Разноцветье

Разноцветье

– Ну и что ты делаешь? – мало того, что у Гретхен в общем-то не самый приятный голос, так ещё она и подкрадывается неслышно, встанет за плечом и наблюдает, а как дождалась оплошности, так тут же и пугает.

Но я уже привык и умудряюсь только вздрогнуть, а ведь раньше, бывало, мог и всё разлить-рассыпать от испуга. Годы берут своё!

– Добавляю ингредиент, – отвечаю я как можно спокойнее. Самое главное не бояться Гретхен. Она очень любит страх, иногда она улыбается, вроде бы по-доброму, но глаза так и жгут. Ведьма и есть ведьма. Настоящая. Не колдунья даже, а так, ведьма.

– Ингредиент, – кивает Гретхен, словно получила какой-то очень неожиданный ответ, – а какой ингредиент ты добавляешь?

Я чувствую подвох. Просто так Гретхен цепляется редко, когда нет занятий она нас, учеников, и вовсе предпочитает не замечать, словно мы все ей одним существованием неотличимы от ветра или листвы. Зато как сделаешь что-то верно, не похвалит даже!

Но отвечать надо. Прав или нет – сейчас это уже не имеет никакого значения, с Гретхен спорить себе дороже.

– Боль, – отвечаю я как можно легче, мол, а что ещё? Сама не видишь?

Гретхен довольна и это означает, что моё дело плохо.

– Все ко мне! – Гретхен обращается уже ко всем ученикам и это означает, что дела мои не просто плохи, а ужасны и как минимум следующие пять минут я буду всеобщим посмешищем. Никогда не понимал почему она просто не может сказать в чём ошибка? Зачем надо издеваться и высмеивать? Разве другие так поступают? Старый Тоомас и вовсе никогда не укорит за ошибку, поправит и только; колдунья Эрлин только посоветует:

– Не расстраивайся, все ошибаются.

А Гретхен нужно всегда показать всем, публично показать как ты ничтожен и как смешон. Она чуть ли не закатывает глаза на твои ответы, она созывает всех быть свидетелем твоего позора и так из раза в раз.

– Все! – повторяет Гретхен, но все уже здесь. Нас не так и много. Всего тринадцать будущих магов и ведьм, которые должны разойтись по свету нести слово магии и служения ей. – Итак, все видят бутылёк, который этот осёл собирался вылить в котёл?

Все видят. Кто-то, из числа тех, кто хочет быть в любимчиках даже у Гретхен, угодничает, хихикая.

– И что ты говоришь это по-твоему? – спрашивает Гретхен громко, так громко, что могут услышать и в коридоре, не то что в зале.

– Боль, – отвечаю я с обречением. Я ещё не знаю в чём моя вина, но чувствую, что виноват.

– То есть это, на твой взгляд, боль? – уточняет Гретхен и хихиканье становится громче.

Киваю. Хватит с меня. Пусть виноватит, пусть наказывает, но отвечать я ей больше не хочу.

– Ну хорошо… – цедит Гретхен, – кто скажет мне, что это?

Алира. Конечно, как всегда! Умница Алира, талантливая Алира, которая всегда записывает и заучивает, которая не умеет придумывать сама и всякий ответ ищет в записях.

– Это счастье, – отвечает Алира. – Это счастье потому что это медовый цвет, а не жёлтый.

Да чтоб тебя! Гром и молния!

Я не верю. Но нет, Алира права, а как же ещё?! Она права, во всём права. Среди множества бутыльков я выбрал тот, который был желтее других, и прогадал! Добро бы ещё соседнее что-то взял, близкое к боли, а так – полная противоположность. Боль и счастье. Боль – едко-жёлтая, болезненно-солнечная, и счастье, которое мягче по цвету и ленивее.

– К завтрашнему дню, – Гретхен смотрит на меня, не мигая, она наслаждается моим смущением, – к завтрашнему, слышишь? Весь жёлтый круг чтоб от зубов отскакивал! От песочного до золотого дуба – сама проверять буду. Ясно?

Мне ясно. Гретхен не терпит ошибок. Но она подаёт ошибки как что-то недопустимое, злое, насквозь трагичное.

– Разошлись к своим котлам! – рычит Гретхен, она закончила своё представление и теперь её бесит жизнерадостный свободолюбивый вид учеников.

***

– Разум?

– Лимонный.

– Мм…нет. Давай ещё раз? – Цирцее и самой неловко от того, что я не прав. Но это я должен быть в неловкости, а не она. Я ведь ошибся!

– Какой другой раз! – я выхватываю из её рук лист. – мудрость. Лимонный – мудрость, разум – шафрановый…

– Ты меня поцарапал, – замечает Цирцея спокойно.

Я спохватываюсь. Обижать Цирцею я не хотел. Ближе не у меня никого нет, да и не было. У нас много общего – и бедное детство, и даже жили через одну реку, и оба были одинокими от своих странных и непонятных особенностей, пока не были посланы селениями сюда…

Цирцея хорошая и добрая. Иногда я думаю о том, что она красивая, но чаще я даже мысль такую себе запрещаю. У Цирцеи совсем нет способности к той магии, к какой способен я – она не умеет варить зелья и колдовать, но она умеет предсказывать будущее по звёздам и рунам. Гретхен издевалась над ней особенно долго, называла безрукой девкой, пока не перестала пускать её на свои уроки. Теперь Цирцея спокойнее, а мне одиноко на занятиях без неё.

– Извини, – на руке Цирцеи и правда светло-розовый шрам.

Светло-розовый… светло-розовый. Что это?

– Не извиняйся, – отзывается Цирцея, – тем более, твоя голова сейчас всё равно занята другим.

Дру… другим?

– У тебя рассеянный взгляд, как у звездочёта, только ты ведь не смотришь на звёзды, – объясняет Цирцея.

Я и правда не смотрю на звёзды. Когда-то, когда у нас были занятия по гаданиям на звёздах, я проявил себя весьма дурно. Мне и было отказано в них. К счастью, если честно. Не считая Цирцеи, там не было ничего хорошего. Какая польза от того, что ты знаешь что в будущем? Жить надо здесь, сейчас, среди реальных угроз и опасностей, среди зелий и магии!

– Извини, – повторяю я, – и за это тоже. Я не хотел. Правда, не хотел. Просто я пытаюсь вспомнить кое-что.

– Придумай сравнения, – советует Цирцея, пробегая глазами лист. – Так будет проще. Например, лимонный. Хм, сейчас. Лимон – это кисло, но может быть и вкусно, вот… мудрость такая же. Ты можешь сам выбирать поможет тебе лимон и сделает вкус мяса ярче или же закислит.