из кассы.

В столовой «Металлург-2» пахло щами и отчаянием. Женщина-заведующая с сизыми тенями под глазами посмотрела на Итана поверх очков.

— Смена с шести утра. Справишься? Спина не заболит?

— Справлюсь, — выдавил Итан, заставляя голос звучать увереннее.

— Паспорт есть? Страховка?

Паспорт. Фотография. Данные. Риск.

— Оформлюсь позже, — солгал он.

Женщина фыркнула и вернула листок.

— Без документов не работаем.

К полудню дождь начался снова, мелкий и назойливый. Итан спрятался под навесом автобусной остановки, рядом с парнем, доедавшим чипсы. Он развернул своё резюме. Капли дождя растеклись по строчкам, размывая чернила. «Итан. Ничего. Никто.»

Его взгляд упал на витрину напротив. «Бистро на углу». Неоновая вывеска мигала, отражаясь в лужах. Окна были заляпаны, но внутри горел свет. На дверях — ни таблички, ни объявления. Но он увидел движущуюся фигуру — мужчину лет пятидесяти, вытиравшего стойку тряпкой с усталым, автоматическим движением.

Глава 3: ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ СРЕДА

КВАРТИРА РОЗИ — ВЕЧЕР.

Пахло лапшой быстрого приготовления «Чашка Лапши» и краской для волос — Рози обновляла розовые пряди над раковиной, обернувшись в старую простыню. Итан сидел за своим крошечным столом, выписывая в блокнот расписание на первую неделю работы. Цифры выходили угловатыми, безжалостными.

— Так, — голос Рози донёсся из ванной, приглушённый и весёлый. — У нас полчаса на то, чтобы привести себя в божеский вид.

Итан поднял взгляд от цифр.

— На что?

Рози появилась в дверном проёме, вытирая шею полотенцем. На её лице было написано святое недоумение. — На среду же. В «Гвоздь».

— У меня завтра первая смена. В четыре.

— И прекрасно! — Рози махнула рукой, будто отмахиваясь от пустяка. — Значит, в час ночи будем дома. Выспишься как младенец. Среда — это святое. Никаких «но».

Она произнесла это не как приглашение, а как констатацию погодного явления. В среду в «Гвозде» собирались свои. Это была аксиома.

— Мне… нужно подготовиться, — попытался возразить Итан, но звучало это слабо даже в его собственных ушах.

— К чему? К тому, чтобы пялиться в потолок? Ты в Гримли уже неделю, а из людей видел только стариков и меня. Это не жизнь, это — добровольное заключение. — Рози подошла ближе, её взгляд стал серьёзнее. — Там… Никто не будет доставать с расспросами. Никто никого не осуждает. Там просто… бывают. И я хочу, чтобы ты там побыл.

В её голосе звучала не только настойчивость. Звучала просьба. И ещё что-то, о чём Рози не договаривала — что-то важное для неё самой.

Итан отвел взгляд. Его пальцы сжали край стола. Паб. Люди. Шум. Алкоголь. Публичное испытание маски. Каждая клетка тела кричала «нет». Но он посмотрел на Рози. На её ожидание. На розовые пряди, которые та так старательно красила для этого вечера.

Это был долг. И вызов. Если он не сделает этот шаг сейчас, он может никогда не сделать его.

— Хорошо, — тихо сказал он. Голос звучал чужим. — Только… я не буду много пить.

— Пить вообще не обязательно! — Рози вспыхнула улыбкой, и вся комната словно посветлела. — Там есть газировка. И потрясающе мерзкие чипсы. Бери самую тёмную рубашку, что у тебя есть. И не забудь про «бро-взгляд».

«Бро-взгляд» — это был их с Рози шутливый код для определённого выражения лица: слегка опущенные веки, расслабленный, чуть высокомерный уголок рта. Маска спокойной уверенности, которую Итан годами оттачивал перед зеркалом.

УЛИЦЫ ГРИМЛИ — ВЕЧЕР.

Через время они вышли из подъезда. Итан в чёрной футболке и тёмной джинсовке, чувствуя себя голым, несмотря на слои одежды. Рози щёлкала жвачкой и что-то бодро напевала.

На улице уже сгущались ранние сумерки. Фонари зажигались с неохотным потрескиванием. Итан шёл, глядя под ноги, на тротуар, разбитый корнями старых деревьев. Он повторял про себя правила, как мантру: Короткие ответы. Кивки. Ухмылки. Не выделяться. Слиться с обоями.

Они свернули на ту самую узкую улочку. В её конце пульсировал тусклый неоновый рубиновый свет от вывески. Буква «д» в слове «ГВОЗДЬ» мигала, отчаянно и бесполезно, как агонизирующий светляк. Из приоткрытой двери лился сноп жёлтого света, уличного смеха и первых, разминочных аккордов бас-гитары.

Рози остановилась перед дверью, положила руку на плечо Итана. Её пальцы были тёплыми, почти обжигающими на фоне вечерней прохлады.

— Помни, — сказала она, и её голос вдруг стал очень тихим, почти шёпотом, заглушаемым музыкой изнутри. — Ты здесь не один.

Потом она толкнула дверь, и волна шума, тепла и запаха пива, пота и старого дерева накрыла Итана с головой. Он сделал шаг внутрь. Вслед за Рози. В своё первое испытание.

ПАБ «ГВОЗДЬ» — ВЕЧЕР.

Первым ударил запах. Не просто пива — а впитавшейся в дерево столетиями кисловатой пены, табачного дыма, влажной шерсти курток и чего-то глубоко растительного, словно под полом пророс мох. Потом — шум. Не музыка, ещё нет. Это был гул десятка голосов, смеха, звон стаканов, грохота падающих фишек дартса. Звук, густой и однородный, как бульон.

Свет был жёлтым, тусклым, выхватывающим из полумрака детали: потёртый красный бархат диванов, столы, испещрённые поколениями ножей и цитат, стойку бара из тёмного, почти чёрного дерева. На стенах — слоёный пирог из афиш концертов, пожелтевших и покрытых новыми. Все они кричали агрессивными шрифтами: «РЖАВОЕ ВЕДРО», «СКОРПИОНЫ ПОДВАЛА», «ШЛЮХИ».

Рози уверенно повела его сквозь толпу, кивая и бросая короткие «Эй!» знакомым лицам. Итан шёл за ней, стараясь не задевать локтями, сжимаясь внутрь себя. Его взгляд скользил по людям, считывая коды: рваные джинсы, косухи, татуировки, цветные волосы. Все выглядели как участники какого-то неуставного сборища, где главное правило — отсутствие правил. Здесь его мешковатая одежда не выделялась. Она была камуфляжем.

Рози плюхнулась за стол, где уже сидели трое. Парень с ирокезом, выкрашенным в синий, девушка с лицом, исполосованным пирсингом, и крупный мужчина, похожий на медведя в клетчатой рубашке.

— Всем, это Итан, — объявила Рози, отводя для него стул. — Бро с характером. Не обижайте.

На него кивнули, махнули рукой. Никаких допросов. «Бро с характером» оказалось магическим паролем.

Итан пристроился на краю стула, спиной к стене, чтобы видеть вход и сцену. Сцена — это был приподнятый над полом на уровень угол с чёрным задником. На ней суетились пять фигур.

Фил, барабанщик, сидел за установкой, похожий на высеченную из гранита глыбу. Бритая под ноль голова, смуглая кожа, руки толщиной с хорошую ветчину. Он методично, с тупой сосредоточенностью, выставлял тарелки.

У края сцены, прислонившись к колонке, стоял Шон, басист. Молодой, почти мальчишеский, с огненно-рыжими волосами, собранными в небрежный хвост. Он что-то тихо говорил в телефон, улыбаясь, и в его позе была какая-то нездешняя, застенчивая мягкость. В него, как Итан уже догадался, была влюблена Рози.

Две гитары настраивали Гера и Ангел. Гера, соло-гитарист, — блондин с неожиданно голубыми, холодными глазами, похожими на осколки льда. Он стоял прямо, отстранённо щипая струны, его лицо было бесстрастной маской.

Глава 4: ПАНК-РОК ГРУППА «ШЛЮХИ»

После трёх таких же грязных и оглушительных песен «Шлюх» паб погрузился в хаос обычного вечера. Гул голосов стал агрессивнее, в воздухе запахло потом, перегаром и нарастающей пошлостью.

Рози, наблюдая, как пара у стойки уже вовсю сливается в откровенном танце, хмыкнула и встала.

— Ладно, тут скоро начнётся натурализм. Пойдём к нормальным людям.

Она потянула Итана за рукав, ведя его за кулисы, мимо груды ящиков с оборудованием, к неприметной двери с отколотой краской.

ГРИМЁРКА — НОЧЬ.

Комната была крошечной и напоминала камеру хранения: потёртый диван, три скрипучих стула, стол, заваленный пустыми банками, пачками сигарет и гитарными медиаторами, стертые кровью, потом и временем. На стенах — похабные рисунки и автографы тех, кто уже никому не был интересен.

Внутри сидели трое. Фил, занимая собой целый угол, методично протирал барабанные палочки тряпкой. Шон, сидел на подоконнике, уткнувшись в телефон, и по его лицу бродила лёгкая, застенчивая улыбка. Гера с ледяными глазами стоял, прислонившись к стене, и молча курил.

Ангела в комнате не было — он, вероятно, уже растворился в толпе.

Они подняли головы, и лица Фила и Шона расплылись в узнавании.

— Риз! — прохрипел Фил, его низкий голос заполнил комнату. — Где пропадала?

— Жизнь спасала, — бодро парировала Рози, но её глаза метнулись по комнате. — А… где Макс?

Гера, не отрываясь от созерцания потолка, и дым вырвался у него из ноздрей, как у дракона:

— Да как всегда. Ты что, его не знаешь?

Рози закатила глаза, и её губы беззвучно сложились в слова: «Идиотка тупая». Итан уловил это привычное, усталое раздражение.

Из вежливости Итан поднял руку в немом приветствии, ощущая себя не телохранителем, а живым щитом. Неловкость от ситуации давила на плечи.

Не успели они присесть, как дверь с грохотом распахнулась.

Он вошёл, заполняя собой проём. 191 см костей, мышц, краски и шрамов. Воздух в комнате сменил состав — в нём появились ноты дешёвого парфюма, табака, женской помады и чего-то металлического.

Макс. Вблизи он был ещё более… собранным из кусков. Длинные волосы до плеч, больше похожие на паклю, выгоревшую на солнце и пропитанную химикатами. Правая половина — ядовито-белый блонд, левая — грязно-зелёный, как вода в заводском канале. Из-под рваных рукавов футболки выступали руки, покрытые партаками — кривыми, синими, нанесёнными неумелой рукой. И поверх них, как варенье на испорченном пироге, лежали свежие и старые ожоги — ожоги от бычков. Серые глаза, пустые и оценивающие. Пирсинг на левой брови блестел тускло, как и серьги в ушах.

Он был слегка растрёпан, и на его шее, на скуле, у уголка рта алели жирные следы чужой помады.

— Рози, пупсик, — его голос, теперь без микрофона, был тише, но той же текстуры — хриплой, с насмешливой, липкой сладостью на конце.

Он надвигался на Рози, игнорируя остальных. Итан инстинктивно убрал руку с плеча подруги, отступив на шаг. Внутренний диалог зашумел: «Твой..?» Вопрос, конечно, хороший… Он ненавидел влезать. Но и наблюдать было невыносимо.

— Нет… Друг, — резко бросила Рози, отвечая на его неозвученный вопрос, но Макс был уже рядом.

— Ну что ты такая кислая? Дуешься, что меня дома нет? Или ебут плохо? — он наклонился, его дыхание пахло энергетиком и чем-то горьким. — Ты знаешь, могу исправить.

Итану стало физически плохо. От пошлой, животной неприкрытости этого вторжения.

Но его радар, настроенный на слабость и новизну, уже засек его. Серые глаза скользнули с Рози на него. Улыбка, игривая и гнилая, сползла с его лица.

— Новые лица!

— Это Итан… Мой друг… — голос Рози стал напряжённым, защитным.

— Друг, значит… — Макс протянул слово, изучая Итана. Его взгляд был быстрым, как у хищной птицы: короткие волосы, слишком аккуратные для паба, сжатые плечи, скрещенные руки. — А я думал, очередной бойфренд…

Он отпустил Рози, но напряжение не спало. Оно перераспределилось. Все в комнате поняли: шутки кончились. Теперь Итан — новая мишень. Фил перестал протирать палочки. Шон оторвался от телефона. Гера просто прикрыл глаза, будто молясь о терпении.

Макс сделал шаг в его сторону. Тень накрыла парня.

— Пить-то хоть умеешь? — спросил он, и в его голосе не было вопроса. Был тест. — Или всё ещё мамкину сиську посасываем?

Тишина в гримёрке стала густой. Итан поднял взгляд. Он посмотрел не в его глаза, а чуть ниже — на след от помады у него на шее. Знак чужого владения, знак его доступности и пустоты. И внезапно, вместо страха, его охватила ледяная, писательская ясность. Он увидел персонажа, который словно боится показаться слабым.

Он заставил уголок рта дрогнуть. Не в улыбку. В лёгкое, снисходительное презрение.

— Умею, — сказал он голосом нарочито спокойным. — Но твой коктейль из слюней и пота меня как-то не прет. Есть что-то покрепче? Или только детсадовские подколки?

В комнате повисла тишина, которую тут же разорвал низкий, гудящий хохот Фила.

— Охренеть! — фыркнул барабанщик, ударив ладонью по колену. — Новый пацан огонь!

Рози выдохнула. Даже у Геры уголок рта дёрнулся.

Макс не засмеялся. Его пустые серые глаза сузились. На лице проскользнуло едва заметное раздражение смешанное с любопытством. Живым, острым, почти научным. Его жертва ответила. На его языке. С пренебрежением.

Он медленно кивнул, словно ставя галочку в невидимом отчёте.

— Крепкое найдём, — медленно проговорил он, всё ещё не отводя взгляда. — Осторожнее только, а то с такой тонкой шкурой быстро сгоришь.

Это была не сдача позиций. Это было объявление игры. Итан понял это по мурашкам на спине. Первый раунд окончен.

ПАБ «ГВОЗДЬ» — НОЧЬ.

По инициативе Макса — пьянка перекочевала из душной гримёрки обратно в зал паба. Он ставил на бар круг за кругом, и народ любил его в этот момент не только за песни, а за этот щедрый, бездумный жест саморазрушения.

Глава 5: НОВАЯ ИГРУШКА

Дома Рози рухнула на кровать и заснула с ходу, будто её выключили. Даже грохот проезжающего под окнами грузовика не заставил её пошевелиться. Итан ещё час сидел в темноте своей комнаты, прислушиваясь к тишине, которая после паба казалась звенящей.

Около двух ночи его вывел из полудрёмы шум из ванной. Не просто звук воды — гулкий, вибрирующий рокот стиральной машины. В такое время? Итан насторожился. Он бесшумно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Свет из-под двери ванной был приглушённым, щель у пола распахнута на палец. Кто стирает ночью?..

Он, стараясь не скрипеть половицами, прошёл на кухню за водой. Когда он уже пил, стоя у раковины и глядя в чёрный квадрат окна, дверь ванной со скрипом открылась.

На пороге возник он. Макс. В одних поношенных, низко сидящих на бёдрах штанах. Вода стекала с его соломенных волос на плечи, оставляя тёмные следы на бледной. Он потирал затылок и что-то неразборчиво напевал себе под нос — блюзовую мелодию с паба, только сейчас она звучала устало и глухо.

Он направился на кухню, и его взгляд, привыкший к полумраку, наткнулся на неподвижную фигуру у раковины.

Он замер. Брови поползли вверх.

— О как, — выдохнул он, и в этом звуке было больше удивления, чем раздражения.

Итан тоже застыл, медленно опуская кружку. В голове пронеслось: Так это он наш сосед-призрак... Ужас.

Его первым инстинктом было исчезнуть. Он молча сполоснул кружку, поставил её в сушку и двинулся к своему коридору, глаза при этом смотря в пол. Не буду мешать. Не буду мешать. — повторялось в голове из раза в раз, как мантра.

Но он был быстрее. Длинной рукой он перегородил проход, опёршись о косяк.

— Теперь ты тоже тут живёшь? И давно? — в его голосе вернулась знакомая, липковатая игривость, но глаза были трезвыми и очень внимательными.

Итан остановился в шаге от него. От него пахло дешёвым гелем для душа и свежей кровью — видимо, нос после драки всё же подтекал.

— Ага, — буркнул он, пытаясь проскользнуть под его рукой, игнорируя второй вопрос.

— И как только крошка Рози тебя терпит, — продолжил Макс, не убирая руки. — Ты же нереально скучный… Даже не попытался поздороваться со своим соседом. Между прочим, это невежливо.

Внутри у Итана что-то ёкнуло. Пхах... ну. Это был не страх, а раздражение. Раздражение на эту игру, на его наглость, на то, что его уединение нарушено в самом безопасном месте. Он медленно поднял на него взгляд, встретившись с его серыми, изучающими глазами.

— Добрый вечер, сосед? — произнес он ровным, безэмоциональным тоном, в котором не было ни капли настоящего приветствия.

Макс на секунду замер, как будто оценивая удар. Потом уголок его рта дёрнулся.

— Что ж… Ладно… — буркнул под нос, отводя взгляд.

Он опустил руку, давая ему пройти. Итан сделал шаг. И в этот момент, когда он проходил мимо, его взгляд, скользивший по нему сверху вниз, зацепился. Не за лицо. Не за одежду. За запястье. За ту полоску кожи, которую не скрывал рукав футболки, когда он тянулся к выключателю.

Он замер. Его лицо, секунду назад ироничное, стало пустым и сосредоточенным. Почти клиническим. Итан почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Он уже почти прошёл, когда его рука — быстрая, точная — рефлекторно сомкнулась вокруг его запястья.

Его пальцы были тёплыми, влажными после душа. Они не сжимали, а ощупывали. Итан замер на месте. Он не дёрнулся. Не закричал. Он медленно, очень медленно повернул голову, сначала посмотрел на его руку, обхватившую его тонкое запястье, потом поднял глаза на его лицо.

Его собственное выражение было пустым, маской спокойствия, которую он годами шлифовал. Но внутри всё сжалось в ледяной комок. Вызов.

— Что-то ещё? — его голос прозвучал тихо, но твёрдо.

Макс не отвечал. Он смотрел на свою руку, на его запястье в его захвате. Его взгляд был не похотливым, а аналитическим. Он измерял. Сравнивал. В его голове щёлкали шестерёнки, складывая пазл: тонкие кости, нежная кожа, отсутствие характерных выступов, совершенно иная пропорция.

Прошло несколько секунд, которые показались вечностью. Потом его пальцы разжались. Он отпустил его запястье так же резко, как и схватил.

— Нет, — сказал он голосом, который вдруг стал плоским. — Ничего.

Он отступил, убрав руку за спину, будто пряча улику. Его лицо снова стало непроницаемым.

Итан не стал ждать. Он развернулся и ушёл в свою комнату, закрыв за собой дверь. Он не стал её запирать — это выглядело бы как признание слабости. Он просто стоял в темноте, прижавшись спиной к двери, и слушал, как его сердце колотится где-то в горле.

На кухне послышались шаги, скрип открываемого холодильника, шипение открываемой банки. Потом — тишина.

Он ушёл в свою комнату... Он стоял в темноте... сжимая в кулаке то самое запястье, как будто мог стереть метку хищника, оставленную на его шкуре и то молчаливое знание, которое теперь, как мина, легло между ними.

ПАБ «ГВОЗДЬ» — ВЕЧЕР.

Мысль «больше не пересечёмся» оказалась наивной, как вера в то, что в Гримли когда-нибудь выглянет солнце. Они пересекались. Постоянно. По средам в «Гвозде» это было неизбежно, как закон физики. Но теперь Макс нажимал на кнопку «повтор», словно на кнопку дофамина под героином.

Он цеплялся. С поводом и без.

Если Итан садился в дальний угол, через пять минут он пристраивался рядом, свешивая длинную руку на спинку его стула.

— Что, бро, от людей прячешься? Или от меня?

— От шума, — бурчал Итан, не глядя на него.

— Скучно тебе. Надо развеять. Эй, Фил, подай-ка сюда бутылочку чего покрепче для нашего затворника!

Если он молча пил свою газировку, его взгляд тяжело ложился на его руки.

— Странно ты стакан держишь. Мизинчик не оттопыривай, а то заподозрят.

Он подкидывал ему провокационные вопросы, вкрадчивым, пьяным шёпотом:

— А у тебя девчонка есть, Итан? Или парень? Да ладно, не кисни, тут все свои. Я, вот, всех люблю… кроме идиотов. Ты-то идиот или нет?

Глава 6: СТОРОННИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ

«Бистро на углу» пахло так же, как и всегда: старым фритюром, хлоркой и тихой безнадёгой. Гера вытирал стойку тряпкой с тем же безразличием, с каким играл на гитаре. Разница была лишь в том, что здесь не было ни шума, ни поклонников, только тихое шипение плиты и редкие заказы. План был прост: отработать лето, собрать деньги и к сентябрю свалить в соседний регион. Билет в тихую, скучную, логичную жизнь.

Дверь с колокольчиком звякнула, и вошёл Артур. Его взгляд, вечно подозрительный, упал на Геру.

— Последняя неделя, блондин. Не забудь оставить ключи. Нового нашли.

Гера кивнул, не глядя. Что ж, даже лучше. Последняя неделя смен. Знания биологии и химии в голове были бесполезны в Гримли, но на складе фармацевтической компании в двухстах километрах отсюда — вполне. Макс не знал. Гера не знал, как сказать. «Прощай, кстати, я сваливаю» — как-то не вязалось с их стилем. Да и рано ещё.

В тот же день «новый» вошёл на своё первое дежурство. Гера, разгружая ящик с бутылками колы, увидел его в дверях и на секунду замер. Итан. Тот самый тихий парень, к которому Макс пристаёт в «Гвозде».

Итан тоже его узнал. В его глазах мелькнуло что-то вроде паники, быстро подавленное. Он кивнул, коротко и нейтрально, и прошёл за стойку, где Артур уже ворчал про фартуки и чистоту.

«Ирония судьбы», — подумал Гера без эмоций. Макс теперь будет видеть свою «игрушку» не только по средам, но и тут, в этой забегаловке. Двойная доза раздражения. Или интереса.

Работали они в тишине. Гера показывал, где что лежит, как включать фритюрницу, куда складывать грязную посуду. Итан ловил на лету, молча, лишь изредка кивая. Он был… эффективен. Не суетился, не задавал лишних вопросов. Просто делал. Как солдат на чужой войне.

А потом пришла Софи. Бариста, если можно было так назвать девушку, управлявшую древним эспрессо-аппаратом. Она была новой, пришла пару месяцев назад, из какого-то более южного, но такого же безнадёжного городка. У неё были тёмные, аккуратно убранные волосы и привычка теребить край фартука, когда она нервничала.

И Гера, с его холодной наблюдательностью, сразу заметил сдвиг. Обычно Софи косилась на него — он знал, что она находила его внешность привлекательной, но пугалась его ледяной отстранённости. Теперь её взгляд, робкий и быстрый, стал скользить мимо него и останавливаться на Итане.

Сначала это были просто взгляды. Потом — маленькие жесты. Она подвигала ему сахарницу, когда он искал. Сказала «береги руки» слишком тихо, когда он чистил луковицы. Смеялась чуть громче над его редкими, сухими шутками (которые Итан выдавал, видимо, отточенные годами мимикрии, чтобы вписаться).

Итан не замечал. Или делал вид, что не замечал. Он был вежлив, но отстранён. Для него Софи была просто частью пейзажа «Бистро», как треснутая плитка на полу.

Но Гера видел. Он видел, как её щёки слегка розовели, когда она ловила его профиль. Видел, как она аккуратнее заправляла волосы в сеточку в дни их совместных смен. Она влюблялась. Тихо, безнадёжно и совершенно не в того парня. Потому что Итан был не просто «тихим». Он был закрытым на все замки. И Гера, зная навязчивый интерес Макса, предчувствовал, что эта тихая, невинная симпатия может стать чем-то вроде мины.

Однажды в конце смены, когда Итан ушёл в подсобку, а Софи мыла питчер, она негромко спросила:

— Гера… а Итан… он всегда такой? Немного… закрытый? Или просто стесняется?

Гера посмотрел на неё. В её глазах была такая наивная, открытая надежда, что ему почти стало неловко.

— Да, — коротко ответил он. — И лучше не лезть.

Он не знал, как сказать «потому что рядом с ним всегда будет маячить пьяный, опасный идиот, которому он почему-то интересен».

Софи лишь вздохнула и снова уткнулась в питчер, но взгляд её стал ещё более мечтательным. Она приняла его закрытость за загадочность. А это было опаснее всего.

Гера закончил смену, снял фартук. Он оставит этот паб, эту работу, этот город. Оставит Макса с его демонами, Шона с его грустью, Фила с его барабанами. Оставит и эту странную троицу: Макса, который видит в Итане игрушку; Итана, который носит в себе какую-то непробиваемую тайну; и Софи, которая видит в нём романтического героя. Позже. Или раньше.

Перед уходом он задержался у двери, оглядев «Бистро». Артур ворчал у плиты. Софи перебирала чашки. Итан выносил мусор, его фигура на фоне грязного окна казалась хрупкой и несгибаемой одновременно.

ПАБ «ГВОЗДЬ» — ВЕЧЕР.

Он наблюдал за всем всегда. Это было его состояние по умолчанию. За Максом и новым пареньком — Итаном — из своего обычного угла в «Гвозде». Он был… тихим. Слишком тихим для этой среды. Он не вливал в себя дешёвое пиво литрами, не орал похабные песни вместе со всеми. Он сидел, как тень, и пил свою газировку, будто отбывая повинность. И Макс, как мотылёк на огонь, к нему тянулся. Не с флиртом, а с какой-то злой, цепкой настойчивостью.

«Новую игрушку нашёл», — шептались вокруг. Гера, поправляя медиатор, словно не слышал. Он смотрел, как Макс строит из себя клоуна, и в памяти всплывали обрывки.

Они познакомились лет пять назад, на задворках техникума. Макс тогда уже был высоким, нескладным и злым на весь мир. Он полез в драку с тремя местными гопниками, которые доставали Геру за его «девчачью» внешность — блонд, голубые глаза. Гера бы и сам справился — он был спокоен и меток, — но Макс ворвался в потасовку с каким-то животным, лишённым смысла остервенением.

После, сидя на асфальте, разбитый и сияющий, Макс сказал, вытирая кровь с губ:

— Ну что, ледышка, теперь мы братья по несчастью. Или по счастью. Хуй его знает.

Из его кармана вывалилась бумажка, которую Гера… по какому-то чутью развернул и увидел стихи. Они сильно контрастировали с тем парнем, что был перед ним в данную секунду.

Там были не стихи в привычном смысле. Это был поток сознания. Яростный, грязный, полный отчаяния. Строчки про дымящие трубы, про пустые взгляды на остановках, про лицемерие, которое хочется разорвать зубами. Не было ни строчки про девушек или секс — только про боль, которую хочется вывернуть наизнанку и показать всем, чтобы они тоже подавились.

Глава 7: ТРЕЩИНА В СКАЛЕ

Сообщения приходили с тошнотворной периодичностью, как капельница с ядом.

«Ты доехал нормально?» (Отправлено три недели назад. Прочитано).

«Позвони. Надо поговорить.» (Вчера, 23:45).

«Итан, я не шучу. Сними трубку.» (Сегодня, 18:30).

«Ты меня в могилу сведешь.» (Пять минут назад).

Телефон лежал на столе в «Бистро на углу» экраном вниз, но Итан чувствовал каждую вибрацию сквозь дерево, будто это был разряд тока прямо в висок. Он мыл посуду в раковине, а в голове крутилась одна и та же пластинка: её голос, её упрёки, её абсолютная, всепоглощающая уверенность в том, что у него нет ни мыслей, ни прав, ни жизни вне её контроля. Он мыл стакан, сжимая его так, что пальцы побелели. Сведешь в могилу. Сведешь в могилу.

— Итан, бери подносы! — крикнул из зала Артур.

Он вздрогнул, чуть не выронив стакан. Мир вернулся — липкий пол, запах жира, усталость в ногах. Но пластинка в голове не остановилась. Она лишь притихла, перейдя на низкий, назойливый гул.

К вечеру гул превратился в звенящее напряжение, натянутое между висками тугой струной. Даже тёплый душ в квартире Рози не смыл его. Он одевался в свою обычную тёмную униформу, чувствуя, как каждое движение отдаётся внутренней дрожью.

— Ты сегодня какой-то... острый, — заметила Рози, нанося тушь перед зеркалом в прихожей.

— Устал, — буркнул Итан, не глядя на неё.

— Может, не пойдём?

— Пойдём, — отрезал он.

Не пойти — означало остаться наедине с телефоном и этим гулом. Паб, даже с Максом, был меньшим злом.

ПАБ «ГВОЗДЬ» — ВЕЧЕР.

Шум «Гвоздя» в этот раз не обволакивал, а бил по ушам. Каждый хохот, каждый звон бокала врезался в тот самый натянутый нерв. Итан сидел, вжавшись в спинку стула, и смотрел в пену своего пива, стараясь не отслеживать мелькающую в толпе фигуру Макса. Тот сегодня был особенно заряжен, его смех звенел резко и безрадостно, как звук бьющегося стекла.

Сообщение пришло в половине десятого.

«Хорошо. Я всё поняла. Больше не напишу.»

Ледяная волна прокатилась от груди к кончикам пальцев. Это был худший вариант. Это была ловушка. Тишина перед бурей, гарантия ночных кошмаров и чувства вины, которое разъест его изнутри. Он судорожно запихнул телефон в карман, встал. Ему нужно было воздуха. Или просто двигаться. Сделать что угодно, лишь бы сбить этот панический ритм сердца.

Он протискивался к выходу, когда это случилось.

Кто-то толстый, пьяный и невероятно массивный, разворачиваясь со стойки с двумя полными пинтами, на полном ходу врезался в него плечом. Тёплое, липкое пиво хлестнуло Итану на грудь и лицо. Стакан с грохотом разбился о пол.

— Эй, смотри куда прёшь, долбоёб! — рявкнул здоровяк, его заплывшее лицо исказилось обидой, будто это он стал жертвой.

В Итане что-то щёлкнуло. Тот самый натянутый нерв лопнул. Звон в ушах сменился оглушительной тишиной, и в этой тишине прозвучал его собственный голос — не низкий и контролируемый, а срывающийся, пронзительный, полный накопленной за дни, за месяцы, за жизнь ярости.

— САМ ТЫ ДОЛБОЁБ! — крикнул он, отпрыгивая назад, но не от страха, а от дикого, белого гнева. Его руки сжались в кулаки. Он даже не думал драться. Он хотел просто выкрикнуть эту боль наружу.

На лице здоровяка промелькнуло глупое удивление, сменившееся агрессией.

— Ах ты, сука... — он отставил одну целую пинту и сделал шаг вперёд, огромная лапища потянулась к куртке Итана.

Время замедлилось. Итан увидел, как Рози в ужасе вскакивает со стула. Увидел, как Шон и Фил начинают пробиваться через толпу. Но они были далеко.

А потом — метеор.

С другого конца зала, будто выстрел из катапульты, в пространство между ними ворвалась длинная, костлявая фигура. Макс врезался в здоровяка плечом, отшвырнув его от Итана с такой силой, что тот едва удержался на ногах. Его движение было резким, экономичным, как у человека, который провёл в драках половину жизни и ненавидит тратить лишние силы.

— Ты чё, совсем, блядь, обалдел? — голос Макса не орал. Он был низким, хриплым и настолько насыщенным холодной злобой, что даже пьяная гопота вокруг затихла. Он стоял, слегка расставив ноги, заслоняя Итана собой. Его спина, обычно сутулая, была выпрямлена. — Моих друзей трогать не надо. Понял?

— Это твой дружок? — бородач фыркнул, но в его глазах уже промелькнула неуверенность. С Максом драться — одно, но Макс, защищающий кого-то, — это было странно и непривычно.

— Да, мой, — отрезал Макс, не оборачиваясь. — Рози! — крикнул он через головы. — Забери своего психа и вали отсюда. Быстро.

Его тон не допускал споров. Рози, побледневшая, уже протискивалась сквозь толпу. Она схватила Итана за рукав и потянула к выходу.

Последнее, что увидел Итан, обернувшись у двери, было не привычное зрелище. Макс делал шаг вперёд, его движение было резким, точным. Он не замахивался дико — он бил. Короткий, жёсткий удар в солнечное сплетение, затем хлёсткий апперкот. Здоровяк, захрипев, сложился пополам. Макс не стал добивать. Он просто отступил, вытер тыльной стороной ладони подбородок и что-то тихо, настойчиво сказал склонившемуся над стойкой бородачу. Тот, к всеобщему удивлению, кивнул.

Контроль. Абсолютный и пугающий.

УЛИЦА — НОЧЬ.

Холодный воздух обжёг лёгкие, как лезвие. Итан стоял, прислонившись к кирпичной стене паба, и дрожал — мелкой, неконтролируемой дрожью. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и нарастающую, тошнотворную волну осознания.

«Что я наделал?»

«Он мог меня убить. Все видели. Все слышали, как я закричал.»

Рози молча курила рядом, затягиваясь так, будто хотела выкурить всю тревогу разом.

— Боже, Итан... — наконец выдохнула она. — Он тебя на запчасти разобрал бы...

Итан не отвечал. Он смотрел на свои руки. Они всё ещё сжимались в кулаки. Где-то глубоко внутри, под слоями страха, копошилось другое чувство — стыдливое, неприличное облегчение. Он крикнул. Он выпустил это. И... его прикрыли.

Глава 8: АРХИТЕКТОР ХАОСА

Рози наблюдала за Максом и Итаном, и внутри у неё всё сжималось в тугой, тревожный узел. Она видела, как Макс, этот саморазрушительный ураган, зациклился на её тихом, травмированном друге. И знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Никогда.

Она налила себе ещё джина, слишком много, и откинулась на спинку дивана в «Гвозде». Её взгляд скользнул по стенам, увешанным афишами. На одной из них, чуть более старая, кричал жирный шрифт: «ШЛЮХИ: ГОЛОС ГРЯЗИ. Рецензия Р. В.».

Её рецензия. Её маленькая победа.

Когда Рози поступила на журналистику, она думала, что будет писать о коррупции в мэрии или о проблемах бездомных. Реальность Гримли-колледжа оказалась проще: студенческая газета «Голос Гримли» интересовалась только спортивными победами и предстоящими концертами поп-звёзд в соседнем городе.

А потом она впервые услышала «Шлюх». Это был не звук — это был диагноз. Грубый, уродливый, но честный. И она увидела в этом материю. Не для разоблачения, а для... мифологизации.

Она пришла на следующую репетицию с диктофоном. Макс, увидев её, усмехнулся:

— О, пресса. Пришла посмеяться?

— Пришла послушать, — ответила она просто. — А потом — написать.

Она написала. О ярости как единственной честной реакции на упадок. О музыке как о звуковом эквиваленте граффити на заброшенном заводе. Она сравнила Геру с хирургом, вскрывающим гнилую плоть города, а Макса — с шутом, который кричит о грязи так громко, что её можно принять за шутку.

Статья взорвала тихую болотную жизнь газеты. Кто-то возмущался, большинство — заинтересовалось. На следующую среду в «Гвоздь» пришло в полтора раза больше народу.

Макс нашёл её после концерта.

— Ты нас, блядь, поэтизировала, — сказал он без улыбки, но в его глазах горел не привычный цинизм, а что-то вроде уважения. — Мы же просто орем и дрочим на сцене.

— А я просто пишу слова, — пожала плечами Рози. — Разница невелика.

С тех пор она стала их неофициальным летописцем. Писала колонки, делала кривые, но атмосферные фото на свой старый телефон. Она вписала их в контекст, дала им значение. И они, в свою очередь, дали ей чувство цели. Что-то изменить. Пусть в масштабах одной пивнушки.

Итан стал её личным, тихим проектом спасения. Когда он написал ей в отчаянии, Рози без колебаний сказала: «Приезжай». Это была её вторая журналистская статья — статья жизни, которую нужно было переписать с чистого листа. Только этот «лист» был человеком, закованным в панцирь страха.

А теперь её два проекта столкнулись. Макс, её хаотичный, опасный, но в чём-то гениальный субъект репортажей, учуял в её подопечном сюжет. Самый интересный сюжет за последнее время. И Рози знала, как работает его мозг. Он не остановится, пока не докопается до сути. А суть, если он её раскроет, может разрушить всё, что она пыталась построить для Итана.

Она видела, как Итан тупеет от его натиска, как сжимается в комок после звонков матери. Видела, как на работе на Итана смотрит Софи — с таким наивным, глупым обожанием. Ещё одна бомба. Рози хотелось крикнуть и той, и другому: «Отстаньте! Не трогайте его!».

Но она не могла. Потому что Макс был частью её мира, её успеха. А Софи была просто девушкой, которая влюбилась. Итан же был её лучшим другом, которого она обязана была защитить, но не знала как. Запретить ему выходить из комнаты?

Шон обнял её за плечи, почувствовав её напряжение.

— Всё нормально?

— Да, — солгала Рози, прижимаясь к нему. — Просто… наблюдаю.

— За Максом и новичком?

— За всеми.

УЛИЦА У «БИСТРО НА УГЛУ» — ДЕНЬ.

Начало лета в Гримли выдалось душным. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом асфальта, нагретого солнцем, и далёким, кисловатым шлейфом с реки. Рози шла по тротуару, щурясь от непривычно яркого света. Она решила заскочить в «Бистро», чтобы передать Гере гитарный кабель, который она ему обещал починить, и проверить, как выживает Итан на новой работе.

Подойдя к замызганному витринному стеклу, она сначала увидела привычную картину: Артур, красный от жары и злости, что-то кричал на кухню; Софи, аккуратная и немного потерянная, протирала кофемашину; Итан в чёрном фартуке, слишком большом для его худой фигуры, быстро и молча собирал со стола грязную посуду, его движения были чёткими и экономичными.

А потом её взгляд скользнул дальше, в тень под вывеской соседнего ломбарда.

Там, прислонившись к стене и куря, стоял Макс. Он был в своих обычных рваных штанах и чёрной майке, соломенные с зелёным волосы слиплись от пота на лбу. Он не смотрел на витрину в упор. Он смотрел куда-то в сторону, будто просто ждал кого-то, но угол его обзора был таким, что взгляд периферией захватывал и дверь «Бистро», и окно за столиками.

Рози замерла на секунду, потом резко развернулась и направилась к нему.

— Ты что, подглядываешь? — спросила она, подходя так близко, что он вздрогнул и выронил сигарету. — Это уже попахивает сталкингом, Макс. Только я не пойму, за кем? За Герой или за моим Итаном?

Макс медленно поднял на неё взгляд. В его серых глазах не было ни смущения, ни обычной наглой усмешки. Была усталая раздражённость, как у учёного, которого оторвали от важного эксперимента.

— Заткнись, Риз. Я пришёл к Гере.

— Так зайди и забери его, — Рози ткнула пальцем в сторону двери. — Чего стоишь тут, как гопник на шухере?

— Потому что он там, — Макс кивнул в сторону окна, за которым промелькнула фигура Итана с подносом. — Если я сейчас зайду, он подумает, что я за ним тут дежурю. И начнёт ещё больше косить под невидимку или вообще сбежит.

Он произнёс это с такой странной, почти деловой серьёзностью, что Рози на миг опешила.

— Макс, ты что, совсем больной? — она фыркнула. — Последний месяц ты только тем и занимался, что его донимал. А теперь вдруг боишься, что он сбежит? Чего ты добиваешься?

— Мне не нужно, чтобы он боялся, — коротко бросил Макс, закуривая новую сигарету. Его взгляд снова скользнул к окну. — Он… какой-то не такой. Как… инопланетянин. Как «нормальный». Почему такой как он вообще в пабе тусит?

Глава 9: НАЗОЙЛИВОЕ ПРОШЛОЕ

КОМНАТА ИТАНА — ВЕЧЕР.

Тишина в комнате была хрупкой, как тонкий лёд на луже. Итан сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться на теории литературы. Слова расплывались перед глазами. В ушах, вместо тишины, стоял фантомный гул — эхо от грохота «Гвоздя», смеха компании и, главное, — того хриплого, цепкого голоса, который последние недели преследовал его даже здесь, в казарменной тишине его комнаты.

Телефон на столе лежал экраном вниз. Молчал. Но он чувствовал его, как чувствуют заряженное оружие в соседней комнате.

Он завибрировал.

Резко, грубо, разрывая тишину. Итан вздрогнул так, что рука дёрнулась и опрокинула чашку с остывшим чаем. Тёмная лужа поползла по конспектам. Он не шелохнулся, уставившись на чёрный пластиковый корпус. Тот прыгал на столе, жужжа, как разъярённая оса.

На экране горело не имя, а просто номер. Номер из города, которого для него больше не существовало. Мать.

Первый звонок он проигнорировал. Дыхание стало частым и поверхностным. Она просто проверяет. Не взял трубку — значит, занят. На занятиях. На работе. Логичная часть мозга пыталась успокоить остальное, что уже сжималось в холодный, животный комок страха.

Телефон замолчал. На пять секунд. Потом снова загудел. Настойчивее. Требующе.

Итан схватил его, почти выронил из мокрых от чая пальцев, и нажал «отклонить». Слишком резко. Потом судорожно выключил звук и швырнул устройство на кровать, как будто оно могло ужалить.

Тишина вернулась, но теперь она была другой — напряжённой, звенящей от не прозвучавших слов. В комнате стало нечем дышать. Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. За окном был Гримли — серый, вечерний, чужой. Но сейчас он казался ненадёжным укрытием. Стены квартиры стали тонкими, как бумага. Он представлял, как на том конце провода его мать стоит в той самой прихожей, сжимая трубку, её лицо искажено не гневом, а чем-то худшим — патологической тревогой, превращённой в контроль. Он знал этот взгляд. Он жил у него внутри.

Третий звонок. Телефон на кровати лишь слабо мигнул светом уведомления, но Итан почувствовал это вибрацией в костях.

Он закрыл глаза. Правила матери были просты и неумолимы: один пропущенный звонок — невнимательность. Два — неповиновение. Три — предательство. За предательством следовало наказание. Наказание всегда было психологическим. Лишение чего-то незначительного, но жизненно важного для его тогдашней жизни: запрет выйти в коридор, отобрать книгу, простоять час в углу лицом к стене, повторяя: «Я ничто. Мир опасен. Мать права».

А теперь? Какое наказание могло последовать отсюда? Мысль была иррациональной, но паника редко бывает рациональной. Она найдёт. Она придёт. Она увидит Рози, увидит Макса, увидит «Бистро». Она всё испортит. Всё отнимет.

Итан сполз по стене на пол, обхватив колени руками. Дыхание стало сбиваться, в груди застучало, как будто сердце пыталось вырваться через рёбра. Комната поплыла. Паническая атака. Старый знакомый, приходивший всегда после особенно жёстких скандалов. Волна тошноты, мурашки по коже, чувство, что ты сейчас умрёшь.

Он закусил губу до крови, пытаясь взять контроль.

Ты не там. Ты здесь. Ты Итан. Ты в безопасности. — Мантры работали плохо. Спасением был только один, извращённый метод — углубить контроль. Контроль над тем, что осталось подвластным. Над телом.

Он не ел с утра. Кофе и сигарета (украденная у Рози «на пробу», чтобы лучше вписаться). Теперь это пустое, сжатое желудком чувство стало не наказанием, а якорем. Боль от голода была чёткой, конкретной, своей. В ней не было матери, не было Макса, не было страха разоблачения. Была только он и эта жгучая пустота внутри.

Телефон замигал в четвертый раз. Потом смолк. Мать, видимо, решила, что «занятия» затянулись.

Итан медленно поднялся с пола, опираясь о стену. Ноги дрожали. Он подошёл к зеркалу над раковиной. В тусклом свете смотрело на него бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Лицо испуганного мальчика. Итана. На секунду ему захотелось разбить зеркало, чтобы не видеть этого отражения — ни того, что было, ни того, что должно было быть.

Вместо этого он повернулся, вышел в коридор и направился на кухню за стаканом воды. Руки всё ещё дрожали. Завтра смена. Послезавтра — «Гвоздь». Макс будет там. Мысль о его оценивающем взгляде, о его провокациях, которые раньше вызывали лишь раздражение, теперь наполнилась новым, леденящим ужасом. А что, если он увидит? Увидит эту слабость? Эту трещину?

Он выпил воду, чувствуя, как холодная жидкость обжигает пустой желудок. Страх перед матерью и назойливое, опасное внимание Макса сплелись в один тугой узел в его горле. Два разных вида тюремщиков. Один — далеко, но его голос проникал сквозь сотни километров. Другой — здесь, в двух шагах, и его интерес был всё менее похож на шутку.

Он вернулся в комнату, сел на кровать, взял телефон. Не включая звук, он уставился на экран. На четыре пропущенных вызова. И на безмолвную, тёмную тишину, которая воцарится до следующего раза. А следующий раз будет. Обязательно будет.

Итан обхватил себя руками, стараясь дышать ровно. Он должен был держаться. Должен был казаться сильным. Неизменным. Нормальным. Потому что любое проявление слабости было приглашением. Приглашением для матери вернуть его. Или для Макса — докопаться до сути.

А суть, как он чувствовал, уже трещала по швам. И следующая хорошая встряска — будь то голод, алкоголь или особенно удачная колкость Макса — могла развалить всё окончательно.

ПАБ «ГВОЗДЬ» — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Воздух был густым от дыма, пота и грохотащей музыки «Шлюх». Итан стоял у стойки, вжимаясь спиной в дерево, пытаясь стать частью интерьера. В руке он сжимал третий за вечер стакан. Не пива — что-то крепче, сладкое и липкое. «На, выпей, а то как девочка», — бросил кто-то из компании, и все засмеялись. Отказаться было нельзя. Пить — тошнотворно.

Всё тело звенело от внутреннего напряжения. Голод был уже не чувством, а физической пустотой, дырой под рёбрами, которая высасывала все силы. Телефон в кармане сегодня молчал, но тишина была хуже — она означала, что мать что-то замышляет. А вокруг — гам, хохот, и он. Макс. Он сегодня не приставал. Он наблюдал. Его серый, неотрывный взгляд был как луч прожектора на беглеце.

Глава 10: ПРИЧИНЫ ДЛЯ САМОРАЗРУШЕНИЯ

ВАГОНЧИК МАКСА — УТРО.

Сознание вернулось к нему не сразу. Сначала было физическое ощущение: сухость во рту, тяжёлая голова, луч солнца, режущий веки. Потом, сквозь эту похмельную материю, проступила мысль, тупая и густая, как смола: «Ах, да... Жизнь».

Он был в своем доме. В старом поездном вагоне, брошенном в лесу и отвоеванном им у времени.

Вагончик. Лес. Гримли.

Он потянулся, и что-то шуршащее соскользнуло с его груди на пол. Ярко-красное кружево. Лифчик. Он тупо посмотрел на него, пытаясь вспомнить лицо. Каре? Блондинка? Не важно. Они никогда не оставались до утра. Уходили тихо, иногда оставляя такие вот суррогатные визитки — следы своего присутствия, как животные метят территорию. Он пнул тряпку ногом под кровать, где она присоединилась к пыльному хвосту из носков, обёрток и пустых банок.

Под той же кроватью, в луче света, блеснула целлофановая упаковка. Коробка презервативов. На десять штук. Почти пустая. Он приподнялся на локте, заглянул. Осталось три. «Надо будет купить», — мелькнула практическая мысль, тут же потонувшая в апатии.

Его взгляд скользнул по стенам. Они были оклеены плакатами — не его «Шлюх», а выцветшими, винтажными изображениями «The Stooges», «MC5», «The Cramps». Лица Игги Попа и Люкси Интерьора смотрели на него пустыми, безумными глазами, будто спрашивая: «И что, ублюдок, ты с этим сделал?»

На импровизированном столе из ящиков стояла кружка с вчерашним чаем. Под неё, чтобы не пачкать дерево, была подложена толстая папка в твёрдой тёмно-синей обложке. На обложке золотом был оттиснут герб и слова: «ДИПЛОМ О ВЫСШЕМ ОБРАЗОВАНИИ. МЕДИЦИНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ».

Он использовал его как подставку. Идеально подходил по размеру, был прочным. Внутри лежали тонны скучных текстов, которые он когда-то зубрил, чтобы не разочаровать отца и иметь «запасной путь». Теперь это был просто предмет мебели. Ирония была настолько очевидной, что он перестал её замечать.

Завибрировал телефон. Гера. Макс схватил аппарат, зная, о чём речь, ещё до ответа.

— Что?

— Ты опоздал на час, — голос Геры в трубке был ровным, как лезвие гильотины. — Мы тут без тебя барабаним. Без вокала как-то скучно.

— Голос в наличии, — хрипло пробормотал Макс, садясь на койку и нащупывая на полу сигареты. — Мозг — в процессе загрузки. Будет минут через сорок.

— Целый час ты спал?

— Не только, — усмехнулся Макс, находя пачку и понимая, что она пуста. Он смял её и швырнул в сторону лифчика. — Общался с местным населением. Культурный обмен.

В трубке послышалось короткое, выразительное молчание — высшая форма осуждения со стороны Геры.

— Сорок минут.

— Да, капитан.

Он бросил телефон на койку, потер лицо ладонями. Его самодельная крепость, вдруг показался ему клеткой. Той же, что и паб, и весь Гримли. Просто с другими обоями. Он встал, потянулся, и его взгляд снова упал на диплом-подставку. На секунду в памяти всплыли белые стены больничных коридоров, запах антисептика, тихий голос преподавателя: «Пациент — не просто набор симптомов. Это история».

Он резко отвернулся, как будто его ударили. Историй ему хватало и своих. И всех вокруг.

ПАБ «ГВОЗДЬ» — НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ СПУСТЯ, ВЕЧЕР.

Музыка «Шлюх» в тот вечер была особенно злой. Макс выкладывался на полную, не потому что вдохновенно, а потому что злился. На что — он и сам не знал. На всё. На Гримли, на пустую пачку сигарет, на этот вечный день сурка. Его голос рвал глотку, слова вылетали, как грязные плевки.

Когда последний аккорд стих в грохоте обратной связи, он спрыгнул со сцены, не глядя на одобрительные крики, и направился к бару. Нужно было что-то жгучее, чтобы сжечь этот комок безымянного раздражения внутри.

Проходя мимо столика, где сидели Рози и какая-то новая фигура, он краем уха услышал их разговор. Его слух, всегда настроенный на возможность подколоть, автоматически зацепился.

— Ну? Как тебе наши местные знаменитости? — спрашивала Рози, и в её голосе звучала смесь гордости и вызова.

Новичок, тот самый тщедушный паренёк, что пристроился в углу, ответил сначала коротко:

— Громко.

Макс уже мысленно приготовил саркастический комментарий для себя «О, какой проницательный!», когда новичок, помедлив, добавил. Голос был тихим, но чётким, без восторга:

— …Только громкость — как крик в пустоту. Можно орать про что угодно, эффект один. Шум. Чтобы его заметили, а не услышали.

Макс замер с полпути к бару, будто споткнувшись о невидимый камень. Его спина напряглась. Это был не восторг фаната и не презрение моралиста. Это был холодный, безжалостный анализ.

Он медленно, не оборачиваясь, сделал глоток из банки, которую сжимал в руке. Энергетик был тёплым и противным. В голове, поверх шума паба и звона в ушах после концерта, прозвучали его же собственные, неозвученные мысли, которые он давил в себе годами. «Шум. Чтобы заметили, а не услышали.»

Он обернулся. Взгляд его, привыкший скользить по людям с ленивым пренебрежением, впервые сфокусировался. На этом пареньке. На его слишком аккуратной для этого места одежде. На его позе — не расслабленной, а собранной, как пружина. На лице, которое старалось ничего не выражать, но в глазах, которые он мельком увидел, было что-то острое. Наблюдающее.

Это не была «фанерка». Это была загадка. Живая, тихая, и только что выстрелившая в него точной, отравленной стрелой.

Раздражение внутри сменилось чем-то другим. Не злостью. Интересом. Острым, колющим, как щепка под ногтем. Кто этот тип, который с первого раза видит то, на что все остальные десятилетиями закрывают глаза?

Он запомнил. Запомнил лицо. Запомнил фразу. И почувствовал, как скучная, предсказуемая пластинка его жизни в Гримли дала первую, едва слышную трещину.

Интерес был игрой. Чистой, беспримесной. Как разбирать сложный, хитроумный механизм, чтобы понять, как он тикает. Итан не был похож на механизмы, которые окружали Макса. Не было ржавчины от пива, скрипа от пошлых шуток, разболтанных гаек в виде жажды внимания.

Глава 11: НОВЫЕ ГРАНИЦЫ

Шок длился, может, тридцать секунд. Потом щёлкнул переключатель. Не тот, что превращал его в циничного клоуна на сцене. Другой. Тот, что годами дремал под слоями алкоголя, похабщины и самоповреждений. В голове всплыли чёткие, безличные инструкции: «Паническая атака. Пациент неконтактен. Гипервентиляция. Риск вреда себе».

Его собственная паника схлынула, сменившись холодной, почти механической концентрацией. Он больше не видел «Итана» или «девушку». Он видел пациента в остром кризисе.

— Эй, — его голос стал низким, ровным, без прежней хрипоты. Он не повышал тона, не пытался перекричать её тихие рыдания. — Слушай мой голос.

Она не реагировала, зажавшись в углу, тело выгибалось в немых судорогах.
— Ты не умираешь, — сказал он твёрдо, почти бесстрастно. — Это паническая атака. Твоё тело дурит.

Он медленно, чтобы не испугать резким движением, придвинулся чуть ближе, но не касаясь её.
— Ты дышишь слишком часто. Выдыхай весь воздух. До конца. Вот так. — Он сделал нарочито громкий, долгий выдох, чтобы она могла его услышать сквозь собственное дыхание.

Потом замолчал, дав команде время дойти. Её рыдания стали чуть тише, хрипы в горле — менее отчаянными. Она слушала. Пусть инстинктивно, но слушала.

— Хорошо, — продолжал он тем же ровным тоном инструктора по первой помощи. — Теперь вдохни. Не глубоко. Маленький вдох. На счёт четыре. Раз… два… три… четыре.

Он считал медленно, монотонно. Через несколько циклов он услышал, как её собственное дыхание начало подстраиваться под его счёт. Хоть и с перебоями.

— Теперь задержи дыхание. На семь. — Он сам задержал воздух, следя за ней. — И выдыхай на восемь. Медленно. Выпускай весь страх с воздухом.

Он повторял это снова и снова. «4-7-8». Магическая формула, которую он когда-то зубрил для экзамена по психиатрии и которую никогда не думал применять. Его собственный пульс начал замедляться в такт этому ритуалу.

Через несколько минут её тело перестало биться о сиденье. Дрожь сменилась лёгкой тряской. Она всё ещё была сжата в комок, лицо скрыто в коленях, но острая фаза прошла.

Теперь нужно было не дать ей уйти в ступор или в новую волну страха.
— Можешь назвать пять вещей, которые ты видишь? — спросил он, меняя тактику. — Не думай. Просто назови. Первое, что видишь.

Долгая пауза. Потом тихий, срывающийся шёпот:
— Дверь…
— Хорошо. Дальше.
— Стекло… грязное… — её голос был чужим, детским.
— Отлично. Ещё.
— Твои… руки.

Он посмотрел на свои руки, лежащие на коленях, покрытые татуировками и ожогами. Да, они были здесь. Реальность.
— И последнее?

Она медленно подняла голову. Слёзы высохли, оставив на её щеках солёные дорожки, как на берегу после отлива. Она посмотрела прямо на него... И в этой пустоте, в этой бездонной усталости, он увидел своё собственное отражение.
— Твои глаза, — прошептала она.

И он понял, что она видит в них не угрозу, а то же самое, что и он в её: следы только что отступившей бури. Вот теперь они были в контакте. Она его видела. А он видел её — человека на грани.

Он кивнул, не отводя взгляда.
— Всё правильно. Ты здесь. Ты в машине. Никто не трогает тебя. Ты в безопасности.

Он произнёс последнее слово и понял, что оно — ложь. Она не была в безопасности. Её безопасность была иллюзией, которую он только что создал. Но сейчас нужна была другая безопасность — немедленная, сиюминутная. Безопасность от её же собственного разума.

Он потянулся назад, не к ней, а к бардачку, и достал оттуда бутылку с водой (полную, неоткрытую — всегда держал про запас). Осторожно протянул её.
— Пей. Маленькими глотками.

Она машинально взяла бутылку, пальцы дрожали, но она справилась. Сделала несколько глотков, потом закашлялась. Но цвет начал понемногу возвращаться к её щекам.

Тишина в салоне теперь была другой. Не звенящей от паники, а тяжёлой, насыщенной невысказанным. Он сидел, глядя в лобовое стекло на тёмный переулок, и чувствовал, как адреналин покидает его тело, оставляя после себя странную, леденящую ясность.

Он всё понял. И теперь должен был решить, что с этим пониманием делать. Но сначала нужно было закончить протокол. Стабилизировать пациента.

— Можешь сказать своё имя? — спросил он тихо, уже зная ответ, но проверяя её связь с реальностью.

Она закрыла глаза, опустив голову. Потом, почти неслышно, выдохнула:
— Итан.

Он кивнул. Это был её выбор. Её крепость. И сейчас он не имел права её штурмовать.

— Ладно, Итан, — сказал он, и впервые назвал это имя без насмешки, а как факт. — Сейчас я отвезу тебя домой. Никто ничего не увидит. И никто ничего не узнает.

Он завёл двигатель, и рёв старого мотора заполнил салон, заглушив остатки тишины. Он смотрел на дорогу, но видел боковым зрением, как она сидит, прижавшись лбом к холодному стеклу, бутылка с водой зажата в её руках как последний якорь.

Машина катилась по ночным, пустынным улицам Гримли. Рёв двигателя был единственным звуком, заполнявшим тяжёлое молчание. Итан сидела, прижавшись к двери, и смотрела в окно на проплывающие фонари. Следы слёз высохли. Теперь это выглядело как знак поражения.

Макс крутил баранку, его пальцы в такт отбивали что-то по потёртой коже. Он не смотрел на неё. Говорил, глядя в темноту за лобовым стеклом.
— Так. Давай договоримся, как взрослые люди, — его голос был низким, усталым, но чётким. — Я не идиот. Я всё понял. И ты знаешь, что я понял.

Она не ответила. Просто сжала бутылку с водой в руках сильнее.
— Моя теория, — продолжал он, — была, что ты транс-пацан. Бежал от семейки-гомофобов. Но то, что было сейчас… это не про это. Так?

Он рискнул бросить на неё короткий взгляд. Она кивнула, почти незаметно.
— Ладно. Мне твоя предыстория сейчас не нужна. Ты её не расскажешь, а я — не готов слушать. — Он сделал паузу, собирая мысли. — Ты — сложная хрень, а я давно не встречал ничего сложнее пьяной драки. Но играть в кошки-мышки, как раньше, я больше не буду. Потому что… Может быть, я мудак, но не маньяк.

Глава 12: СЕМЬ МИНУТ РАЯ ПОСЛЕ КОНЦА СВЕТА

КВАРТИРА РОЗИ. ГОСТИНАЯ — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Воздух в квартире был густым, как суп, и состоял из равных частей: запаха дешёвого виски, пыли с книжных полок Рози и нервного электричества, которое висело здесь с того самого вечера. Прошло несколько дней. Неделя. Время в Гримли текло, как разлитая по столу водка — медленно и с дурным послевкусием.

Идея исходила от Геры. «Собраться как в старые. Без паба. Без сцены. Просто выпить». Его голос в трубке был ровным, но в нём звучал не вопрос, а диагноз: группе нужна проверка на прочность. Макс, после недолгого молчания, хрипло согласился. Рози, всё ещё смотрящая на него с подозрением, скрипя зубами, убрала с пола разбросанные вещи. Шон принёс гитару на всякий случай. Фил явился с ящиком самого дешёвого, самого противного пива, какое только можно было найти в округе.

Итан сидела в своём привычном углу, на краю старого плюшевого кресла, будто готовая в любой момент раствориться в его обивке. Она пришла, потому что отказаться было бы ещё более подозрительно. «Нормальность» была её новой броней, и эта пьянка была частью договора с Максом — жить.

Макс вёл себя… странно. Не тихо, нет. Он шутил, матерился, спорил с Филом о достоинствах какого-то давно забытого панк-альбома. Но в его шутках не было прежней ядовитой, цепкой злобы. Он был как актёр, старательно исполняющий старую, заезженную роль, но иногда забывающий текст. Его взгляд, блуждающий по комнате, постоянно натыкался на Итана и тут же отскакивал, как обожжённый.

Гера наблюдал за этим всем, сидя на подоконнике, как скульптура из льда и цинизма. Он молча наливал себе виски, молча пил. Его голубые глаза, холодные и непроницаемые, скользили с Макса на Итана и обратно. Он видел эту новую хореографию — избегание взгляда, неловкие паузы, когда их голоса могли пересечься. Что-то между ними определённо произошло. И Гера был намерен выяснить, что.

— Скучно, — произнёс он наконец, когда пауза в разговоре затянулась. Все посмотрели на него. — Сидим, как на поминках. Играть во что-нибудь будем, или вы уже настолько старые?
— Во что? — флегматично спросил Фил, отрывая очередную крышку.
— Да во что угодно. «Правда или действие». «Крокодил»... «Семь минут в раю», — Гера произнёс последнее с такой убийственной, бесстрастной серьёзностью, что это прозвучало не как шутка, а как приговор.

Рози фыркнула:
— Нам тут не двенадцать, Гера.
— Ага, — он отпил. — Поэтому и скучно. В двенадцать было веселее. Боитесь, что правду скажете? Или что делать-то будет нечего?

Его вызов висел в воздухе. Это была ловушка, и все это понимали. Но алкоголь и скука сделали своё дело.

— А чё, давайте, — неожиданно поддержал Шон, обнимая Рози за плечи. — Я за. Весело.
— Ладно, — вздохнула Рози, поймав взгляд Итана, в котором читалась паника. — Но без пошлости. И без драк.

«Семь минут в раю»

Правила были примитивными: пустая бутылка из-под виски, вращение. На кого укажет горлышко — идёт в ванную. Второй, на кого укажет донышко, — следует за ним. Таймер на семь минут. Всё, что происходит за закрытой дверью — дело совести и степени опьянения участников.

Первый круг выпал на Шона и Рози. Они вышли под улюлюканье, вернулись через семь минут раскрасневшиеся, перешептывающиеся, и всем было очевидно, что они просто целовались. Обстановка разрядилась.

Второй круг — Фил и Гера. Фил, заходя, грохнул кулаком в косяк: «Если тронешь — сломаю!». Вернулись они через три минуты. Гера — с тем же ледяным выражением лица, Фил — слегка ошарашенный. «Он там мне про строение спинного мозга читал», — пробурчал барабанщик, садясь на место.

И вот третий круг. Бутылка завертелась. Все следили за ней, как за колесом рулетки. Она замедлилась, качнулась… и горлышко указало на Итана.

В комнате на секунду воцарилась тишина. Итан почувствовала, как всё внутри похолодело. Она медленно поднялась, не глядя ни на кого, и, волоча ноги, пошла в сторону ванной. Её ладонь была влажной.

Бутылку крутанули снова. Она вертелась долго, будто не решаясь. И остановилась. Донышко смотрело прямо на Макса.

Рози тихо выругалась. Гера медленно поднял бокал ко рту, и в его глазах мелькнуло что-то вроде холодного удовлетворения — эксперимент даёт результат.

Макс замер. Его лицо на мгновение стало пустым. Потом он хрипло рассмеялся — старая, привычная реакция на дискомфорт.
— Ну что ж, — он поднялся, слегка пошатываясь (был ли он пьян или притворялся — было неясно). — Пошёл развлекать новичка. Не ревнуйте.

Он прошёл мимо Итана в коридоре, не глядя на неё, и толкнул дверь ванной. Она вошла следом. Дверь закрылась с глухим щелчком. Гера завёл таймер на телефоне и поставил его на стол. Семь минут.

ВАННАЯ.

Пространство было крошечным. Запах старой сантехники, влажных полотенец и зубной пасты. Зеркало над раковиной запотело от пара чьих-то недавних душей. Свет — жёлтый, приглушённый, от единственной матовой лампочки.

Итан прислонилась к двери, скрестив руки на груди. Макс стоял у противоположной стены, упираясь затылком в шкафчик с медикаментами. Между ними был метр. Целая пропасть. Первые тридцать секунд царила гнетущая тишина, нарушаемая только приглушённым грохотом музыки из гостиной и их собственным дыханием.

— Ну что, — наконец сказал Макс, его голос в замкнутом пространстве звучал громче и грубее, чем нужно. — Ставлю на то, что Гера специально бутылку крутанул. Любит он такие… социальные эксперименты.

Итан молчала. Она смотрела на кафельную плитку у своих ног.
— Расслабься, — он прошептал, и в этом шёпоте не было привычной насмешки. Была усталость. — Я не трону. Договор есть договор.

Она кивнула, всё ещё не поднимая головы.
— Они там… будут слушать, — выдавила она.
— Пусть слушают. Мы тут будем… обсуждать погоду. — Он попытался усмехнуться, но получилось кисло.

Ещё минута прошла в молчании. Напряжение не спадало, оно лишь меняло форму — с панического на тяжёлое, неловкое.

Глава 13: ТИШИНА, КОТОРУЮ МОЖНО ВЫБРАТЬ

КВАРТИРА РОЗИ. КОМНАТА ИТАНА — НОЧЬ, ПОСЛЕ ПАБА.

Тишина в комнате была звонкой, настоянной на гуле города за окном и отзвуках вечера в пабе, всё ещё пульсировавших в висках. Но она была хрупкой, как тонкий лёд. Итан знала, что под ней — глухой, непрекращающийся рёв.

Телефон лежал на столе экраном вниз, как заряженное оружие, оставленное на взведённом курке. Тяжёлый, холодный брусок пластика, связывавший её с миром, от которого она сбежала.

Вибрация началась в 23:47.
Резкая, грубая, разрывающая хрупкий покой. Телефон подпрыгнул на столе, жужжа, как разъярённая оса, пытаясь перевернуться, чтобы показать своё требующее лицо.

Итан не шелохнулась. Она сидела на краю койки, обхватив колени, и смотрела на тень, которую отбрасывал предмет. Она знала, что там. Один и тот же номер. Один и тот же ритм, отточенный годами. Не звонок, а проверка связи. Не вопрос, а ультиматум. Метроном, отсчитывающий время до неминуемого наказания.

23:52. Вторая вибрация. Настойчивее. Дольше. Звук вгрызался в барабанные перепонки, отзываясь эхом в пустом желудке.

В груди всё ещё колотилось после паба — липкий коктейль из адреналина от оглушительной музыки, едкого стыда от оценивающих взглядов и того странного, щемящего облегчения, что Макс был рядом, своим циничным присутствием создавая буфер между ней и миром. Но теперь, в четырёх стенах её крошечной крепости, все эти чувства опали, как пенка с кипящего молока. Осталась только основа. Страх. И усталость.

00:03. Третий звонок. Телефон, казалось, злился. Его вибрация стала агрессивной, почти судорожной.

«Ты не можешь просто уйти, — шептал голос в голове, звучавший точь-в-точь как материнский, но на поверку оказавшийся её собственным. — Ты не можешь просто взять и жить. Ты обязана ответить. Обязана отчитаться. За каждый вдох. За каждый неверный шаг.»

00:11. Четвёртая вибрация. Итан вздрогнула всем телом, как от удара током. Пальцы впились в колени до побеления костяшек.

Она медленно, будто против огромного давления, протянула руку. Пальцы дрожали, нарушая приказ мозга. Она перевернула телефон.

Экран, слепящий в темноте, светился ледяным синим:
«Мама (14 пропущенных)».

Ниже — гроздья сообщений, которые она не открывала, но знала содержание наизусть. Они висели там, как клейма:

«Где ты?»
«Почему не берёшь трубку?»
«Ты в опасности.»
«Я волнуюсь.»
«Ответь, пожалуйста.»
«Итан, это не шутки.»

Она смотрела на слова, и внутри поднималось что-то тяжёлое, чёрное, давно знакомое. Но это был не чистый страх. Это была усталость. Усталость такой чудовищной глубины, что казалось, все силы, все ресурсы ушли на то, чтобы просто сидеть и не развалиться на части под этим немым давлением.

Её палец дрогнул над иконкой вызова. Позвонить? Сказать «всё хорошо»? Вдохнуть в трубку ровным, низким голосом Итана, отчитаться о вымышленном дне? И получить взамен тихий, ледяной поток вопросов-ловушек, упрёков, прогнозов катастрофы?

Нет.

Другая мысль, тонкая, как лезвие бритвы, прорезала вату отчаяния. Она пришла не из страха, а из злости. Тусклой, выгоревшей, но настоящей. Злости на этот вибрирующий кусок пластика. На эти слова. На эту жизнь в режиме ожидания наказания.

Она нажала на номер. Открылось меню. Список опций: «Позвонить», «Написать», «Информация о контакте»…

И в самом низу, маленькая, неброская, почти неприличная в своей простоте: «Заблокировать абонента».

Пальцы замерли. Воздух перестал поступать в лёгкие. Сердце колотилось теперь не в груди, а где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.

«Если я это сделаю… она приедет. Она найдёт способ. Она всегда находит. У неё есть твой адрес в документах. У неё есть этот номер. Она поднимет на уши всю полицию, объявит тебя пропавшей, сумасшедшей, недееспособной. Она вломится сюда и всё кончится.»

Но другой голос, тихий, но твёрдый, как гранит, прорвался сквозь панику. Голос того, кто тайком писал истории. Кто смотрел на Макса и видел не монстра, а рану. Голос наблюдателя, который впервые обратил свой анализ на себя:

«А если не сделаешь… ты никогда не перестанешь бояться. Ты никогда не сделаешь следующий вдох, не оглянувшись. Ты будешь вечно сидеть на этой койке, слушая, как жужжит этот ящик. Это не жизнь. Это — отсрочка приговора.»

Итан зажмурилась. Чтобы лучше видеть ту единственную, слабую искру выбора в кромешной тьме. Она нажала.

Экран мигнул. Появилось предупреждение: «Вы уверены? После блокировки абонент не сможет звонить вам или отправлять сообщения.»

Она не читала. Она уже знала. Её палец дрогнул в последний раз и нажал «ОК».

На секунду ничего не произошло. Потом экран сменился. Номер исчез из списка последних вызовов. Сообщения не пропали, но теперь над ними висела серая полоска: «Заблокировано».

Тишина.

Настоящая. Абсолютная, непривычная до боли.

Ни вибрации. Ни гудков. Ни шипящего шепота уведомлений.

Только её собственное дыхание — сперва сдавленное, рваное, а потом медленно, очень медленно выравнивающееся. Оно звучало неприлично громко в этой внезапно опустевшей, облегчённо вздохнувшей комнате.

Итан медленно, как лунатик, легла на койку, не раздеваясь. Свернулась калачиком, прижав колени к груди — поза, выученная в детстве, поза минимальной уязвимости после скандалов. Только теперь никто не придёт проверять, дышит ли она, спит ли. Никто не будет стоять за дверью, отсчитывая секунды, пока она «одумается». Никто не будет шептать из-за стены проклятия или молитвы.

Слёзы не пришли. Вместо них было странное, почти болезненное облегчение, разливающееся теплом по закоченевшим конечностям. Как будто с плеч, с спины, с каждой клетки сняли многопудовый, невидимый рюкзак, который она тащила, не помня себя. Тело, привыкшее к его тяжести, теперь ощущало непривычную лёгкость, граничащую с головокружением.

Глава 14: ЯЗЫКИ ЛЮБВИ? НЕТ. БОЛИ

КВАРТИРА РОЗИ. КУХНЯ — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Тишина в квартире была тревожной. Обычно к этому времени, за пару дней до среды, Рози уже начинала ворчать: «Интересно, приползёт ли наш местный монстр?» или «Гера звонил, спрашивал, не видели ли мы его хвоста». Но в этот раз тишина была гуще. Макс не появлялся ни дома, ни в «Гвозде», хотя вчера была их обычная репетиция. Его телефон, как всем было известно, чаще всего разряжен или выключен, но пять дней — это уже выходило за рамки привычного беспорядка.

Итан сидела в своей комнате, пытаясь читать, но слова расплывались. Внутри скреблась неясная тревога, которую она приписывала всему — предстоящей среде, накопившейся усталости, тени матери. Но корень был другим.

Из кухни донёсся сдержанный голос Рози. Она говорила по телефону, стараясь не шуметь, но в тишине квартиры каждое слово было отчётливым.

— Да, Гера… Нет, не появлялся. Гитара тут. Куртка. … Нет, не знаю. Может, у какой-нибудь новой тёлки завис? … А, уже звонил. Ладно… Да, я попробую дозвониться до отца. Хотя, боже, этот разговор… Ладно, держи в курсе.

Щелчок отключения. Поток тихого, нервного бормотания себе под нос: «Чёртов идиот, мог бы хоть предупредить… опять эти нервы…»

Итан замерла у своей двери. «Отец». Слово, обросшее в её воображении благодаря обрывочным фразам Макса. Оно вонзилось в её тревогу, как игла.

Она услышала, как Рози набирает другой номер. Долгие гудки. Потом хриплый, невыспавшийся мужской голос, который даже через динамик звучал обречённо.

— Алё? … А, Рози… Нет, не видел. С прошлого… с прошлого месяца не звонил. В своём лесу, наверное. Чего звонишь-то? … Жив, наверное. Всегда живой возвращался.

Рози что-то коротко, зло бросила в ответ и положила трубку. Потом раздался звук открываемого холодильника и шипение открываемой банки с чем-то алкогольным. Итан отступила от двери, сердце колотилось. «В своём лесу». Все знали, где он. Все, кроме неё. Эта мысль жгла. Она была вне круга. Она была тем, кого не посвящают в базовые координаты чужой жизни, даже если эта жизнь — сплошной беспорядок.

Она вышла из комнаты. Рози, прислонившись к столешнице, пила джин-тоник прямо из банки. Её лицо было напряжённым.

— Что случилось? — спросила Итан, заставляя голос звучать ровно.

— А? Да ничего. Макс опять потерялся. Обычное дело, — Рози махнула рукой, но её глаза выдавали беспокойство. — Гера волнуется, как старушка. Ладно, пять дней — это да, даже для него многовато. Но он же не ребёнок. Наверняка, спит где-то, проспится и приползёт.

— А если нет? — тихо спросила Итан.

Рози посмотрела на неё пристально, прищурившись.

— Ты о чём?

— Если он не «проспится»? Он же… — Итан запнулась, подбирая слова, не выдав того, что знала о его медицинском прошлом. — Он же иногда бывает… неосторожен.

— Всегда неосторожен, — вздохнула Рози. — Ладно, не парься. Если к завтрашнему вечеру не объявится, поедем с Герой его искать в ту будку в лесу за старым карьером.

Она сказала это небрежно, просто констатируя факт, и назвала ориентиры — «старый карьер», «в лесу». Для Рози это было так же естественно, как сказать «паб «Гвоздь»». Она не подумала, что Итан не была там никогда.

— Ладно, — кивнула Итан и вернулась в свою комнату.

Но внутри всё кипело. Мысль о том, что он мог что-то с собой сделать (а её мозг, отравленный её собственным опытом, сразу рисовал худшие сценарии), оказалась сильнее страха. Было что-то несправедливое в том, что все они — Рози, Гера, даже его отец — могли просто ждать.

Она достала телефон. Пять дней. Он действительно исчез.

Она села на койку и закрыла глаза. Вспомнила его в ванной — уставшего, делящегося обрывком прошлого. Вспомнила его бегущим с дурацким знаком, с глазами, полными безумного веселья. И вспомнила пустые слова: «Всегда живой возвращался».

«А если нет?» — снова спросил её внутренний голос.

Она встала. Надела самую тёмную, самую немаркую куртку. Взяла фонарик (купила когда-то «на всякий случай»). Засунула в карман складной нож. Она не думала, что ей придётся что-то резать или защищаться. Эти вещи были просто ритуалом, попыткой обрести контроль над неконтролируемой ситуацией.

Она вышла из комнаты. Рози уже дремала на диване перед телевизором, банка валялась на полу.

— Я выйду, — тихо сказала Итан.

— Куда? Уже поздно, — пробормотала Рози, не открывая глаз.

— Просто пройтись. Воздуха.

Рози что-то неразборчиво хмыкнула, и Итан выскользнула за дверь.

На улице было холодно и пусто. Она открыла карту на телефоне. Старый карьер на окраине. Лесной массив. Она вызвала такси — ещё один непривычный, рискованный шаг. Садиться в машину к незнакомцу. Но тревога была сильнее.

Дорога заняла десять минут. Таксист, угрюмый мужчина средних лет, бросил на неё один оценивающий взгляд в зеркало, но промолчал. Высадил её у грунтовой дороги, ведущей в темноту леса.

— Ты уверен, парень? Там кроме волков да бомжей никого нет.

— Уверен, — коротко бросила Итан, расплачиваясь наличными.

Машина развернулась и уехала, оставив её в звенящей тишине. Перед ней уходила в лес колея, едва различимая в свете её фонарика. Воздух пах хвоей, сыростью и чем-то металлическим — может, от самого карьера.

Она пошла. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял её вздрагивать. Но она шла. Потому что мысль вернуться и просто ждать была невыносимее.

Минут через пятнадцать ходьбы сквозь чащу она увидела его. Вернее, сначала — слабый отсвет в темноте и тропинку. Старый, обшарпанный вагончик. Вагончик стоял в мёртвой тишине. Только тусклый, желтоватый свет керосиновой лампы, сочившийся из заляпанного окна, рисовал на земле дрожащий прямоугольник.

Итан остановилась перед ржавой дверью. Всё внутри кричало «уходи». Это было вторжение. Но мысль о том, что он там, в этой железной коробке, один и в таком же состоянии внутренней тишины, что и она сама бывала в детстве после скандалов, оказалась сильнее страха. Она постучала. Сначала тихо, потом громче.

Глава 15: ПЕРЕД ТОБОЙ Я ВЫБИРАЮ СЛОВА

ВАГОНЧИК МАКСА — ПОЛДЕНЬ, НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ СПУСТЯ.

Солнце пробивалось сквозь кроны сосен косыми, пыльными лучами, не столько согревая, сколько подсвечивая убогость самодельного жилища. Вагончик стоял в той же тишине, но теперь она не казалась Итану враждебной. Было скорее чувство… ожидания.

Она стояла перед дверью, сжимая в руках тяжёлый полиэтиленовый пакет. Внутри — базовая, неуклюжая еда: хлеб, консервы, пачка макарон, яблоки, плитка шоколада. Не изысканно. Надёжно. То, что не испортится, если он опять забудет поесть. Она не думала, будет ли это уместно. Она действовала по той же внутренней логике, что и в прошлый раз: если проблема видна, её нужно решить. Его проблема — забвение собственных базовых нужд. Её решение — еда.

Она постучала. На этот раз не с опаской, а с твёрдой решимостью. Внутри послышалась возня, потом шаги. Дверь открылась быстрее.

Макс стоял на пороге. Выглядел он… лучше. Не свежим — таким он не выглядел никогда, — но менее призрачным. Волосы были собраны в растрёпанный хвост, на нём была та же старая футболка, но без явных следов вчерашних катастроф. В его серых глазах, когда он увидел её, мелькнуло не раздражение и не пустота, а чистое, безоружное удивление.

— Ты… — начал он и запнулся, его взгляд упал на пакет. — Опять.

— Опять, — подтвердила Итан, поднимая пакет так, чтобы он его видел. — Принесла гуманитарку. По моим расчётам, у тебя уже неделю как закончилось всё, кроме сигарет.

Он замер, рассматривая её. Потом его губы дрогнули в чём-то, что не было ни усмешкой, ни ухмылкой. Это была слабая, растерянная тень улыбки человека, который не понимает правил новой игры.

— Ты что, моя социальная работница? — спросил он, но отступил, вновь приглашая её внутрь. Голос был лишён привычной колкости.

— Нет, — вошла она, ставя пакет на единственный относительно свободный угол стола. — Я твой друг. А друзья… подкармливают друг друга. Особенно когда один из них живёт в лесу как тролль и питается, судя по всему, мхом и бычками.

Он хмыкнул, закрывая дверь. Внутри было так же, только чуть менее пыльно. Керосиновая лампа стояла потушенная. На столе, рядом с дипломом-подставкой, валялась гитара и… разбросанные листы бумаги. Не блокнот, а просто скомканные, исписанные с двух сторон листы из школьной тетради в косую линейку. Некоторые были просто мятыми шариками, другие — разглаженными, но с яростно зачёркнутыми строчками.

Итан, разворачивая пакет и доставая консервы, краем глаза скользнула по ним. Её писательский радар сработал мгновенно. Это были не списки, не медицинские заметки. Это был сплошной текст. Строчки, прыгающие от края к краю, обрывки фраз, вырванные из контекста слова, подчёркнутые, зачёркнутые, с восклицательными и вопросительными знаками на полях.

— Что это? — не удержалась она, кивнув в сторону бумаг.

Макс, наблюдавший за её хозяйственными движениями с немым изумлением, вздрогнул. Его взгляд метнулся к столу, и всё его тело напряглось — старая, быстрая как мышь реакция на вторжение в единственное по-настоящему приватное пространство.

— Ничего, — бросил он резко, уже делая шаг, чтобы сгрести бумаги в кучу и столкнуть в корзину. — Макулатура.

— Похоже на тексты, — сказала Итан спокойно, не отрываясь от раскладывания банок. Её тон был констатирующим, без давления.

Он замер, уже наклонившись. Его пальцы зависли над смятым шаром бумаги.

— Да, — выдохнул он, и в этом слове была усталая капитуляция перед очевидным. — Черновики. Никуда не годится.

— Для «Шлюх» не годится? — Она наконец подняла на него взгляд. Не любопытствующий, а понимающий. Она видела это состояние — когда пишешь что-то, что потом сам же ненавидишь и комкаешь.

Макс выпрямился. Вместо того чтобы прятать, он, наоборот, поддел носком ботинка один из листов, отправив его скользить по полу в её сторону.

— Сама посуди. Это для депрессивных школьниц, а не для панк-рока.

Листок остановился у её ног. Итан, не наклоняясь, скосил глаза. Бумага была мятая, но на той стороне, что оказалась сверху, виднелись строчки. Не похабный припев, а что-то вроде: «…и эта тишина после драки, когда адреналин стынет в жилах, и остаётся только пустота, сладкая и горькая, как дешёвый ликёр…»

Она не стала комментировать прочитанное. Просто медленно кивнула.

— Понятно. Не в формате.

— Именно, — фыркнул Макс, но в его фырканье не было злости. Была горечь. — Надо было выкинуть.

— А зачем тогда хранишь? — Она закончила с пакетом и теперь просто стояла, опершись о стол, наблюдая за ним.

Он пожал плечами, не глядя на неё.

— Забыл. Или лень. — Пауза. Потом, тише, почти себе под нос: — Или… жалко потраченного времени.

Он взял гитару и бесцельно провёл пальцем по струнам, извлекая глухой, нестройный звук. Не смотря на неё, а куда-то в пространство перед собой.

Итан наблюдала за ним, за этой привычной неловкостью человека наедине со своими мыслями. Потом спросила просто, без давления:

— А сыграть можешь? Из этой… макулатуры. Хоть кусочек.

Макс замер, пальцы застыли на грифе. Он медленно поднял на неё взгляд. В его серых глазах не было ни сопротивления, ни раздражения — было что-то вроде непонимания, смешанного с искрой азарта. Как будто ему бросили вызов, к которому он сам не знал, как относиться.

— Сыграть? — переспросил он, и голос его звучал чуть хриплее обычного. — Ты серьёзно? Это же… Это просто… строчки.

— Все строчки — просто строчки, пока их не произнесут, — парировала Итан, пожимая плечами. — Или не споют. Мне интересно, как это звучит. В твоём исполнении.

Последняя фраза висела в воздухе. «В твоём исполнении» — не как похабного клоуна с микрофоном, а как его. Настоящего.

Макс посмотрел на гитару в своих руках, потом на скомканный лист у её ног. Он сделал короткий, резкий выдох, почти фыркнул, но в этом звуке была не злость, а какое-то внутреннее решение.

— Ладно. Только предупреждаю — будет дерьмово. И если начнёшь зевать, вышвырну отсюда вместе с твоей тушёнкой.

Глава 16: МУДАКИ НЕ МЕНЯЮТСЯ

ПАБ «ГВОЗДЬ» — СРЕДА, ВЕЧЕР

Воздух в «Гвозде» был густым от ожидания и дешёвого табака. Среда. Священный день. Но на сцене, где обычно в это время уже гремели первые, разминочные аккорды «Шлюх», царила непривычная тишина. Гера, стоя у микшерного пульта, с холодным лицом настраивал гитару. Фил методично простукивал ритм на краешке малого барабана. Шон нервно перебирал струны баса.

Рози сидела за своим столиком, пальцами отбивая по стеклу дробную, тревожную дробь. Её взгляд метался между дверью и часами. Он опаздывал. На двадцать минут. Для Макса опаздывать на свою же репетицию — норма. Но опаздывать на выступление — это как минимум ЧП районного масштаба.

— Где этот придурок? — шипела она в сторону Геры.
Тот лишь пожал одним плечом, не отрываясь от тюнера.
— В лесу, наверное. Или в коме. Разницы нет.

Итан сидела в своём углу, сжимая стакан с газировкой. Внутри всё было спокойно — странное, новое спокойствие, как после бури. Она знала, где он. И знала, что он не в коме. Но сказать этого не могла.

Дверь паба со скрипом открылась.

Он вошёл не так, как обычно. Не с размахом, не заполняя собой пространство громкой похабной шуткой или криком «Шлюхи в сборе!». Он просто вошёл. Словно вполз.

Все головы повернулись. Рози замерла с поднесённым ко рту стаканом.

Макс выглядел... не больным. Не побитым. Он выглядел стёртым. Как монета, которую слишком долго носили в кармане. Его разноцветные волосы были просто грязно-белыми и тёмными, без привычного ядовитого оттенка. На нём была простая серая толстовка, а не чёрная футболка с провокационным принтом. Но главное — не одежда. Лицо.

На его лице не было привычной маски — ни циничной усмешки, ни скучающего высокомерия, ни агрессивного ожидания драки. Оно было... пустым. Спокойным. И от этого пугающим. Его серые глаза обошли зал, зацепились на секунду на Итане. Просто зацепились, без привычной хищной фокусировки. Потом перешли на сцену.

— Опоздал, — просто сказал он, и его голос был тише обычного, без хрипоты. Он прошёл к сцене, не глядя по сторонам, не замечая (или делая вид, что не замечает) шёпота, который побежал за ним.

Рози выдохнула: «Слава богу, живой...», но её облегчение тут же сменилось настороженностью. Что-то было не так. Очень не так.

Он встал у микрофона, поправил стойку привычным жестом, но движение было каким-то механическим. Гера, не глядя на него, кивнул Филу.

Музыка грянула. Знакомый, грязный рифф. Макс взял микрофон. Его губы сомкнулись у решётки... и...

Он спел. Не проорал, не изрыгнул. Он пропел тот самый похабный, грязный куплет. Но в его голосе не было прежней похабной злости, того надрыва, который заставлял верить, будто он наслаждается каждой грязной строчкой. Он пел ровно, почти монотонно. Слова были те же, мелодия та же, а энергия — мёртвая.

Фил, не сбиваясь с ритма, бросил на него недоуменный взгляд. Гера, играя, смотрел на Макса так, будто видел призрак.

Рози сидела, словно парализованная. Она видела его на сцене тысячи раз — буйным, провокационным, саморазрушительным, скучающим, пьяным. Но никогда — таким. Таким... нейтральным. Это было страшнее любой истерики.

Песня закончилась. Вместо привычного взрыва аплодисментов и свиста на секунду повисло ошеломлённое молчание. Потом кто-то робко похлопал.

Макс опустил микрофон, кивнул Гере.
— Пауза, — сказал он и спрыгнул со сцены. Не к бару, не к стайке девушек. Он направился прямо к их столику. К Рози и Итану.

Рози инстинктивно выпрямилась, готовясь к привычной порции сарказма или похабщины. Он остановился, посмотрел на Итана. Потом на Рози.
— Всё нормально, — сказал он. Просто. Без подтекста. — Извини, что заставил волноваться.

Рози раскрыла рот, но не нашла слов. Он извинился. Макс извинился. За то, что заставил волноваться. Мир перевернулся.

Он повернулся и пошёл к выходу, на ходу сказав Гере: «Я на улице. Покурить».
Дверь закрылась за ним.

В пабе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только гудением усилителей.
— Что... что с ним? — прошептала наконец Рози, глядя на дверь, куда он вышел. — Он что, заболел? Его подменили?

Её взгляд упал на Итана. Та сидела, глядя на свой стакан, но в уголках её губ, едва заметно, дрогнуло что-то... не похожее на улыбку. Скорее, на понимание. На знание.

И в этот момент Рози почувствовала не просто тревогу. Она почувствовала сдвиг. Что-то фундаментальное изменилось в её вселенной. И человек, сидящий рядом с ней, знал об этом изменении больше, чем она. Гораздо больше.

КВАРТИРА РОЗИ. КУХНЯ — УТРО.

Рози, сидя за столом в растянутой футболке, смотрела в окно, где дождь заливал грязное стекло струями. Итан молча налила себе чаю, чувствуя тяжёлый, немой вопрос, висящий в воздухе с того самого утра, когда она вернулась с землистым налётом лесной грязи на подошвах.

— Я не спрашиваю, что было там, в лесу, — наконец сказала Рози, не оборачиваясь. Её голос был хриплым от бессонницы. — Я вижу, что спрашивать бесполезно. Вы с ним теперь... как будто в секте своей. — Она попыталась сделать это шуткой, но получилось горько.

— Мы просто поговорили, — тихо сказала Итан. Это была правда. Но правда, которую Рози никогда не поймёт до конца.

Тишина после слов Итана повисла тяжёлой тканью. Рози не повернулась. Она продолжала смотреть в окно, но её плечи напряглись.

— «Просто поговорили», — повторила она наконец. Её голос был плоским, без интонации. — Конечно. С ним всегда «просто». Просто выпьет. Просто потрахается. Просто подерётся. Просто сожжёт себя сигаретой, это же просто шрам, не смертельно. — Она резко обернулась, и в её глазах горело не любопытство, а жёсткая, усталая тревога. — Я знаю его, Итан. Я видела, как он вмазывался в стену в депрессии. Я видела, как он выходил из них — не одухотворённым, а злым на весь мир. Я пыталась... — она закусила губу, отводя взгляд, — ...ну, думала, что если буду рядом, буду показывать, что он не один... может, станет легче. Мудак, за которым прячется принц, да? Классика.