Разлом, покрытый блеском.

Ночь и драйв.

Ночь накрыла город плотным бархатным покрывалом, усыпанным искрами фонарей. Ветер, пробираясь сквозь лабиринт улиц, нёс с собой запах сырости и металла, отголоски индустриального сердца города, которое не засыпало даже в этот глухой час. Антон прижался к шершавой стене полуразрушенного склада, вслушиваясь в ночную симфонию: далёкий гул машин на шоссе, шелест ветра в обломках кирпичей, чьи‑то осторожные шаги в глубине здания.

Он стоял неподвижно, словно часть этой ночи. Его силуэт растворялся в тенях, а дыхание сливалось с ритмом окружающего хаоса. В руке он сжимал МЦ‑255, оружие, ставшее продолжением его самого. Ствол чуть холодил ладонь, а знакомый вес дробовика внушал почти забытое ощущение контроля. Антон провёл большим пальцем по цевью, ощущая каждую царапину, каждый скол, следы бесчисленных заданий. Это оружие было его голосом в мире, где слова часто оказывались бесполезными.

«Объект» был внутри. Маг средней руки, замешанный в торговле запрещёнными артефактами. Ничего личного, просто работа. Но в груди всё равно ворочался неприятный ком. Антон давно научился не обращать на него внимания. Он знал: если начать задавать вопросы, если позволить себе задуматься о моральной стороне дела, то можно потерять способность действовать. А в его профессии это означало смерть.

Он сделал глубокий вдох, и мир вокруг дрогнул. Хаотическая магия света и тени заструилась по венам, превращая реальность в мозаику контрастов. Тени удлинились, поглощая скудный свет фонарей, а в ладонях Антона заиграли блики, будто живые искры. Воздух наполнился запахом озона, предвестником бури. Его зрение изменилось: теперь он видел не просто склад, а сложную сеть энергетических потоков, переплетение ауры здания и дрожащей энергии «объекта».

Но сегодня магия не должна стать главным инструментом. Антон знал: выстрел из МЦ‑255 будет чище, быстрее, надёжнее. Магия же, лишь помощник, чтобы скрыть следы.

— Ладно, — прошептал он себе, сжимая дробовик крепче. — По старой схеме.

Антон шагнул вперёд. Дверь с грохотом слетела с петель — не от удара, а трёх выстреков крупной картечи. Дерево треснуло, словно спичка, а петли с визгом оторвались от ржавых креплений. Внутри царил полумрак, но для Антона это было не помехой. Он видел всё: дрожащие тени, запах страха, пульсирующую ауру мага в дальнем углу. Зарядив вместо картечи пулвой патрон, Антон направил ствол.

— Не надо, — прошептал «объект», поднимая руки. Его голос дрожал, а в глазах читалась паника. — Я могу заплатить… — запинаясь «Объект» выронил из рук одну магическую штучку, что стоила очень дорого. — У меня есть деньги, артефакты…

Антон не ответил. Слова были лишними. Он шагнул ближе, и тени вокруг него ожили, извиваясь, как змеи. Свет и тьма сплетались в причудливый танец, создавая причудливые узоры на стенах. «Объект» отступил, споткнулся о груду обломков и упал на колени.

— Пожалуйста. — прошептал он, глядя на Антона с отчаянием. — Это не моя идея… Я лишь наёмный работник, и...

Но Антон уже не слышал. Его пальцы легли на спусковой крючок с привычной точностью. В этот момент мир сузился до мушки и силуэта «объекта». Всё остальное тени, свет, запах озона исчезло. Осталась только цель.

Выстрел разорвал тишину. Звук эхом отразился от стен, заставив «объект» вздрогнуть, а затем безвольно осесть на пол. Антон опустил оружие, глядя на тело. Ни крика, ни агонии — только тишина и запах пороха, смешивающийся с озоном.

Он подошёл к телу, наклонился и достал из кармана мага небольшой кристалл, что и являлся цельюб его задания. Кристалл мерцал в его руке, излучая слабый фиолетовый свет. Антон сунул его в карман, затем поднял взгляд на окно, сквозь разбитые стёкла пробивался бледный свет луны. Где‑то вдали завыла собака, и этот звук эхом отозвался в его голове. Применив свою магию, он скрыл собственное присутствия и все следы пребывания здесь.

«Ещё один. Ещё один шаг в никуда», — подумал он, перекидывая МЦ‑255 через плечо.

Он вышел из склада, не оборачиваясь. Ночь встретила его прохладой и тишиной. Город продолжал жить своей жизнью, не замечая ни его, ни того, что только что произошло. Антон шёл по пустынным улицам, его шаги эхом отдавались в переулках. Он думал о том, как далеко зашёл, о том, что его жизнь превратилась в череду подобных ночей.

В кармане лежал кристалл, холодный, безмолвный свидетель его работы. Антон знал, что завтра он передаст его Никифору Степановичу, получит расчёт и, возможно, новое задание. И всё повторится снова.

Он остановился у перекрёстка, глядя на огни города. Где‑то там, за этими огнями, была жизнь: нормальная, с работой, семьёй, мечтами. Но для него это было недостижимо. Он был инструментом, оружием, тенью в ночи.

Ветер снова поднялся, принося с собой запах дождя. Антон поднял голову, небо начало затягиваться тучами. Скоро пойдёт дождь, смывая следы его присутствия. Он улыбнулся — горько, почти насмешливо.

— Дождь... это хорошо, — пробормотал он. — Он всё скрывает.

И, не дожидаясь первых капель, он шагнул в темноту, растворяясь в ночи, как тень.

Внутри него бушевала буря. Каждый выстрел, каждое задание оставляли шрамы, не на теле, а в душе. Он помнил, как впервые взял в руки МЦ‑255. Тогда дробовик казался ему слишком тяжёлым, а ответственность непосильной. Но теперь он не мыслил себя без этого оружия. Он стал его щитом, его маской, его способом оставаться в живых.

«Почему я?» — спрашивал он себя снова и снова. Но ответа не было. Он знал только одно: если остановится, если начнёт сомневаться, то потеряет всё. Потеряет контроль. Потеряет себя.

Магия текла в его венах, как яд. Она могла дать ему силу, но и разрушить его. Он научился балансировать на грани, использовать её лишь тогда, когда это было необходимо. Сегодня она помогла ему проникнуть внутрь, скрыть следы, но не стала главным орудием.

«Я не монстр, — думал он, шагая по тёмной улице. — Я просто делаю работу».

Но в глубине души он понимал: это ложь. Работа давно стала его сущностью. Он был тем, кто приходит ночью, кто забирает жизни, кто оставляет после себя лишь тишину и пепел. Где‑то вдали раздался раскат грома. Дождь начал падать, сначала робко, потом всё сильнее. Капли ударялись об асфальт, создавая мелодию, которая сливалась с его мыслями. Антон поднял руку, позволяя воде стекать по коже. Холодная, чистая, она словно пыталась смыть с него следы ночи.

Смена планов.

На следующий день, рано утром Антон припарковался у неприметного особняка в тихом районе. Трёхэтажное здание с глухими заборами и камерами по периметру. Здесь, вдали от любопытных глаз, располагался штаб операций, которые официально не существовали. Место, где пересекались интересы государства и теневого мира.

Он вышел из машины, вдохнул влажный после дождя воздух. В окнах особняка горел приглушённый свет, Никифор уже ждал. Антон проверил оружие, провёл рукой по карману с кристаллом и направился к входу.

Никифор Степанович был человеком-парадоксом. С одной стороны, полковник в отставке, формально связанный с военным ведомством, обладатель безупречного досье и наград за «особые заслуги». С другой, фигура, чьё имя шепталось в подпольных кругах с почтением и страхом. Он управлял сетью операций, где магия, технологии и человеческие судьбы переплетались в сложный узор.

Его власть держалась на трёх китах:

Знание. Он знал всё, или почти всё, о каждом, кто работал на него. О слабых местах, тайных связях, скрытых мотивах. Контроль. Его приказы выполнялись без вопросов. Он умел находить рычаги давления и никогда не упускал из виду ни одной детали. Двойственность. Он играл по правилам государства, но жил по законам тени. Для одних он был защитником порядка, для других, теневым владыкой.

Внешне он выглядел как типичный военный: строгий костюм, коротко подстриженные седые волосы, холодный взгляд. Но в его манере говорить, в жестах, в паузах между словами чувствовалась сила, не связанная с погонами. Сила, рождённая годами игры на грани.

Никифор ценил Антона. Не за лояльность, её у наёмника быть не могло по определению, а за эффективность. Антон был тем, кто: выполнял задания без лишних вопросов; умел оставаться в тени, даже когда вокруг бушевал хаос; не пытался переиграть систему, а просто делал свою работу. Но за этой оценкой всегда стояла тень сомнения. Хаотическая магия Антона была для Никифора одновременно преимуществом и угрозой.

«Ты оружие, Антон, — говорил он однажды, глядя ему в глаза. — Но оружие, которое может выстрелить в любого, если его не контролировать. Я не хочу, чтобы ты стал проблемой».

В этих словах не было угрозы, скорее предупреждение. Никифор не боялся Антона, но и не доверял до конца. Он держал его на коротком поводке, давая свободу лишь в рамках, которые сам же и устанавливал.

Антон переступил порог особняка Никифора Степановича. В кабинете привычная атмосфера сдержанной напряжённости: массивный стол, карты и папки, чашка остывшего кофе. Никифор сидел неподвижно, лишь пальцы ритмично постукивали по столешнице.

— Ну, здравствуй, — произнёс Никифор, не поднимая взгляда. — Докладывай.

Антон подошёл к столу, достал кристалл и положил его перед начальником. Фиолетовый свет отразился на полированной поверхности дерева.

— Задание выполнено. Объект ликвидирован. Артефакт у вас.

Никифор наконец поднял глаза. Его взгляд скользнул по кристаллу, затем по лицу Антона.

— Без осложнений?

— Почти. — Антон сдержал усмешку. — Пара машин крутилась в районе, но ничего серьёзного.

— «Почти» — это не «без», — отрезал Никифор, но в голосе не было раздражения. — Ты знаешь, что это за вещь?

— Поверхностно. Что‑то связанное с энергетическими потоками.

— Точнее — с их искажением. — Никифор провёл пальцем по граням кристалла. — Такие штуки могут перевернуть игру, если попадут не в те руки. Ты молодец, что доставил.

Антон кивнул. Похвала от Никифора была редкостью, но он не испытывал от неё радости. Только облегчение, ещё один шаг пройден, ещё одна грань балансирования между долгом и опасностью. Он знал: Никифор не был ни добрым, ни злым. Он был эффективным. И в этом заключалась его сила.

«Он не мой друг. Но он и не враг. Пока я выполняю работу, я ему нужен. А пока я ему нужен — я жив».

— Что дальше? — спросил он.

— Отдохни. Сейчас, мы просто говорим с тобою, — Никифор откинулся в кресле. — И не забывай: твоя сила, это твоя ответственность. Если почувствуешь, что теряешь контроль… лучше скажи сразу.

Это был не приказ, а что‑то близкое к заботе. Антон понял: Никифор не хотел его потерять. Не из‑за личной привязанности — из‑за практичности. Антон был ценным инструментом, а инструменты ломаются, если их перегружать.

— Я в норме, — ответил он.

— Хорошо. — Никифор снова опустил взгляд на кристалл. — Будь осторожен и помни о контроле. И ещё… Как отец?

Антон замер. Этот вопрос был неожиданным. Никифор редко интересовался личным.

— Лучше. Диана сказала, что прогресс есть.

— Это хорошо. — В голосе Никифора прозвучало что‑то, похожее на искренность. — Держи меня в курсе. Отдохни здесь, в гостевом доме и зайди через пару часов.

Антон молча кивнул и вышел. За дверью он глубоко вдохнул, пытаясь унять странное чувство: смесь благодарности и раздражения. Никифор был для него одновременно и командиром, и надсмотрщиком. Но в этом мире, где доверие было роскошью, даже такая двойственность казалась почти… человеческой.

Вернувшись через три часа, Антон застал Никифора Степановича встревоженным. Он редко видел начальство в таком виде. Похоже, случилось что-то необычное. Увидев Антона, мужчина указал на кресло и, видимо, написав кому-то ответ, закрыл ноутбук.

— Садись, — коротко бросил он, не поднимая взгляда. — Обстоятельства изменились. С Дианой ты временно не работаешь. Есть дело. Особое.

Антон опустился в кресло, настороженно наблюдая за начальником. В тоне Никифора сквозила непривычная напряжённость.

— Моя дочь, Адель… Ты о ней, конечно, слышал, — начал Никифор, медленно складывая лист бумаги. — Три месяца назад она прошла процедуру «отрешения от магии».

Антон сдержал вздох. «Отрешение» — крайняя мера, разрывающая связь мага с родовым источником силы. Жестокая, необратимая, почти всегда калечащая душу.

— Последствия оказались сложнее ожидаемого, — продолжил Никифор, и в его голосе впервые проскользнула трещина. — Её сознание расколото на две половины. Одна живёт как прежде: помнит всё, улыбается, читает, пытается строить планы. Другая… помнит только боль. Помнит, как магию вырывали из неё, как она кричала, будто её разрывали на части, —он замолчал, будто взвешивая каждое слово. — Я не могу допустить, чтобы ею воспользовались как рычагом давления. Мне нужен человек, который будет следить за ней круглосуточно. Ты — лучший кандидат.

Глубинные струны души.

Антон подъехал к загородному дому, который Никифор Степанович выбрал для «наблюдения». Двухэтажное здание, окружённое густым лесом, казалось одновременно уютным и зловещим. Туман стелился по земле, цепляясь за стволы деревьев, а окна дома тускло светились в предвечерних сумерках.

Он вышел из машины, глубоко вдохнул прохладный воздух и направился к входу. Ключ повернулся в замке с приглушённым щелчком, и Антон переступил порог. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

На лестничной площадке второго этажа стояла она — Адель.

Она мало напоминала идеальную девушку с фото, что прислал Никифор. Ритуал «отрешения» не только оставил шрам на её шее — неровную, багровеющую линию, но и исказил тело. Адель похудела, черты лица обострились, плечи казались хрупкими, а движения — резкими, будто она всё ещё боролась с невидимой силой. Белый вязаный свитер свободно висел на ней, подчёркивая худобу.

— Здесь… пусто, — пробормотал Антон, оглядывая гостиную.

Адель медленно спустилась по лестнице. Её шаги были неуверенными, будто она не чувствовала пола под ногами. Она остановилась в паре метров от Антона, изучая его взглядом, будто пытаясь прочесть мысли. Пальцы нервно теребили край свитера, а губы дрогнули в невесёлой улыбке.

— Вы… консультант? — голос Адель дрогнул. Она говорила тихо, но в её интонации сквозила ирония, почти вызов.

— Да. Меня прислал ваш отец. — Антон кивнул, стараясь сохранять спокойствие.

Адель резко рассмеялась, но смех оборвался так же внезапно, как начался. Она сделала несколько шагов вперёд, затем отступила, будто сражаясь с внутренней бурей. Её руки сжались в кулаки, затем бессильно опустились.

— Он сказал, что мне нужна защита. Но от чего? Или, от кого? От меня самой? — её голос звучал хрипло, будто она долго плакала.

— Ваша ситуация… непростая. — Антон осторожно ответил. — Но я здесь, чтобы помочь.

Адель резко повернулась к окну, будто ища спасения в осеннем пейзаже за стеклом. Её плечи дрожали, а дыхание стало прерывистым. Она схватилась за шею, будто пытаясь стереть шрам пальцами.

— Помочь? — она обернулась к Антону с горящим взглядом. — Помочь мне удержать себя в руках? Или следить, чтобы я не наделала глупостей?

— Моя задача — обеспечить вашу безопасность от возможных угроз и сохранить стабильность.

— Стабильность… Ха! Вы думаете, это возможно? Одна часть меня помнит всё: смех, друзей, магию… — Адель нервно хохотнула, её голос дрожал. — Другая помнит только боль. Как мою силу вырывали клещами, как кожа горела, а кости ломались изнутри.

Она опустилась на стул, обхватив себя руками, будто пытаясь согреться. Её зубы стучали, а глаза были полны ужаса. Антон заметил, как её тело дрожит, будто от холода, хотя в комнате было тепло.

— Я вижу вас насквозь, — продолжила Адель, поднимая взгляд. — Вы не верите в мою «защиту». Вы думаете, что я опасна.

— Я оцениваю риски. Это моя работа. — Антон не стал отрицать.

Адель вскочила со стула, её движения стали резкими, почти агрессивными. Она начала мерить комнату шагами, будто запертая в клетке пантера.

— Риски? — она остановилась перед Антоном, наклонившись вперёд. — А вы думали о моих рисках? О том, что я могу сойти с ума в этом доме? Что эти голоса… — она прижала ладони к ушам, будто пытаясь заглушить шум, — …эти голоса никогда не замолчат?

Антон сделал шаг назад, внимательно наблюдая за ней. Он видел, как быстро меняется её настроение: от истерики к апатии, от агрессии к безнадёжности.

— Адель, — он поднял руки в успокаивающем жесте, — вам нужно взять себя в руки.

— Взять себя в руки? Как? Если я сама себя не узнаю? — Она резко рассмеялась, её смех звучал как плач. — Иногда мне кажется, что я смотрю в зеркало и вижу чужого человека. Худую, сломанную куклу с пустым взглядом.

Адель опустилась на пол, прислонившись к стене. Она закрыла лицо руками, её плечи содрогались от беззвучных рыданий. Антон почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он не знал, как помочь, не знал, с чего начать.

— А может, вы останетесь здесь только ради меня? — её голос стал тише, почти шёпот. Она подняла голову, её глаза блестели от слёз. — Может, этот дом станет нашим маленьким секретом?

Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Изучая по пути сюда её дело, он много успел узнать о двух личностях девушки. Он понял: это проявление второй половины её сознания — той, что ищет выход в иллюзиях, в ложной близости.

— Адель, — он сделал шаг вперёд, — вам нужно успокоиться.

— Успокоиться? — её лицо исказила гримаса злости. Она вскочила, сжав кулаки. — Как я могу успокоиться, если каждая клетка моего тела помнит ту боль? Как я кричала, а никто не пришёл на помощь!

Она снова схватилась за шею, её ногти оставляли полумесяцы на коже. Антон заметил, как её дыхание стало прерывистым, а зрачки расширились. Он понял: ещё немного, и она перейдёт грань.

— Адель, — он мягко взял её за плечи, — посмотрите на меня. Вы в безопасности. Здесь никто не причинит вам вреда.

Она замерла, будто сражаясь с собой. Её тело содрогалось, будто пробиваемое невидимыми молниями. Затем её выражение резко изменилось, из настороженного оно стало почти безмятежным, словно другая личность взяла верх.

— Вы правда так думаете? — её голос стал мягче, почти мечтательным. — Или вы просто выполняете приказ моего отца?

— Я выполняю свою работу. Но я не хочу, чтобы вам было больно.

Адель медленно кивнула, будто обдумывая его слова. Она отошла к окну, опершись лбом о холодное стекло. Её плечи поникли, а дыхание стало ровнее.

— Доверять… — она повторила это слово, будто пробуя его на вкус. — Легко сказать. Но как я могу доверять тому, кого почти не знаю?

— Мы узнаем друг друга. Постепенно. — Антон подошёл ближе, остановившись в шаге от неё. — Но сейчас вам нужно отдохнуть.

Адель обернулась, её взгляд был пустым, будто она смотрела сквозь него.

Хрупкий контакт.

Через две недели в их взаимодействии наметился едва уловимый сдвиг, не сближение, но хотя бы прекращение открытой вражды. Адель больше не бросалась резкими фразами при каждом появлении Антона, а он перестал держаться отчуждённо‑настороженно. Однако между ними по‑прежнему лежала невидимая пропасть. Пропасть её нестабильности, его осторожности, их взаимного недоверия.

Однажды утром она подошла к нему с книгой в руках. Старый том, потрёпанный, с загнутыми углами и пятнами на обложке, будто свидетель многих бессонных ночей.

— Вы читали это? — спросила она, протягивая книгу. Пальцы дрожали, но голос звучал ровно. — Это роман о человеке, который потерял всё, но нашёл новый смысл.

«Почему он смотрит на меня так? Как будто ждёт чего‑то. Чего он ждёт? Что я вдруг стану прежней? Этого не случится. Никогда».

Антон взял книгу, внимательно разглядывая переплёт.

— Нет. Но могу прочитать.

— Прочитайте, — передав книгу, она опустилась в кресло напротив, не отводя взгляда. — И скажите потом, что думаете. Если захотите.

«Его кожа тёплая. Моя — холодная. Почему я это заметила? Почему это важно? Это ничего не значит. Ничего».

В её интонации не было ни вызова, ни мольбы — лишь осторожная попытка завязать диалог. Антон кивнул:

— Хорошо. Прочитаю.

Он провёл пальцем по корешку, ощущая неровности времени. Книга словно хранила чужие переживания — и теперь предлагала разделить их.

«Он думает, что книга что‑то изменит? Что слова на бумаге смогут склеить то, что уже разбито? Я читала её сто раз. Я знаю каждую строчку. Но это не остановило голоса. Не вернуло магию. Не сделало меня целой».

Адель уставилась в окно. За стеклом медленно падал снег — первые снежинки зимы, лёгкие и безмолвные.

«Почему я это делаю? — мысленно спросила она себя. — Почему предлагаю ему эту книгу? Потому что он здесь. Потому что мне нужно хоть с кем‑то говорить. Или потому что я боюсь остаться наедине с собой?»

Её сознание снова раскалывалось — одна часть хотела верить, что разговор может что‑то изменить, другая знала: это иллюзия.

— Иногда мне кажется, — заговорила она, не поворачиваясь, — что я стою на краю обрыва, а ветер толкает меня назад. Но если есть кто‑то, кто видит меня… может, это даёт силы не упасть.

Её голос звучал тихо, будто она говорила не с Антоном, а с самой собой. Антон не спешил с ответом. Он понимал: это не просьба о помощи, а скорее признание — робкое, почти неосознанное.

— Вы не одна, — произнёс он осторожно. — Я здесь.

Она не отреагировала, ни кивком, ни взглядом. Просто продолжала смотреть на снег, а пальцы её медленно сжали край свитера.

«Он говорит это, потому что обязан, — думала Адель. — Потому что ему приказали. Потому что он выполняет работу. Его слова как эхо в пустой комнате. Они звучат, но не доходят до меня».

В комнате повисла тишина, не гнетущая, как прежде, но всё ещё настороженная. Ни доверия, ни тепла, лишь хрупкое пространство для диалога.

— Я начну читать сегодня же, — сказал Антон, крепче сжимая книгу. — Завтра скажу, что думаю.

Адель едва заметно кивнула. На её лице мелькнула тень улыбки, настолько мимолетной, что можно было принять её за игру света.

— Буду ждать.

Снег за окном продолжал падать, укрывая мир белым покрывалом. Где‑то вдали раздался одинокий крик птицы, резкий, но не тревожный. Просто звук. Просто жизнь.

Но внутри дома всё оставалось зыбким. Адель по‑прежнему балансировала на грани, её сознание то и дело раскалывалось, а эмоции сменялись с пугающей скоростью. Она могла говорить спокойно, а через минуту, резко вскочить, сжать кулаки и уйти в другую комнату, не проронив ни слова.

В такие моменты она ненавидела его присутствие. Ненавидела его спокойствие, его выверенные движения, его способность оставаться собранным. «Он не понимает, — думала она, закрываясь в своей комнате. — Он никогда не поймёт, каково это — чувствовать, как тебя разрывают изнутри. Его мир цельный. Мой — разбитый на осколки».

Антон это видел. Он не обманывался мимолетными проблесками рациональности. Знал: за каждым «нормальным» моментом может последовать срыв. И всё же… он чувствовал, как между ними возникает нечто новое. Не близость, нет, но хотя бы возможность разговора. Возможность услышать друг друга, не закрываясь сразу за стеной гнева или страха.

Это было мало. Но это было начало.

За почти месяц их быт обрёл хрупкую ритмичность. Антон передвигался по дому почти бесшумно, не из страха, а из осторожности: любое резкое движение могло спровоцировать вспышку раздражения у Адель. Все наблюдения он заносил в потрёпанный блокнот с плотной обложкой и шершавыми страницами. Записи велись сухо, по‑деловому, но между строк проступала напряжённая сосредоточенность.

«15‑й день. Проснулась в 8:12. Пять минут смотрела на падающий снег. Губы шевелились — возможно, шептала что‑то. Не расслышал. Затем резко отвернулась, сжала кулаки. Выражение лица изменилось — от задумчивости к раздражению. Ушла в ванную, хлопнув дверью».

«19‑й день. В 14:37 взяла книгу, перелистывала страницы двенадцать минут. Взгляд скользил по строкам, но мысли явно были где‑то ещё. На вопрос «Всё в порядке?» не ответила. Через 3 минуты оставила книгу на столе, ушла в спальню».

«23‑й день. В 18:05 подошла к зеркалу в прихожей. Смотрела на себя четыре минуты десять секунд. Губы дрожали. Шептала: «Это не я». Резко развернулась, ушла в спальню, не закрыв дверь».

Громкие звуки. Резкий хлопок двери вызывал у неё судорогу в плечах. Но если звук был приглушённым (например, ветер стучал ставней), она могла не реагировать. Прикосновения. Случайное касание руки заставляло её вздрогнуть, но если Антон заранее предупреждал о намерении что‑то передать, она принимала это спокойнее. Тени. Полумрак усиливал её тревогу. В ярко освещённой комнате она чувствовала себя увереннее, хотя иногда жаловалась на «режущий свет». Слова. Упоминания о магии вызывали мгновенную смену настроения, от гнева до апатии.