Раздевайтесь...

Раздевайтесь. Будем ставить «Калигулу».

Свет мягко падал сверху, выделяя пространство сцены. Зал погружён в полумрак. Было слышно лёгкое шуршание тканей и дыхание актёров.

Когда он вошёл в зал, все встали — скорее по привычке, чем из уважения.

Труппа настороженно молчала: новый главный режиссёр — фигура непредсказуемая, говорят, в прошлых театрах оставлял после себя не спектакли, а легенды.

Он остановился. Посмотрел в темноту зала. Тихо сказал:

— Раздевайтесь.

— Будем ставить «Калигулу».

Сначала засмеялись — неуверенно, с опаской. Но в его голосе не было шутки. Он смотрел на них спокойно, почти нежно, как хирург перед операцией.

— Театр — это всегда про наготу, — добавил он. — Не тела, а смысла. Но начнём с того, что проще.

Кто-то из актрис неловко усмехнулся, кто-то шагнул вперёд.

В воздухе запахло не стыдом — свободой.

И вдруг стало ясно: этот спектакль начался задолго до репетиций.

Зал постепенно наполнился звуками ткани, дыхания, неловкого смеха. Аккуратные шаги, лёгкое передвижение рук, тихие движения актёров — словно дыхание сцены.

Кто-то из актёров, будто проверяя границы, снял пиджак; кто-то опустил глаза, притворяясь занятым реквизитом.

Он стоял на сцене и наблюдал. Без злобы, без желания — с тем вниманием, с каким художник ищет в модели правду.

Среди них стоял молодой актёр, лет двадцати пяти.

Он не снял ничего — даже шарф, хотя в зале было жарко.

Казалось, он не слышит режиссёра, а лишь смотрит на свои ладони — будто проверяет, нет ли на них чего-то лишнего.

Когда вокруг зашуршала ткань, он закрыл глаза.

И вдруг понял, что ему стыдно не за тело, а за то, что он не смог шагнуть.

Режиссёр слегка наклонил голову, заметив этот момент, и тихо произнёс:

— Не торопитесь. У всех разная скорость откровенности.

Напряжение стало мягче. В зале повеяло теплом, и кто-то вдруг засмеялся по-настоящему.

— Калигула, — продолжил режиссёр, — это не про власть. Это про одиночество.

Про человека, который слишком ясно понял, что всё можно.