Разрушенное доверие

Глава 1

Гром аплодисментов, густой и волнообразный, прокатился по заполненному залу в тот миг, когда начальник районного управления полиции, чётко выговаривая слова, произнёс со сцены:

– Капитан Пётр Барков!

Я хлопаю так сильно, что в ладонях сначала возникает покалывание, затем они начинают ощутимо гореть, и эта жаркая вибрация отдаётся тонкой дрожью в запястьях. Воздух в помещении пахнет строгой чистотой, лаком для пола и чуть уловимой нотой мужского парфюма с первых рядов. Муж поднимается с места – движение у него отточенное, без суетливости. Его парадная форма, выглаженная до состояния зеркальной глади, лежит безупречно, каждый шов, каждая складка на рукаве подчинены строгой геометрии. Лицо напряжено – точь-в-точь как всегда, когда он пытается сдержать улыбку, из-за чего уголки его губ подрагивают, а в глазах появляется непривычная мягкость.

В руке начальника поблёскивают под софитами новенькие погоны – не просто знаки отличия, а материальное воплощение сотен отработанных смен, принятых решений, пройденных проверок. Когда Пётр поворачивается, чтобы подняться на ступеньку, его взгляд, привыкший выхватывать главное в калейдоскопе улиц, безошибочно находит меня среди моря лиц. И в глубине его глаз, обычно таких сфокусированных и серьёзных, будто на миг рассеивается дымка служебной отстранённости, и прорывается наружу немое, но яркое сияние – не показной гордости, а скорее глубокого удовлетворения, разделённого со мной.

На моих коленях ёрзает Миша. Его новый пиджачок уже немного помят.

– Папа! – выкрикивает он звонко, не сдерживаясь, и добрая половина зала, смягчённая этой внезапной, искренней нотой, отвечает сдержанным, тёплым смешком, который пробегает по рядам, как дуновение.

Пока муж замер в двух шагах от начальника, тот неожиданно отступает от сценария и, обращаясь к залу, говорит:

– Товарищи! Давайте сегодня немного изменим нашу традицию. Право вручить удостоверение предоставим тому, кто разделяет с нашим капитаном не только праздники, но и будни. Лидия Валентиновна, прошу вас!

Когда меня приглашают выйти, внутри всё на мгновение замирает. Я встаю, ощущая, как прилипшее к сиденью платье мягко освобождает меня. Подошвы туфель тихо постукивают по полированному паркету на пути к сцене. Пальцы, принимая из рук начальника тёмно-коричневую корочку с золотым тиснением, слегка дрожат – не от волнения, а от переизбытка чувств, которые трудно удержать в границах приличий. Когда муж пожимает мою ладонь, его рука твердая, тёплая, с привычными шероховатостями на внутренней стороне пальцев. Я, цепляясь взглядом за его, тону в знакомой серой глубине и шепчу так, чтобы звук потерялся в шуме зала, но достиг только его: «Я так горжусь тобой». Фраза банальна, но в ней весь сгусток наших общих лет.

Он наклоняется чуть ниже, его губы почти касаются моего уха, и его шёпот, сдавленный и тёплый, проникает прямо сквозь кожу: «Без тебя, Лида, у меня ничего бы не вышло». В этих словах нет пафоса, лишь констатация нашего немого договора о взаимной поддержке. Затем он целует меня – короткий, сухой, уместный для публичной церемонии поцелуй в щеку. Однако в его взгляде, задержавшемся на миг дольше необходимого, в чуть сжавшихся пальцах на моей руке зреет немое, понятное лишь нам двоим обещание тишины и покоя, которые ждут нас позже, за стенами этого зала.

По рядам снова пробегает волна умилённого, одобрительного гула. Я чувствую, как щёки заливает жаркий, предательский румянец, но не могу справиться с улыбкой, которая так и норовит растянуть мои губы в широкое, неуместно-счастливое выражение. Слегка прикусываю её, поправляя непослушную прядь волос, уложенную с утра с особой тщательностью, и, прежде чем вернуться на место, киваю знакомым в первом ряду – жёнам коллег, чьи лица мне хорошо известны.

Миша хлопает в ладоши так самозабвенно, будто это именно его заслуга. Его маленькие ладошки звонко шлёпают друг о друга в порыве чистой, безудержной радости, которая не знает условностей. «Мой папа теперь капитан!» – заявляет он на весь зал, насколько хватает детских сил. Женщина рядом с нами, жена следователя, улыбается, проводя ладонью по гладкой ткани своего платья, а даже сам начальник РУВД за кафедрой прячет довольную, немного сентиментальную ухмылку за папкой с бумагами.

– Тише, жучок, – мягко одёргиваю я сына, притягивая его тёплое, вертлявое тело к себе на колени. Он лишь сияет, ничуть не смущённый, и продолжает подпрыгивать на месте, заставляя скрипеть старую деревянную мебель.

Пётр занимает своё место в шеренге на сцене. Теперь его лицо – отточенный образец служебного спокойствия и собранности, маска профессиональной отрешённости. Однако уголок его рта всё же выдаёт его, слегка подрагивая, когда он вновь находит в толпе меня и нашу неугомонную, звонкую радость – Мишу.

На несколько рядов позади нас, вытянувшись в струнку, как на смотру, сидит его отец, Роман Петрович. Гордость, почти осязаемая, исходит от него волнами; его седые усы шевелятся, будто он беззвучно проговаривает про себя сыновнее имя. Рядом со мной сидит Елизавета Андреевна, моя свекровь, и её глаза, обычно чуть усталые, сияют сейчас особым, безошибочным светом – смесью материнского счастья и глубокого облегчения. Старший брат Петра, Харитон, сегодня не смог приехать – какая-то срочная работа, детали которой в нашей семье не принято обсуждать вслух. Он лишь прислал лаконичное сообщение: «Горжусь. Встретимся ужинать». Младшая сестра, Зоя, едва закончилась официальная часть с участием брата, тут же возвращается к своему телефону, листая ленту одной рукой и небрежно, в такт общим аплодисментам, похлопывая в ладоши другой.

Глава 2

Толпа начинает медленно расходиться, перемещаясь к длинным столам с угощениями у сцены. Я не присоединяюсь к очереди, меня переполняют чувства, и хочется просто наблюдать. Вместе с сыном мы остаёмся в стороне, в нашем маленьком уединенном уголке, наблюдая, как Пётр прокладывает себе путь сквозь людское море, пожимая руки, принимая похлопывания по спине, кивая людям, которых, возможно, даже не помнит, но которые сейчас искренне рады за него.

– Папа! – внезапно кричит Миша, вырывается из моих расслабленных объятий и стремглав бросается к отцу, с размаху врезаясь в его крепкие ноги, как маленький торпедный катер.

Пётр с лёгкостью, отработанным движением подхватывает сына на руки, и из его груди вырывается счастливый, громкий, по-настоящему свободный смех, который я так люблю. В его глазах исчезает официальная серьёзность, остаются только мы.

– Теперь ты капитан! – торжественно объявляет Миша, широко раскрыв от гордости глаза, и его маленькая рука сжимает погон на отцовском плече.

– Да, дружок, – усмехается Пётр, вздёрнув его ещё выше, чтобы они были глаза в глаза. – Теперь я капитан полиции. Буду следить за порядком.

– Привет, родной, – тихо говорю я, делая шаг ближе, и мой голос тонет в общем гуле, но он слышит.

– Привет, – так же тихо отвечает он, и его взгляд смягчается, становится тёплым и домашним. Он наклоняется ровно настолько, чтобы прикоснуться губами к моим. На этот раз поцелуй настоящий, долгий и нежный, не тот сдержанный, что был на сцене, а тот, в котором чувствуется вся наша общая история и будущее.

Нас прерывает знакомый преувеличенно-драматический стон.

– Да перестаньте уже, – бурчит позади Зоя. – Терпеть не могу эти ваши слащавые сцены на людях.

Я отстраняюсь, и лёгкий, смущённый смешок вырывается у меня, пока я провожу ладонью по щеке мужа, ощущая лёгкую щетину, а затем отступаю, давая дорогу его семье, которая уже выстроилась в очередь для поздравлений.

Первой, как и ожидалось, подлетает Елизавета Андреевна, обвивая сына привычным, полным безграничной материнской гордости объятием. Её глаза блестят.

– Мой капитан, – говорит она, и голос её дрожит от переполняющих чувств, в которых смешались радость, волнение и капелька ностальгии по тому маленькому мальчику, каким он был.

Затем, солидно и не торопясь, подходит Роман Петрович. Он смотрит на сына пристально, оценивающе, и затем протягивает твёрдую, сильную, исчерченную морщинами руку для рукопожатия. Но в его хватке – не просто формальность.

– Горжусь тобой, сынок, – произносит он хрипловато, но безмерно искренне, и в этих трех словах – целая вселенная отцовского одобрения.

И наконец Зоя, неизменная в роли младшей сестрёнки, слегка бьёт его по плечу, стараясь скрыть под маской бравады собственную радость.

– Поздравляю, тормоз. Теперь у тебя ещё больше бумажек будет для подписи.

Пётр усмехается, щурясь на неё.

– Спасибо, мелкая. Жди теперь повышенных требований к дисциплине от родственника-начальства.

Кто-то, пробираясь к выходу, слегка подталкивает меня сзади, и, даже не успев обернуться, я вижу, как взгляд Петра мгновенно меняется, теряет беспечность и уже сверкает грозным, почти инстинктивным предупреждением через моё плечо. Его рука, сильная и уверенная, находит мою талию и решительно притягивает ближе к себе, ограждая от случайных толчков. Елизавета Андреевна наблюдает за этим маленьким жестом с понимающей, чуть грустной улыбкой, а Роман Петрович громко откашливается, отводя взгляд.

– Думаю, на сегодня рукопожатий и объятий с коллегами достаточно, – говорит отец, бросая взгляд на всё ещё подтягивающихся поздравляющих. – Может, двинемся в ресторан? Столик ждёт.

Пётр бросает быстрый взгляд на отца, затем на меня, и в его глазах – вопрос и извинение.

– Я ненадолго останусь здесь с ребятами, отметить нужно по-мужски, – говорит он тихо. – Встретимся в «Байкале» через час?

Зоя тут же оживляется, и глаза её загораются азартом.

– Что скажешь, Мишаня? – перехватывает она инициативу. – Поедешь с тётей Зоя на её новой машине? Там такие кнопки!

Сын мгновенно отпускает отца и поворачивается к тёте, широко раскрыв глаза от восторга, забыв обо всем на свете.

– А по дороге можно мороженое? Пожалуйста!

– Миша, мы же идём в ресторан, там будет еда… – начинает Пётр наставительным тоном, но Зоя перебивает его с самой победоносной ухмылкой, какую я только видела.

– Конечно, можно. Одно мороженое ещё никому не мешало поужинать.

Не дав брату и секунды на возражение, она уже ловко выхватывает Мишу из его рук, и на её лице написано самое что ни на есть самодовольное удовлетворение от маленькой победы.

– Зоя, – строго, но уже без реальной надежды что-то изменить говорит Пётр, но она лишь вызывающе подмигивает ему, усаживая оживлённо болтающего племянника поудобнее на бедро.

– Не напрягайся, таращи капитан. Увидимся на месте. Я его в целости и сохранности доставлю. Ну, почти.

Мы оба смотрим ей вслед, пока она ловко маневрирует с ребёнком в толпе, направляясь к выходу, а Миша без умолку тараторит о разноцветной посыпке, вафельных стаканчиках и какой-то игрешечке, которую он видел у друга. Через мгновение за ними следуют Елизавета Андреевна и Роман Петрович – мать на ходу задерживается для ещё одного короткого, но крепкого объятия, а отец одобрительно и по-мужски сжимает плечо сына, передавая молчаливую поддержку.

Глава 3

Муж смотрит на меня с таким обожанием и такой дикой, неукротимой нежностью, что у меня снова перехватывает дыхание. Он берет мою руку, подносит к губам и целует костяшки пальцев. Нежно. Почтительно. С таким чувством, от которого комок подкатывает к горлу.

– Договорились, – говорит он, и в его голосе снова появляются твердые, командирские нотки. – А сейчас иди. Поезжай с ними. И постарайся не дать Зое накормить нашего сына десятью порциями мороженого.

– Обещаю попробовать, – улыбаюсь я, отступая на шаг, ощущая, как его пальцы медленно скользят с моей талии, не желая отпускать. – Двадцать минут, Пётр.

– Девятнадцать, – поправляет он, и в его глазах снова вспыхивает тот самый огонь. – Я считаю.

Я разворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя на спине его горячий, тяжёлый взгляд. Да, гормоны. Конечно, гормоны. Но в тысячу раз сильнее – это он. Всегда он. И тайна, которая ждёт в тёмном тамбуре, – это просто ещё одно напоминание о том, что за всеми званиями, за всеми ролями – отца, сына, капитана – он остаётся моим мальчишкой, который готов нарушить все правила ради одного нашего с ним поцелуя в темноте.

Поездка до «Байкала» пролетает в сплошной дымке городских огней и пустословия, в основном благодаря непрекращающемуся, бьющему через край потоку сознания Ковалёва с заднего сиденья. Зря, тысячу раз зря мы согласились его подвезти. Это решение уже сейчас кажется одним из величайших промахов в моей жизни.

Он, не переводя духа, распинается о каком-то своем новом деле, о пропавшем телефоне какой-то столичной блогерши, о следе, который, в результате совершенно невероятных умозаключений, завел его в самый низ заброшенной шахты лифта в старом административном здании. Захватывающе до мурашек, нечего сказать. Я ловлю себя на мысли, что с большим удовольствием слушал бы сейчас однообразный шум двигателя.

– У меня просто было предчувствие, понимаешь? Чистое, как горный родник, – гудит он уже в четвертый раз, размахивая в тесном пространстве салона руками, будто эти хаотичные взмахи способны вдохнуть в его рассказ недостающий интеллект и глубину.

На пассажирском сиденье голова Лидии чуть, почти незаметно склоняется в сторону окна, и я кожей чувствую, как её прекрасные глаза закатываются так высоко, что, кажется, видят собственные мысли. Я всё-таки отрываю взгляд от дороги и бросаю на неё быстрый взгляд. Она ловит его, моё выражение лица – смесь тоски и раздражения – и усмехается лишь одним уголком рта. Он предательски дёргается, будто она читает меня как открытую книгу и знает точно, о какой именно каре для неё я сейчас размышляю.

Да, она ещё пожалеет, что сказала то беззаботное «да, конечно» в ответ на его подобострастную просьбу. Расплатится жёнушка за это минутой тишины, которой мне сейчас так не хватает.

А я-то, балбес, надеялся на эти короткие проездки между светофорами. На поцелуи в красном свете, украденные у времени и города. Может, даже на кое-что большее – на её руку на моём колене, на тихий смех под ухом, – если светофоры решат сегодня благоволить мне. Судя по тому долгому, тёплому, многообещающему взгляду, который Лидия бросила мне в актовом зале, у моих надежд были очень и очень неплохие шансы.

Вместо этого вожу «такси» для болтливого следака-новичка, который за моей спиной с пафосом зачитывает свой «величайший хит», Лидия делает вид, что внимает каждому слову, а мои пальцы судорожно сжимают руль, потому что мне отчаянно хочется резко затормозить и вежливо, но твердо выставить этого словоохотливого балабола на обочину.

Спустя целую вечность, отмеченную десятками светофоров и миллионами его слов, я наконец выруливаю на залитую неоновым светом парковку «Байкала». Это ресторан, которым владеет отставной подполковник Гордеев, – не просто заведение, а своего рода неофициальный штаб, излюбленное, проверенное временем место тусовки полицейских всех мастей и рангов нашего района. Сегодня мы неофициально отмечаем последние повышения, а значит, здесь будет густо намешано начальства – от свежеиспечённых сержантов до матёрых полковников. Может, даже генерал из Главка будет.

Моему отцу, человеку старой, суровой закалки, никогда не нравилась эта показная, братающаяся суета. Он избегает подобных неформальных сборищ с таким же упорством, с каким когда-то избегал бандитских пуль. Говорит, что если бы хотел пить с офицерами после смены, то остался бы на службе ещё на десять лет, но он предпочитает тишину своего кабинета и компанию проверенных временем книг.

Едва Ковалёв, первым вынырнув из машины, распахивает тяжелую дверь ресторана, как на нас обрушивается волна тепла, смешанного запаха жареного мяса и пива, и одобрительный, привычный гул десятков голосов. Он замирает на пороге, впитывая этот шум, и буквально купается в нём, расправив плечи, будто все эти аплодисменты, все эти крики «Здорово, Ковалёв!» предназначены лично ему, герою дня, а не мне.

Лида, вставшая рядом со мной, тихо, беззвучно смеётся, прикрыв рот ладонью. Её плечи слегка вздрагивают.

И тут, прокладывая себе путь сквозь толпу у входа, к нам направляется мой бывший напарник, а ныне старший следователь в моей же команде, Борис Матросов. Он уже сияет своей фирменной, немного хищной ухмылкой до ушей и, ничтоже сумняшеся, хватает мою руку для крепкого, почти костоломного рукопожатия, в котором – вся наша общая история.

– Дружище! – гремит он, но тут же спохватывается, отдавая небрежное, почти пародийное приветствие ладонью к виску. – Прости, забылся. Капитан, значит.