Райские сады Ганса Оверлибра

Райские сады Ганса Оверлибра

Моё эго бездонное, будто раскалившаяся докрасна печь требует больше, больше, ещё больше, но больше не лезет. Пузо, благо метафорическое, трещит, будь на нём рубаха, не сомкнулась бы. Кажется, будто демон я или чудовище. Но я — это я. Хоть обзывай, хоть ласкай — неизменный, неприкаянный, с душой нараспашку.

Будь у меня силёнок хоть немножко побольше... Нет. Хватит. Не боюсь. Ни сумы, ни тюрьмы, ни ада. В рай хочу, туда мне надо. Может там я облаками набью пасть этому обжоре, нажрётся наконец и я задышу. Но пока... Пока нужно путь в рай найти. А как? А куда? Нужно вещи сперва собрать.

Окидываю взглядом крошечную комнатушку моей скромной обители. Стены измучены, рассыпаются. Потолок накренился и провис, с гниющих деревянных балок капает что-то зловонное и зелёное. Пол устелен объедками, даже мухи не летают — прилипли бедняги. Солнечный свет едва пробивается через чёрные масляные пятна на окнах.

Открываю комод и по ноздрям бьёт нафталин. Прохожусь пальцем по краю и сгребаю увесистую пыльную кучку. Потом. Не сейчас. Сейчас вещи.

Секира. Год приобретения 21-33. Красивая. Режет. Нужна ли она в раю, интересно? Думаю, я смогу обменять её на райную одёжку или порубить райские дубы на райские щепы.

Хаори. Хлопковое. Чёрное. Шёлковая роспись. Вышит белый ворон. Размер 52-54. Дырка на спине. Пока буду искать рай, можно и укрыться, как одеялом, и вельможей каким прикинуться. Да и просто чудинка хорошая, мне под стать.

Сухпаёк. Матушка покойная собирала на смерть. Говорила, «Помру я, Ганс, ты шкафу откроешь, сухарик вытащишь и мамку вспомнишь. Мы, Оверлибры, живучие, сынок, но со смертью каждый однажды в карты сыграет, и каждому суждено проиграть. Пока живой, мальчик мой, ищи дорогу к раю. Смерть не обманешь, так месточко подберёшь получше, где вечность доживать».

Собрал слёзы тыльной стороной руки и громко носом шмыгнул. Не плакать. Не плакать. Не ныть! Соберись! Врезал кулаком в живот да покрепче, сильно так, чтобы дыхание сбилось. Поделом мне. Нечего раскисать. Рай ждёт! Что там ещё мне надо. Воду возьму. И портки. Хватит. Хотя...

Серебряная кулон-подвеска. 925 пробы. Внутри локон волос и женская фотография. Это Генна. Помню её, кашолку неверную. Пусть бы и забирала эту побрякушку, раз за мясника в итоге выскочила. Дура. Но подвеску возьму на удачу. И чтобы в раю выменять на что-то интересное.

Закрыл плотно ставни, окинул взглядом худую лачугу. Трижды поклонился и запер за собою двери. Свежий осенний воздух вскружил голову после зловония моего пристанища. Не буду оборачиваться и вспоминать былое. Мне вперёд смотреть теперь и только туда. Рай, ты меня слышишь? Это я — Ганс. Накрывай столы, да заваривай зелье своё, потому что я уже иду.

Демон на утёсе

Вихрится листва под ногами, как в единственный день в жизни, когда я был счастлив. Топот и хруст от шага к шагу: топ-топ-топ; хрусь-хрусь-хрусь. Отзывается эхом прохлада, будто ключевая вода: струится, наполняет каждую клеточку. Такая живительная, влажная. Делаю большой жадный вдох и медленно выдыхаю. Хочу всё чужеродное выдышать, убрать. Изничтожить хочу саму тьму внутри, да не выдыхается.

Паутинка вальяжно опустилась на плечо, и я застыл. Крошка-паучок, заговорчески потирая лапками, взгромоздился своим важным крошечным тельцем на складку рубашонки и давай переминаться, будто бы я — его новый дом, не иначе. Ткань стала шершавее.

Каждая ниточка прошивала кожу насквозь до мурашек на шее и испарины на лбу. Хочу пошевелиться, а не могу. Заворожка. Ворожба. Колдовская тварь на плече. Мизинец подрагивает. Значит, не околдован.

Второй паучок спустился, чёрный, в отличии от белоснежного крошки-брата. Сел на другое плечо. Ноги будто помолодели, будто астрагал пожевал. Мышцы, что как камень были, стали мягкими, но упругими. Если и ворожба это, то не бесовская, боговская это, видно, весточка из рая.

Делаю наконец шаг и раскатом грома пронизывает голову. Падаю на колени, да лишь локти успеваю подставить, чтобы бороду не разбить. Взгляд исподлобья кидаю быстрый, а пауки-то с плечей слезли, стоят напротив да растут, как на дрожжах. Взялись за крохотиуличные лапки и сплелись воедино.

Предо мной уже не мелочи пузатые, а существо рогатое. Чопорный, строгий, пышет жаром да так, что рубаха ко мне намертво от пота налипла. Румяный, зараза, наливной. Искорки пламени от костюма его диковинного исходят.

Ветер растрепал кроны алолистых и златоглавых, да утих. Утёс безмятежен, ни души. Тварь краснощёкая смотрит вызывающе. Может, затевает чего недоброго. Набираю ртом побольше воздуха и вопрошаю громко:

— Сухарик бушь?

Откуда голоса

Тело обмякшее, сердце бьётся глухо. Тук. Тишина. Тук-тук. Шут гороховый этот красношейка, демон жалкий лишь плюнул на пыльную землю да ушёл. Ни словечка, ни намёка. Тишина. На, Ганс. На. Получи ничего в своём никчёмном «нигде» и «никогда».

Хочешь героем быть. Приключений незабываемых, таких, чтобы «ух». Чтобы дыхание захватывало. Сидишь по итогу на грязной обплёванной дороге в рай, а рая не видишь. Нет его, да и с чего ему быть. Горе тому, кто без бога в душе. Нет бога, нет и ключа к райским вратам.

Чтобы бога поселить в самом горячем месте, в сердце, нужна такая недюжинная любовь и нежность... Любая, на самом деле. Любовь нужна. А у меня её нет. Я любил лишь однажды. Больше не удалось. И не удастся. Удел таков — быть одному. Трястись листом от страха да безнадёги.

Воздух колючий, разгорячённый, будто вот-вот серебристым лучом пронзится земная твердь, да расколышется воздух громовыми трелями. Саднят ладони от впившихся ногтей, но не разомкнуть кулаки, не ослабить хват.

Сколько бы время от меня не ускользало, я догоню его, догоню и правосудие наконец-то свершится. А пока суд лишь людской, неправедный, буду тенью ходить и ждать своего часу. Пышет пар над моей головой, не остыть мне вовек, не насытиться. Я — себе топливо, себе же и палач. Упиваюсь собой и тотчас отблёскивает дамоклов меч надо мной.