Рассказы о животных

Апокалипсис

Основные события, о которых пойдёт речь ниже, происходили в Ханске – небольшом городе-государстве на востоке от нас, в котором уже в середине прошлого столетия царили свои нравы и правила, касавшиеся бездомных животных: в частности – бродячих собак. Всё началось с крохотных чипов за ухом, которые там к июню 2044-го года успели вживить всем животным, так или иначе находившимся под покровительством людей. Люди делали это для собственной безопасности и для обеспечения сохранности своего имущества: именно к категории «имущества» в Ханске были причислены все домашние животные, без исключения. Хозяева охотно шли на этот шаг. Мнения питомцев на этот счёт никто не спрашивал, как мы сегодня не спрашиваем, скажем, компьютер о том, что он думает по поводу установки обновлений для операционной системы.

Затем начались бурные обсуждения в органах законодательной власти и в средствах массовой информации. Обсуждения касались лишь одного вопроса: вопроса гуманности «ликвидации» бродячих животных на улицах Ханска. Закон о легализации «устранения» животных и представляемой ими угрозы принимался так же, как принимались все спорные законы до и после описываемых событий. Всё начиналось с заявлений о категорической недопустимости применения насилия к бездомным животным. Так проблема вводилась в публичный дискурс: пока – на правах спорной темы для досужих обсуждений в гостиных, в кабаках и на интернет-форумах. Подобным образом можно было быстро и эффективно собрать аргументы и возражения стороны, выступавшей против, чтобы потом эти самые возражения «проработать», как называли это продажники и маркетологи.

Когда мнения были собраны, дискуссия вышла в публичную плоскость. В вечерних ток-шоу, в блогах, в подкастах – везде с завидной периодичностью поднимался один и тот же вопрос: вопрос борьбы с засильем беспризорных животных в городе. Заметили, как «категорическая недопустимость применения насилия к бездомным животным» превратилась в «борьбу с засильем беспризорных животных»? Так же быстро и так же незаметно менялась и тональность дискуссии в публичном поле, и вот уже из споров и дебатов люди перешли к планированию того, как скорейшим образом избавить Ханск от бесправных обитателей его улиц. Ловким движением рук специалистов по управлению общественным мнением рассуждения на тему «можно или нельзя» превратились в «почему нужно» и «как нам это сделать».

И вот, уже в июле 2044-го года всё началось. Боевые дроны были готовы к вылету, люди слились в экстазе единодушия по совсем ещё недавно дискуссионному вопросу, а особенно рьяные – уселись перед мониторами для того, чтобы вскоре подключиться к прямой трансляции с камер на дронах и увидеть расправу своими глазами. Час «икс» пробил в 10:00. С этого момента и начинается наш рассказ, речь в котором, само собой, пойдёт не о людях, а о тех, для кого в 10:00, 29-го июля 2044-го года наступил конец света.

Ерёма не помнил времён, когда мог перемещаться по улицам города без страха. С самого детства ему всегда нужно было быть осторожным – этому его научили отец с матерью. Правила простые: перемещайся проулками, на ночь останавливайся в подвалах или заброшенных зданиях, и самое главное – держись подальше от детских площадок, школ и детских садов.

– Если люди увидят тебя рядом с их щенками, они решат, что ты представляешь угрозу, – напутствовал отец, когда Ерёма был уже достаточно взрослым, чтобы отправиться в большой мир и начать самому искать себе пропитание.

– Но я ведь не собираюсь есть их щенков! Они большие и сильные. И вообще это как-то… неправильно, – возражал на это Ерёма.

– Неважно, что ты там собираешься делать, а что нет. Важно, что думают люди. А люди непомеченных собак боятся и чуть что – сразу вызывают своих сторожей.

– Сторожей?

– Тех, кто помогает им не бояться. Вот, как они мыслят: всё плохое, что можно ожидать от непомеченного пса, не случится, если избавиться от этого самого пса.

– Это не честно! Я ведь ещё ничего не сделал!

– Они думают, что можешь сделать. А раз можешь – значит, непременно сделаешь. Поэтому… Поэтому делай, как я говорю, и не задавай щенячьих вопросов!

Этот разговор случился двадцать восьмого июля – за день до апокалипсиса. Преисполненный смешанных чувств, Ерёма отправился на пустырь неподалёку от их с родителями временного пристанища. Там вечерами гулял его первый и пока единственный друг – чипированный пёс по кличке Соломон. Сам Соломон нередко иронизировал над своим именем, находя его излишне высокопарным и претенциозным, но отделаться от него он не мог: такова была воля людей, которой он не мог воспротивиться. Соломон гулял с хозяйкой на длинном радиоповодке, и хозяйку не очень-то заботило, с кем её питомец якшается там, в укромных уголках пустыря, пока делает свои насущные собачьи дела. В тот вечер Соломон выглядел взволнованным.

– Привет! – гавкнул ему Ерёма из недр аппетитной мусорной кучи.

– И тебе не болеть, – ответил Соломон, – Тебя-то я и искал. Слушай сюда: тут такое дело…

Соломон попытался подбежать чуть ближе к куче, в которой возился Ерёма, но радиоповодок остановил его лёгким разрядом тока, прошедшим через всё тело. Ерёма подбежал к Соломону сам.

– В чём дело? – спросил он своего чипированного друга.

– Долго рассказывать. А времени мало. В общем, слушай: бежать вам надо отсюда. Всем! Чем скорее – тем лучше.

– В смысле бежать? Кому «всем»? Ты о чём? – недоумевал Ерёма.

Бар "Рыжий кот"

Путешествие на малую родину – оно как слабенький алкогольный коктейль с кисло-сладкими нотками. Гремучая смесь из светлого чувства ностальгии и тягучей, сосущей тоски по временам, которые уже никогда не вернутся. Ты упиваешься им, жадно глотая порцию за порцией, но никак не можешь захмелеть до нужной кондиции. И вроде бы после нескольких бокалов тебя уже тошнит даже от самого вкуса и запаха, но тебе всё равно хочется ещё.

В город Фома приехал рано, и до заселения в гостиницу оставалось ещё очень много времени. Это время он решил скоротать в насиженном месте: в старом-добром Браушнайдере – небольшом, но уютном баре на окраине. Сколько попоек он провёл здесь в пору бурной молодости! Браушнайдер, если так можно выразиться, был его «местом силы». Туда он и направлялся прямо так, с чемоданом и сумкой за плечом.

Городские улочки кое-где остались прежними, а кое-где изменились до неузнаваемости. Обычное дело. Как правило, изменения заключались в деталях: где-то поменяли вывеску, где-то покрасили дом, где-то построили новую прогулочную аллею для мамочек и их колясок. Но почему-то Фома был уверен, что Брауншнайдер – это нечто незыблемое. Нечто, что намертво вросло в город и никуда отсюда не денется, пока сам город стоит на своём месте.

Каково же было его удивление, когда вместо мощной и яркой вывески с названием, написанным готическим шрифтом, и вместо агрессивных граффити с мотоциклами и плюющимися огнём глушителями, он увидел… нечто несуразное.

«Бар Рыжий кот, часы работы – 08:00–21:30, ежедневно» – гласил скромный текстик на входной двери. Граффити с байками и байкерами сменились на нелепый баннер с каким-то мультяшным котом, будто бы сбежавшим из книги с детскими сказками, а старой вывески с готическим шрифтом и след простыл. Фома не смог сдержать усмешки: какой это к чёрту «бар», если он закрывается в половине десятого? А открывается он в восемь утра для кого? Для школьников? Фоме стало почти физически больно за место, которое раньше было последним оплотом чего-то привычного и понятного в его родном городке. Он глянул на часы – девять сорок пять. «Что ж, почему бы и не заглянуть уже, раз пришёл?» – подумал про себя он и направился к входной двери.

По всему было видно, что внутри совсем недавно закончился большой ремонт. Даже нет, не закончился, а находился на завершающей стадии: когда всё, вроде бы, блестит и сверкает, но кое-где ещё остался простор для тех самых «последних штрихов».

– Доброе утро! – поприветствовал Фому бармен, суетившийся за стойкой.

– Доброе, – бросил Фома и присел на стул, поставив чемодан рядом с собой.

– Что для вас?

– Пивка для рывка, – улыбнулся Фома, обнажив жёлтые от никотина зубы.

Бармен ухмыльнулся, глядя на гостя скорее с жалостью, нежели с восхищением от его искромётной шутки.

– Какое-то конкретное? – спросил бармен, кивая на прейскурант на меловой доске над собой.

– Да нет, просто тёмного чего-нибудь. Недорогого. Но и не дешёвого самого! Такого… Чтоб не в падлу, понимаешь?

Бармен кивнул, взял стакан и поставил его под кран. Когда кран зашипел, Фома непроизвольно облизнул губы. Сейчас намахнёт, и солнышко как-то ярче засветит, и трава зеленее станет, и небо поголубеет.

Едва кружка с тёмным встала перед носом Фомы, он тут же поднял её и сделал несколько жадных глотков. Потом остановился и в недоумении посмотрел на напиток.

– Это безалкогольное что ли?! – с нескрываемым возмущением спросил Фома.

– Здесь – всё безалкогольное.

– Тьфу ты! Да что ж такое-то? Что у вас тут, детское кафе какое? Зачем тогда баром называться?! Здесь вообще всю жизнь Браушнайдер был: кого в городе ни спроси – все знают! Что за… Что за хрень-то?!

Возмущаясь новшествами в некогда любимом заведении, Фома, казалось, сетовал на саму жизнь: на её быстротечность и переменчивость. Вся горькая тоска, вся досада тем, что он никак не может напиться той самой светлой ностальгией, в кои то веки возвратившись на малую родину, вышла из него одним махом.

Бармен терпеливо выслушал гостя, снова ухмыльнулся, наклонился к нему чуть ближе и, будто бы делясь своим большим секретом, полушёпотом сказал:

– А это и есть Браушнайдер. И даже владелец тут тот же.

– Как так?! А где тогда бухло? Где флаги и огни на стенах? Где биллиардные столы? Где, в конце концов, эти… Как их там? Большие такие, злющие... Ай-й, неважно. И что за название такое: «Рыжий кот»?

– Хотите, расскажу? – заговорщически улыбнувшись, спросил бармен.

– Хочу!

– Только история долгая. Пиво вам, смотрю, не понравилось. Может, возьмёте что-то ещё, чтобы слушалось веселее?

– Да это не пиво вообще! Не знаю… Кофе давай какой-нибудь. Без сахара только.

– Кофе – это да. Кофе – это можно, – сказал бармен, развернулся к кофе машине и начал свой рассказ.

Помещение это досталось его владельцу лет эдак тридцать назад, и то по какому-то большому блату. Он долго думал, что с ним сделать. Решил открыть бар. Сам он был не дурак выпить. А когда понял, что ни к чему другому, кроме как к выпивке, у него душа не лежит, то и смекнул, что раз так – надо этим и заняться. Выпивкой то есть.

Бывший муж и настоящая драгоценность

– Ну так что? Какой твой ответ? – спрашивал Аркадий, не то что бы торопя Лену, но, всё же, желая услышать, что она скажет.

Лена стояла как вкопанная и не могла сказать ни слова. Она была зачарована кольцом и неприличного размера бриллиантом, сверкавшим своими гранями в приглушённом свете ресторанных ламп.

С Аркадием они встречались всего полгода, и Лене казалось, что им пока ещё рано думать о свадьбе. Но все вокруг – включая самого Аркадия – последние несколько месяцев убеждали её в обратном. Мать говорила: «Не упусти, смотри! Парень-то хороший!». Трудно сказать, в какой степени на её мнение повлиял ремонт на кухне, организованный и оплаченный потенциальным зятем. Возможно – очень сильно повлиял. Почти так же сильно, как новый телефон, подаренный на Новый год, повлиял на её младшую сестру: с того самого Нового года Аркадий стал её кумиром. Подруги не отставали: все эти истории про щедрые подарки Лениного парня звучали для них как сказки о прекрасном принце. Сказки разные, а принц один и тот же.

– Да дело даже не в деньгах и ни в чём таком, – говорила, мотая головой, Ленина подружка детства во время одной из их тихих винно-кухонных вечеринок, – Дело просто, вот, в характере, понимаешь? По Аркадию сразу видно, что он своего не упустит.

– В смысле? – спрашивала Лена, подливая подруге вина.

– Не знаю даже, как объяснить… Понимаешь, мужчины – они разные есть. Есть такие вот… Как валенки – по-другому не скажешь! На него прикрикни – он глаза в пол, промямлит что-то… и всё. А есть такие, которые, если надо за своё побороться – и суровость проявят, и где-то по головам пойдут…

– Это разве хорошо?

– Знаешь, для тебя, как для его женщины, точно не плохо!

И вот – ресторан, приглушённый свет, люди за соседними столиками пристально смотрят на неё и на Аркадия, вставшего на одно колено. Музыка, звучащая со стороны сцены, постепенно затихает, словно бы возвращая Лену из грёз и воспоминаний в реальность и текущий момент. Конечно же, она хочет ответить «да». Мешает только то, что она никак не может поверить своему счастью. Неужели всё – или по крайней мере многое – из того, о чём она всегда мечтала, начнёт сбываться прямо сейчас, с этой самой минуты?

И точно ли всё будет так замечательно, как обещает быть?

Тряхнув головой, словно бы избавляясь от последних сомнений, Лена сказала:

– Да. Да, конечно, да!

И зал взорвался аплодисментами, а музыканты во весь опор заиграли то, что планировали исполнить в случае неминуемого, по заверениям Аркадия, положительного ответа.

В день свадьбы они въехали в свою новую квартиру.

На первую годовщину Аркадий подарил Лене машину.

А на вторую подарил живое существо: лабрадора, которого Лена, к неудовольствию Аркадия, назвала всего-то Петькой.

– Чё ещё за Петька?! – возмущался Аркадий, впервые услышав новое имя питомца.

– А почему бы и нет? – спрашивала Лена, – Чем тебе Петька не нравится?

– Да ты знаешь, сколько он… В смысле, это же не просто дворняга какая-то. Тут – порода! Да ещё какая: родословная длиннее, чем у царский фамилий. А ты его Петькой…

– Царь Пётр тоже был, – возразила Лена, – И не один.

– Это понятно. Только… Можно было что-то поизысканнее ведь… Не знаю, там… Альфред, например.

– Как дворецкий у Бэтмена?

– Ну, пусть будет не дворецкий! Пусть, например… Габриэль. Этьен. Сигизмунд, в конце концов!

– Он уже на Петьку отзывается, какой Сигизмунд?!

Спор их тогда ни к чему не привёл: Петька остался Петькой, а Аркадий забыл о питомце так же быстро, как и принял решение преподнести его супруге в качестве подарка. Впрочем, она давно намекала, что ей скучно сидеть дома одной, пока он пропадает на работе, так что справедливым будет отметить, что решение это, всё же, вызревало какое-то время в его голове.

То была вторая и последняя годовщина, когда в их маленькой семье всё было относительно хорошо.

Весь следующий год прошёл в напряжении, плотным облаком висевшем в их доме по вечерам. Днём всё было в порядке: Лена либо была дома одна с Петькой, либо выбиралась куда-нибудь, чтобы хорошо провести время. Но вечерами, стоило Аркадию вернуться с работы, атмосфера тут же наэлектризовывалась.

Аркадий редко бывал беззаботен и весел. Всё чаще он был угрюм и пребывал в своих мрачных мыслях. Помимо прочего, он терпеть не мог, когда из омута этих самых мыслей его вытаскивало что-то. Или кто-то.

– Ну чё ты пристал?! Отцепись! – мог прикрикнуть он на Петьку, когда тот приносил ему мяч в надежде хоть немного поиграть с хозяином, пока тот дома.

– Он поиграть просто хочет, – заступалась за Петьку Лена.

– И чё мне теперь, от радости прыгать? Ты весь день дома – сделай так, чтобы к вечеру он наигрался и не задалбывал своим… этим вот всем!

Словом, Лене тоже доставалось. Нет, нельзя было сказать, что их отношения дали трещину, как нельзя было сказать, что Аркадий обращался с ними из рук вон плохо. Нечто словно бы глодало его изнутри, но как Лена ни старалась, она не могла выведать у него, что именно.

– Не надо тебе это знать, – отмахивался на расспросы Аркадий, – Меньше знаешь – крепче спишь.

Девятая жизнь

Моя первая жизнь была быстрой. «Вжух», и нет её. Всё, что я запомнил о ней – это кустистые усищи моего хозяина. О, да, усы у него были что надо! Вроде, времена тогда были такими: мужчины отпускали длиннющие усы, а женщины всё время укутывали головы платками и шалями. Несмотря на то, что прожил я мало, я много наблюдал и смотрел по сторонам, ведь жил я в первый раз, и всё вокруг было мне до жути интересно. Но ещё больше я играл. Я носился туда-сюда по хозяйскому двору, охотился за бабочками и пытался ловить тех гигантских крыс, покушавшихся на урожай в амбаре. А потом люди вдруг в одночасье сменили беспечность на кротость и сдержанность. Где-то далеко от них случилось что-то такое, что заставляло их без конца тревожиться и бояться. Хозяин – тот, что с усищами, – взял с собой какую-то палку, надел серо-зелёный костюм и ушёл куда-то. Больше я его не видел. Потом появились какие-то странные звуки по ночам, потом вспышки, а потом в один день на меня упало что-то, и моя первая жизнь подошла к концу.

Во вторую я снова играл. Я снова был маленьким, у меня снова был хозяин – тоже детёныш, судя по его размерам, – и он много времени проводил со мной. Этот человеческий детёныш нравился мне, как, впрочем, и другие человеческие детёныши. Я чувствовал, что понимаю их: что они делают и зачем. Тревоги и печали взрослых людей мне были чужды: шли годы, я всё не понимал, отчего родители детёныша вечно ходят такими смурными и замученными. Хозяин как-то обмолвился, что они много работают. Ну и что ж? Неужели это то, из-за чего стоит горевать? Всё ведь прекрасно! Но, судя по всему, было что-то такое, что мешало этим двоим отпустить их печали. Мой хозяин вырос и, закончив школу, уехал в большой город «на учёбу». Что это за «учёба» такая, мне было невдомёк. Но он обещал, что на каких-то там «каникулах» вернётся домой, так что я набрался терпения и стал ждать его. Но, увы, не дождался: внутри меня, где-то в области брюха, начало что-то расти. Потом стала кружиться голова, а потом я ушёл, провожаемый тоскливыми взглядами заметно постаревших родителей хозяина. Мне было жаль, что я так и не увидел ещё раз того человеческого детёныша, с которым прошла почти вся моя беззаботная и безмятежная вторая жизнь.

К третьей жизни я, как мне казалось, поднабрался мудрости. Я уже многое знал о людях и их повадках, и мне было просто ужиться с ними. На сей раз, я появился на свет в каком-то шумном месте: всюду что-то строилось, то тут, то там возвышались каменные дома и ездили самоходные повозки без лошадей. Меня приютила бездетная семья: мужчина и женщина средних лет. Мужчина был врачом и большую часть времени проводил на работе, а женщина сидела дома и готовила завтраки с ужинами, в перерывах между ними соображая самой себе какой-нибудь простенький обед. Разумеется, я тоже не голодал. О, да я был просто обласкан всевозможной заботой и человеческой обходительностью! Этот врач и его жена относились ко мне так, словно я их дитя и трепетно оберегали меня от всевозможных неприятностей. У меня даже была своя комната! Правда, однажды я всласть повалялся в каких-то бумагах на высоком деревянном столе и выяснил, что на самом деле эта комната – рабочий кабинет мужчины-врача. Мне тогда почти совсем не прилетело за мою выходку, и оттого мне было ещё стыднее за неё. Знаю, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, но, честное слово, я не вру! Я жил словно в сказке, не заботясь совершенно ни о чём, и оттого на душе со временем становилось всё тоскливее. Мне хотелось выйти во внешний мир и узнать о нём больше. Мне хотелось увидеть других людей, других котов и, может быть, даже собак, вызывавших у меня хтонический ужас даже несмотря на то, что я их ни разу в жизни не видел воочию. И, к большому сожалению, моё желание будто бы было кем-то услышано. В одну тёмную зимнюю ночь, аккурат перед моим десятым днём рождения, к нашему дому подъехала одна из тех самоходных повозок без лошадей. Выглядела она мрачно. Из повозки вышли не менее мрачные люди, скрылись под козырьком подъезда и через минуту постучались в дверь квартиры. Мужчина-врач и его жена были до смерти напуганы. Когда они открыли дверь, то мужчину куда-то увели эти мрачные люди, а женщина осталась плакать в прихожей. На этом сказка закончилась и начались тоскливые будни. Вскоре женщину тоже куда-то увезли люди в белых халатах, а меня выбросили на улицу, будто мешочек с мусором. Бродяжничал я недолго: мою третью жизнь закончила первая бродячая собака, встретившаяся на моём пути. Встреча наша была весьма болезненной, но её тоже можно было понять: она была зверски голодной, что было видно по её животу, буквально прилипавшему к позвоночнику. После этого случая я решил впредь быть аккуратнее с этими гавкающими хвостатыми ребятами.

Четвёртую жизнь я целиком провёл на улице. Всё как я заказывал в прошлый раз! Чтобы не пропасть, я прибился к банде таких же убогих и обездоленных сородичей. Мы вместе добывали пищу и делили всё по честному меж собой. Благо, в городе было полно мест, где можно было поживиться чем угодно. Конечно, не всегда «что угодно» было первой свежести, но на безрыбье, как говорится, и рак – рыба. Никогда не понимал это человеческое выражение. Рак ведь куда вкуснее рыбы! И среди отходов попадается куда как реже. Такие вот они чудные существа, эти люди. Чуднее странных пословиц была только способность всех людей вокруг вдруг взять и одновременно начать жить какую-то совершенно иную жизнь, чем та, которую они вели до этого. Словно по щелчку пальцев – раз! – и в небе зажужжали железные птицы, постоянно гадившие то тут, то там. А гадили они изрядно! Одна птица могла вдребезги разнести целый дом! Город мало-помалу менялся. Мы теряли членов нашей стаи одного за другим: кто-то не выдерживал голода, кто-то холода, а кто-то пропадал под завалами и под тем, что сыпалось с неба от этих проклятых железных птиц. Не могу сказать наверняка, но кажется, птица загубила и меня: последнее, что я слышал в своей четвёртой жизни – это жужжание, свист, а дальше – темнота.

Дело лап

Джона с собой на речку было решено не брать.

– Зачем он нам там? Мешаться только будет, – говорил один из мальчишек.

– Реально. Постоянно следить там за ним как за ребёнком. Ну его!

– А куда мне его оставить? – отвечал на доводы друзей Ваня – хозяин Джона, – Мне родители сказали гулять, пока он гуляет. А если я его домой заведу, они и меня загонят!

Мальчиков было трое. Джон – один. Он смотрел за тем, как ребята обсуждают что-то, но не вполне понимал суть разговора: навыки восприятия человеческой речи у него ограничивались императивами типа «сидеть», «лежать», «место» и тому подобным. Никаких из известных ему слов в споре мальчиков он не слышал.

– Ладно, уговорил, – сдался в конце концов один из Ваниных друзей, – Только привяжи его там где-нибудь, чтобы куда попало не слонялся и за нами чтобы в воду не прыгал.

Ваня был рад тому, что теперь ему не придётся выбирать между весельем на речке и ответственностью за четвероногого друга. Он потянул поводок, приглашая Джона следовать за ним, и все четверо отправились на городской пляж, ловить все прелести погожего летнего денька.

Пляж оказался переполненным. Ещё бы: все жители рабочего городка стремились поймать это жаркое солнышко. Кто знает, может, завтра снова зарядят дожди, и купальный сезон подойдёт к концу?

– И яблоку упасть негде… – задумчиво проговорил Дима – Ванин друг, – оглядывая штабеля потеющих под ультрафиолетовыми лучами тел.

– Какому яблоку? – поинтересовался Рома – другой Ванин друг.

– Это выражение такое. Балда. Ладно, пойдём на дикий пляж, тут недалеко, – сказал Дима.

– Там же тина! И ил. И чё это я балда?!

– Давайте, подвигали уже! А то и там все места займут!

Ваня последовал за друзьями и потащил Джона за собой. Джону ни на какой дикий пляж идти не хотелось: здесь так приятно пахло жареным мясом, и было так много вещей, с которыми можно было бы поиграть!

– Пойдём, Джон! Шевели помидорами!

Ваня чуть сильнее потянул поводок Джона, и тот подчинился.

Когда друзья достигли того самого дикого пляжа, то обнаружили, что он совершенно пуст.

– Красота! – прокомментировал Дима, – Ванёк, привязывай Джона и догоняй!

– Зачем привязывать-то его? Пусть тоже поплещется: жарко же!

– Дёру он даст, а не поплещется: я отсюда чую, как шашлындосом с пляжа пахнет. А у него-то нюх получше моего. Потом весь город к твоим родакам сбежится предъявы кидать. Тебе оно надо?

– Нет, – ответил Ваня, почесав голову.

– Мы тоже потом под раздачу попадём. Короче, привяжи его в теньке где-нибудь, чтобы его внатуре удар не хватил. И давай с…

– Пацаны! – крикнул откуда-то из зарослей Рома, – Пацаны, помогай!

Ваня и Дима переглянулись. Наскоро примотав Джона к ближайшему дереву, они устремились на голос друга.

– Пацаны, зацени! От леса подгон! – сказал раскрасневшийся Рома, тащивший за собой здоровенное бревно, найденное неизвестно где.

– Нафига оно тебе? – недоумевал Дима.

– Плавать! Залезем на него – и гоу на остров! Там потусим!

При помощи бревна Рома планировал добраться до небольшого островка на самой середине реки. От обоих берегов его отделяло внушительное расстояние, которое самостоятельно вплавь ребята преодолевать боялись: мало ли, дыхание подведёт на полпути. С бревном же – да ещё и втроём – им всё казалось по силам.

Ваня принял идею с восторгом. Дима какое-то время сомневался, но позже тоже вписался в авантюру, не желая выглядеть слишком осторожным перед друзьями. Втроём они дотащили бревно до берега, скинули одежду и стали заходить в воду.

– Холодная, зараза! – выругался Рома, шедший последним, – Фу, и ил этот вонючий!

– Не ной давай! – оборвал его возмущения Дима, который шёл первым и уже был по пояс в воде, – На острове песок должен быть.

Ваня оглянулся, чтобы проверить, как там Джон. С псом всё было в порядке: сидел себе в теньке и полаивал. «Скучает», – с тоской подумал Ваня и решил, что обязательно угостит его чем-нибудь после прогулки за терпение и выдержку. А пока – веселиться! С этими мыслями Ваня и друзья отправились в опасное плаванье, грозившее стать для них последним.

Джон наблюдал издалека, как ребята уплывают всё дальше и дальше, постепенно скрываясь из виду. Солнечные блики играли на серой речке и постепенно вбирали в себя серые силуэты ребят и той гигантской палки, которую они отыскали в рощице неподалёку. Джону тоже хотелось поплавать и повеселиться с ребятами. В этот раз – даже по-особенному хотелось, но он не понимал, почему. Что-то манило его к ним, заставляя лаять и скулить, и злиться на этот поводок, не отпускающий его от дерева дальше, чем на пару прыжков.

Внезапно, он услышал крик. Кричал один из друзей хозяина: тот, что не хотел брать Джона с собой. К нему присоединился голос другого мальчика. Потом он услышал голос Вани. Тот был взволнованным, если не сказать напуганным. Джону это не понравилось. Он гавкнул пару раз, чтобы узнать у хозяина, что случилось. Ответом были продолжавшиеся крики ребят, в которых теперь отчётливо различались панические ноты. Джон занервничал. Он пытался освободиться от поводка, но тот всё никак не отпускал его.