Разве боги горшки обжигают?

  Глава первая.                          Как умудриться утонуть в тазике.

                                                                  Глава первая. 

       
                                                   Как умудриться утонуть в тазике.


   Переход дошкольника в разряд младшеклассников меняет   давно уже устоявшийся распорядок жизни всей семьи.  Особенно, если этот ребенок к тому же родился у родителей в то время, когда по возрасту им давно пора обзавестись внуками. В таком случае отношения принимают вид взрывоопасного коктейля. Потому что рождение младенца для мамаши, которая уже готовит себя к роли бабушки, напрочь сдвигает в сторону многие заложенные природой стереотипы поведения. И вот уже сдвинутая мамаша то, подобно нашим очень отдаленным предкам, не спускает дорогого дитятю с рук, то начинает с пеленок обучать тому, что ребенок должен усваивать, уже перевалив  трехлетний рубеж. То осыпает безмерной родительской любовью, то становится не по возрасту и степени вины младенца строгой. То начинает видеть в нежданно-негаданно свалившемся отпрыске саму себя и принимается навешивать на ребенка свои нереализованные мечты и надежды.

   Наверное, кое-кто из читающих эти строки и сам побывал в такой ситуации. Потому сможет понять мое состояние. А если к этому присовокупить то, что я ни сном, ни духом не предполагала, а уж тем более, не планировала появления у себя в столь элегантном возрасте дочуры, то все описанные выше телодвижения и душевные порывы у меня проявились даже не в квадрате, а в кубе.

   Каждый чих или легкий кашель малышки мгновенно выбивали из колеи. Каждое  направление в стационар на лечение становилось трагедией. Словом, первые годы ее жизни для меня стали цепью болячек и больниц. И как-то некогда было задуматься, каким образом возникло это скандальное, требующее постоянного внимания существо. 

   Не до того было. Да я бы никогда и не заморачивалась этим вопросом. Если бы не очередное приключение, которое вернуло меня мысленно в волнения того времени.

   …Сыну предстояло идти служить в армию. Сложная ситуация на юге страны, страшные подробности военных событий в «горячих точках» не лучшим образом влияли и на меня и на сына. И вот в этот период как-то так в суматохе того времени я и не обратила внимания на то, что во мне зарождается новая жизнь. Хотя потом стала воспринимать ее как дар небес.

  Ради ее более целостного и направленного воспитания  я приняла решение уйти на пенсию по выслуге лет, хотя могла бы еще достаточно  благотворно влиять на умы и пополнять знания учащихся еще не один год в роли учителя русского языка и литературы. Но… что сделано, то сделано.

   Были, впрочем, и другие причины, о которых не буду распространяться, тем более, что к данному повествованию они отношения не имеют.

   С дочурой связаны два моих путешествия на юг. Так случилось, что мне пришлось позапрошлым летом побывать с ней в Крыму. Вспоминать о приключениях того периода не хочу. Коснусь лишь одной темы. Именно там впервые был поднят вопрос ее появления на свет. А потом мне стали известны досужие выводы матери моего приятеля детства. Могу сказать, что, на мой взгляд, все это чушь. Но Алексей почему-то сразу поверил в эту ересь. Переубеждать его я не собиралась, тем более, что настаивать на своем спорном отцовстве он не стал. 
 

   В прошлом году на Алексея Лепилова свалилась лавина дел. Правда, к этому, как  оказалось, приложила, сама того не подозревая, изрядную долю усилий  ваша покорная слуга.

   Вот от приключений прошлого года у меня до сих пор голова идет кругом. Получить такую встряску, оказаться в логове бандитов, спасаться бегством, жить в ожидании того, что тебя в любой момент могут посадить на иглу, это я вам скажу, отдых не для слабонервных.

   В результате всех этих приключений я оказалась на всю зиму прикована стараниями приятеля и своей родни к коттеджному поселку, куда вынудили меня переселиться, и заставили лечиться от  целого букета посттравматических болячек. Так что было достаточно времени  для переосмысления летних событий. А заодно появилась возможность порадовать подруг из районного поэтического клуба парой детективов собственного сочинения.

   Приятельницы, правда, не поверили большей части написанного, посчитали все банальной выдумкой, но оценили буйство фантазии. Знали бы они, что было на самом деле…

   После прошлогодней эпопеи Алексей Лепилов не то, чтобы уж очень разъярился. Нет, он просто решил заняться нашей с Иркой судьбой основательно. Теперь, согласно его распоряжению,  отдыхать мы будем только в выделенной им резиденции. А вот право жить в своем стареньком деревенском доме я отстояла, правда, в результате этого стараниями строителей он теперь постепенно превращается в бастион. Довольно глупо в нашей провинции, но приятеля я переубедить не смогла.

   Дети имеют тенденцию вырастать и становиться взрослыми. Неожиданно сын с подачи моего друга вдруг возжелал учиться в строительном институте. Сейчас он усиленно готовится к экзаменам. Чтобы было удобно посещать лекции, он с семьей перебрался к Арине Романовской. Заодно и стажироваться будет в одной из  фирм Лепилова.

   Так вот. Некоторая свобода, которую  мы с дочурой получили в связи с выездом части населения из родительского дома, выразилась в появлении у нас нескольких четвероногих питомцев. Ведь природа не терпит пустоты… На смену одним приходят другие…

   Дочура долго  и нудно вымаливала у меня разрешение взять в дом хоть одного щеночка. Она скучала по оставленному в Крыму Чейзу. Я, признаться, тоже с ностальгией вспоминала его щенячьи проделки. Но, пока в доме жили сразу две семьи с маленькими детьми, считала, что появление еще и щенка только осложнит взаимоотношения.

    Ирка настойчиво убеждала меня, что она будет послушной, станет ухаживать за щенком и вообще превратится в ангела. К ее обещаниям я отнеслась скептически. Потому что не просто так в народе бытует пословица, что черного кобеля не отмоешь добела. Но мольбам дочуры вняла и пообещала подумать.

   Дочура восприняла мои слова как сигнал к действию. Она обошла всех окрестных владельцев потенциальных собачьих мам, чтобы заручиться их обещанием оставить ей щеночка. Когда я узнала, сколькие владельцы собак готовы нас осчастливить  столь необычным подарком, схватилась за голову. Пришлось перед многими извиняться и отказывать, благо было  еще не поздно.

    Я уже давно заметила, что дочура обладает особым  даром  убеждения. А то с чего бы взрослым людям, владельцам породистых и беспородных четвероногих, встречать меня в магазине или поджидать у дома, чтобы поинтересоваться, какого бы щеночка моя дочь хотела на день рождения. Конечно, зарвавшуюся дочуру следовало приструнить и указать ей место, но… Как раз в это время  на меня опять накатила волна приключений. Причем я к их возникновению не имею ровным счетом  никакой причастности.

   Словом, я отбивалась, как могла, от настырных приставаний дочуры, от ее тактики выкручивания рук, которая заключалась в вымаливании обещания подарить ей щеночка. «Мама, ну, такого же маленького, как Чейзик», стонала дочура, заглядывая в глаза и сводя ладошки до такого расстояния, что там не мог бы уместиться даже новорожденный мышонок.

   Я уже склонялась к тому, что придется пойти на поводу у наглой дочуры и приобрести собаку. Впрочем, ситуация сложилась так, что для охраны двора   потребовался сторож. В последнее время не стало житья от непрошенных гостей, зачастивших с ревизией содержимого наших сараев. И вот, скрепя сердце, я согласилась с доводами маленькой попрошайки, хотя знала, что вырвав у меня обещание, она разовьет бешенную активность. Но я решила, что раз уж дочура стала школьницей, ей надо привыкать заботиться о ком-то. Так пусть этим кем-то будет щенок.


   В один из таких дней, когда чаша доводов в пользу приобретения щенка стала склоняться к положительному результату, мне позвонили по домашнему телефону.

   В последнее время я в основном пользовалась мобильником и была крайне удивлена нудному и многократно повторенному уточнению, являюсь ли я  той-то и той-то, и знаю ли я ту-то и ту-то.
Можно было просто положить трубку на рычаг. В наше время столь настойчивое уточнение незначительных деталей подчас  вызывает не только удивление, но и  желание сообщить куда следует о таком навязчивом внимании со стороны неустановленных личностей. Но чувство такта не позволило мне сразу  оборвать расспросы неизвестного. Тем более, обороты речи и сам голос позволяли предположить, что звонивший мне, видимо, очень стар.

   В результате, потратив достаточно сил и времени, я, наконец, пробилась сквозь туман расспросов и попыталась уточнить, что же нужно звонившему.

   -- Вы ведь учились вместе с Олюней, -- всхлипнули на том конце.

   -- Ну, да, в параллельных классах были, -- подтвердила я, недоумевая, кому я могла понадобиться. Олюней звали  в детстве девчонку с соседней улицы ее родители.

   -- А что случилось? – поинтересовалась на всякий случай. Не будут же по пустякам звонить по межгороду, да еще людям, которые не слишком осведомлены…

   -- Убили Олюньку. Вчера. Милиция была, все осмотрели, сказали, что несчастный случай… -- на другом конце голос стал скатываться в истерику.

   -- Подождите, подождите, вы кто ей? – заторопилась я, боясь, что сейчас на меня опять хлынет поток подробностей, и я так и не выясню, что же требуется от меня.

   -- Я ее отец. Один теперь остался, -- как-то обреченно проговорили на другом конце провода. – Прошу вас, приезжайте. Мне не к кому обратиться…

   С одной стороны меня случившееся не должно касаться. Как и чем я могу помочь убитому горем отцу? А с другой стороны, я ведь в свое время обращалась к Ольге  за помощью, и она не отказала. Я должна ехать.

   Мой дом находится в сотне километров от Малого Калинова, в котором десяток лет назад была построена частная  клиника «Мать и дитя», в которой ведущим врачом все эти годы работала Ольга Ткаченкова.


  Я сидела у окна в рейсовом автобусе, безразлично пропуская взглядом мелькающие за окном пейзажи. И почему-то вдруг мне вспомнились события восьмилетней давности. Вот так же я ехала в автобусе, так же не замечала мелькавшие за окном куртинки берез, поля, засеянные пшеницей и ячменем, и те, что по воле владельцев были просто заброшены. И давно уже привычные разоренные храмы с порушенными куполами, лохматое гнездо аистов с выглядывающими головками птенцов на старой водонапорной башне. А еще сплошной смог от горящих торфяников. Все это проскальзывало мимо сознания, находилось совсем в иной реальности, отличной от той, в которой в тот момент обитала я.

 Сынуле  грозила армия. Грозила в самом ее  непредсказуемом варианте. На юге шла война. Из тех, что в официальных источниках  скромно назывались спецоперациями. Все мои знакомые любыми путями стремились своих детей обезопасить: кто готовил липовые справки о душевной болезни, кто впихивал в вузы с военной кафедрой, кто срочно женил отпрыска на девице с приплодом…

 Мое чадо отметало все эти пути, и в то же время всеми четырьмя, как могло, отбивалось от призыва. Денег на взятку у меня не было. Крутых знакомств тоже. Не помогало и то, что по состоянию здоровья он-то как раз и не тянул на действительную. Но кого-то ведь надо было направлять в войска,  вот выбор и пал на него. Нужно было добиваться справедливости, искать пути решения вопроса правовыми методами…

    Я обзванивала знакомых, выясняла, как мне быть с сыном. И однажды одна из приятельниц посоветовала встретиться с Ольгой Ткаченковой, которая училась  в параллельном с нами классе, потом закончила медицинский, а недавно открыла в одном из районных центров соседней области  клинику. Как говорится, утопающий хватается за соломинку.  Я с ней созвонилась.

    Ольга была рада общению со мной, пообещала помочь, пригласила в гости. Встретились мы с ней очень тепло, вспомнили общих знакомых, как водится, посетовали на свою жизнь.

    Ткаченкова рассказала, что не так давно нашла состоятельного спонсора, который помог ей открыть клинику, оснастил оборудованием. Его-то и обещала задействовать  в решении вопроса с армией.

     Через две недели   я вновь приехала к  Ольге. Та заверила, что вопрос будет решен положительно.  На радостях я согласилась на экскурсию по клинике.

Ольга провела меня по всем отделениям, подробно и с упоением рассказывая о том, что в них делается. Было видно, что Ольга гордится своей работой. Заодно предложила пройти у нее обследование.

 Почему бы и нет, решила я. Ведь из-за загруженности в школе, я далеко не частый гость в женских консультациях. Только при прохождении обязательного медосмотра. А ведь реклама настойчиво твердит, что надо обследоваться не реже двух раз в год. Так что я на себе проверила действие некоторых диагностических процедур, сдала ряд анализов. Причем Ольга  посоветовала побывать в клинике еще разок. У нас с ней завязалось подобие  приятельских отношений, необременительных, ни к чему не обязывающих…

     Между тем, сын психовал, в армию идти не хотел. Предложенный Ольгой вариант с военным училищем он отмел с яростным возмущением. Он хотел быть дома, рядом со мной. Работать там, где ему хочется.

 Я переживала вместе с ним. Было страшно отправлять его, привыкшего  только к дому, куда-то далеко от себя… Все другие предложения Ольги  сына также не устраивали.

 В конце концов, пришлось смириться с тем, что придется ему идти служить…

 Свое болезненное состояние я списывала на нервы. То в сельской школе, где я работала, начались сложности, то дома неприятности…

 Опомнилась я, когда почувствовала себя очень плохо. Состояние было таково, что родных пугать я не захотела. Позвонила Ольге, та сразу же согласилась меня принять.

В результате я оказалась в клинике по поводу выкидыша. Сохранять было уже поздно. Родился ребенок меньше  килограмма весом. Ольга принимала сама. Сказала, что ребенок неживой.

Я даже не задумалась сразу, каким образом  он у меня получился. Потрясена была  самой возможностью беременности. К сожалению, при первых родах в результате недосмотра молоденькой акушерки я перенесла серьезное заболевание. И вердикт  врачей был единогласным – больше детей не будет.

 И вот  ребенок, и у кого? У меня, у той, которая прошла в свое время  череду лечебных учреждений в надежде поправить здоровье и родить.  Самое страшное было в осознании: мне была дана возможность произвести на свет малыша, а я не сохранила ребенка. Мало того, я даже не подозревала о нем до этого дня, занятая проблемами сына.

Нарыдавшись, отпившись успокоительными, я отправилась домой. Ребенка Ольга не отдала, сказала, что сама все устроит. А мне надо думать о дальнейшей жизни.  Она была права. Ситуация с работой складывалась не лучшим образом. Любое мое отсутствие могло стать поводом к увольнению.  В тот момент я была явно заторможена. Но потом,  сколько слез было пролито именно потому, что  не я сама похоронила  новорожденного …

А перед новогодними праздниками, где-то месяцев через пять  мне позвонила Ольга. Я с ней после того случая не общалась. Очень уж тяжело было говорить о случившемся. Да и она меня не тревожила. А тут вдруг позвонила. Ну, поболтали о том, о сем. Потом она как бы невзначай проронила:

-- Что-то ты не интересуешься, что стало с твоим ребенком. А ведь он выжил. Я не стала тебя тогда обнадеживать, уж больно плоха была девочка. Зарегистрировала ее как  рожденную бомжихой. Но малышка выкарабкалась. Сейчас она в доме ребенка…

И  Ольга дала мне координаты. Я еле дождалась рабочего дня. Под благовидным предлогом отпросилась с работы и сразу поехала по адресу. Собрала все необходимые документы… И моя дочь теперь всегда со мной…

И вот теперь я еду, чтобы поддержать убитого горем старика, отца Ольги.


 Коренные сунженские казаки, предки Ольги жили в тех местах, наверное, еще со времен возникновения крепости Грозная, которая потом превратилась в город.

Мой дед купил домик в этой части города, как раз на смычке еврейской слободки, армянской Бароновки и казачьих поселений. В послевоенные годы  их четкое деление было размыто за счет хлынувших в эти места беженцев из разоренных деревень и городов центра России. В их числе были и мои родные.

Мы жили на улице Угловой, одним краем упиравшейся в берег Сунжы, другим пересекавшейся с окраинной улицей Спокойной.  Улица эта  отделяла город от начинавшихся за дорогой садов. Ткаченковы жили с другой стороны квартала, в переулке. Когда-то он был заселен только коренными казачьими семьями. Но после войны превратился в интернациональное общежитие
.
Отец Ольги мне запомнился представительным, уверенным в себе человеком, пользующимся уважением соседей. Однажды узнала, что он работает в министерстве республики, чуть ли не министр. Подивилась, что домик у него маленький, традиционной постройки, как и у большинства соседей. Потом уже  хозяева обложили его кирпичом и несколько приукрасили. И все-таки этому жилищу было ой как далеко до дворцов нынешних даже районных руководителей.

В семье Ткаченковых было двое детей. Девочки-двойняшки. Но не близнецы. Одна, Ольга, была крупной, темноволосой, очень похожей на отца. Вторая, Катя, -- маленькой, кругленькой, с беленькими кудрявыми волосами, вылитая мать.


Квартира Ольги располагалась рядом с клиникой, в красивом пятиэтажном доме новой постройки. Открыл мне высокий, худой и в то же время прямой как палка старик. Я его сразу узнала. Прошло столько лет, а он не состарился, он просто высох и сейчас напоминал ожившую мумию. Резануло в сердце, когда он понял, кто я, и его глаза наполнились слезами. Тяжело видеть, как плачут старики. У этого было огромное горе.

Отец Ольги усадил меня пить чай, а сам все суетился, все переставлял чашки, тарелочки с нарезкой, потом просто теребил в руках полотенце. Он не раз порывался что-то мне сказать, и все не мог решиться.

-- Я рад, что вы откликнулись на мою просьбу. Олюня так мне и говорила, что если что-то случится, я должен найти вас. Она мне рассказывала, как вы обнаружили мать своего одноклассника… Поверьте, мне просто не к кому больше обратиться. Никто не верит, что мою дочь убили. Милиция считает, что это был суицид. Но я не верю. С чего бы моя дочь, известный гинеколог, вдруг, ни с того, ни с сего спрыгнула с моста, -- старик запинался, речь его перемешалась судорожными всхлипами. Из старчески бесцветных глаз текли слезы.

 Конечно, то, что он говорил, заслуживало внимания, но внимания специалиста. Мои способности Ольга перед отцом явно преувеличила. Что я, бывший учитель сельской школы, а ныне пенсионерка могу найти такого, что позволит пролить свет на гибель Ольги? Но отказывать убитому горем старику у меня не повернулся язык. Вдруг всплыло в памяти его имя и отчество – Николай Семенович. А ведь казалось, что забыла напрочь.

-- Николай Семенович, когда это случилось? – спросила, чтобы хоть приблизительно представить ситуацию. Старик мне так и не сообщил ничего конкретного ни по телефону, ни при встрече.

-- Третьего дня. Сказали, что Олюня  спрыгнула с моста в реку. На парапете моста нашли ее сумку и жакет…

-- А саму ее? – осторожно перебила я рассказчика.

-- Нет, в том-то и дело. У нас довольно быстрое течение в этом месте. Доченька моя все рассчитала… А ведь как плавала, в институте даже разряд по плаванию получила, -- с какой-то болезненной гордостью сообщил Николай Семенович.

 А я про себя удивилась. Ничего себе. Это как же надо умудриться, умея плавать, утонуть в местной речке. Уж на что я неумеха и панически боюсь воды, но пришлось как-то раз свалиться в быстрину, и то смогла выбраться.

 В то, что Ольга решила таким способом свести счеты с жизнью, ни на минуту не поверила. Зачем заморачиваться так глупо, если в клинике под рукой столько препаратов, способных увести в мир иной быстро и безболезненно. Нет, тут что-то другое.

-- То есть, насколько я поняла, Ольгу не нашли? – уточнила на всякий случай.

-- Я же и говорю, что нет, -- простонал дед, – прошу вас, найдите ее. Мне бы только знать, где она, только бы видеть ее могилку, принести цветочки, придти поговорить с ней.

-- Вот еще что, -- вдруг встрепенулся старик, -- Олюня не так давно принесла мне вот этот ключик, сказала, если что, чтоб я вам отдал. – Он суетливо поднялся из кресла и побрел в свою комнату. Я подумала, что ему будет очень одиноко в этой огромной квартире из пяти комнат.

-- Николай Семенович, вы кого-нибудь из родни вызвали? К вам приедут хоть на время, чтобы помочь вам?

-- А кому ехать? Олюнины дочери далеко. Лида в Израиле, работает в медицинском центре, Лиля в Австралии, у нее пятеро детей. Обещали приехать на похороны. Но для этого надо найти мою дочь.

-- Но у вас  же есть еще одна дочь, Катя. Она могла бы приехать.

-- Нет, девочки не дружили. Катя очень завидовала сестре, ее карьере. Она всегда и всему завидовала. Да и не любит она меня. Все обвиняет, что  я мать загнал в могилу. Так мне в глаза и  сказала. И чтобы я не надеялся на ее помощь, если что, -- старик безнадежно махнул рукой. – Эх, да что там. Что породил, то сейчас и пожинаю. Вот этот ключик Олюня мне передала.

У меня на ладони  оказался плоский ключик, похожий на те, что в камерах хранения бывают, только без бирки или другой опознавательной дребедени. Если Ольга и придавала ему какое-то значение, то я  ничего в отношении ключа придумать не могла. Если только побывать на вокзалах, посмотреть, есть ли камеры хранения. Но это значит, что мне придется пожить в городе несколько дней. И надо пристраивать дочуру на это время в надежные руки.

Я договорилась с Николаем Семеновичем, что завтра приеду уже с ночевкой на несколько дней. Он сразу же засуетился, обрадованный появившейся возможностью приложения сил, бросился готовить мне комнату. А я отправилась на автовокзал, который располагался рядом с  железнодорожным. До отправления рейсового автобуса в мою сторону было еще достаточно времени, и я его использовала с определенной пользой.

Побродила по площади между вокзалами в поисках камер хранения. Они были, но в таком виде, что никто там свои вещи не оставлял. Все замки были раскурочены, а кое-где и вовсе двери выломаны. Впрочем, и замочные скважины не соответствовали ключу. Он был явно меньше по размеру.

На площади мое внимание привлекла яркая вывеска, даже днем мерцающая новогодними гирляндами. Почему-то принято игорные комплексы украшать подобными атрибутами. Наверное, чтобы у посетителей складывалось впечатление, что они попадают в новогодний рай или сказку, и там их ждет волшебное везение. Заглянула в дверь. Внутри было темно. Только многочисленные дисплеи светились мерцающим отсветом, бросая на играющих фантастические тени. И от этого их лица преображались, превращаясь в уродливые маски.

Мое созерцание было прервано отчаянным визгом и бранью охранника.

-- Пшел вон, зараза. Опять подкинули нам заморыша. Убью гадов. Пошел отсюда, -- охранник поддал ногой что-то невидимое мне, и на улицу вылетел какой-то черно-белый клубок, который сразу разразился коротким визгом и, упав на землю, затих. Мое сердце дернулось вверх и тут же рухнуло вниз. Не могу видеть, как на глазах убивают любое живое существо. А ведь это крохотный щенок.

Подошла к лежащему комочку и увидела, что его глаза жалобно и уже как-то отстраненно смотрят мимо меня. И взяла на руки. Щенок был небольшой, в возрасте чуть больше месяца. Один глаз его прятался в черноте пятна, второй блестел на белой половине мордочки, обведенный черной полосой. От этого он выглядел бандитом с большой дороги с подбитым глазом. Крохотные ушки двумя унылыми треугольничками свисали по бокам мордочки. Словом, обыкновенная дворняжка. Но, насколько я могу судить, пинок охранника ему ничего не повредил. То ли щенок был удачлив, то ли охранник орал больше для проформы и отрабатывал свою службу перед хозяином, а сам не собирался калечить щенка.

Щенок молчал. Он не взвизгнул, когда я его подняла, не заскулил, не дернулся. Он просто замер, ожидая, что будет дальше. Сопротивляться он не мог, и теперь ждал своей участи с покорностью обреченного.

«Ну, вот на что он мне нужен, -- возопила я мысленно, и сама же себе ответила,-- не нужен, но бросить я его не могу, потому что тогда не смогу ни есть и ни спать, думая о судьбе этого малыша».  Если бы он не попался на моем пути, я не увидела его бедственного положения, может быть, его короткая жизнь оборвалась бы уже этим вечером. Но, бог все видит, он решает, кому какая  предопределена судьба. Этому щенку она явилась в моем образе.

Я засунула пушистый комок в сумку, купила у торгующих рядом с вокзалом шаурмой  и пирожками  и того и другого. Причем, ожидающие автобуса знакомые неодобрительно покачали головами. Мол, совсем сдурела учительница, вышла на пенсию и сразу стала чудить. Виданное ли дело, покупать на вокзале мясные изделия. Да они, известно ведь, из кошатины и собачатины сделаны. Но не стану же я объяснять, что купила эти сомнительные деликатесы для одного маленького бандита, сейчас тихо лежащего в сумке.

В дороге я попыталась покормить щенка, но он ничего в рот не брал. Тихо лежал на дне и посапывал. Осторожно ощупав его, никаких видимых и ощутимых травм я не нашла и пришла к выводу, что или щенок еще не умеет есть, или права поговорка, что собака своими не питается, и шаурма все-таки из какого-нибудь Шарика.

Мое приобретение Ирка восприняла с воодушевлением. Схватила щенка, затискала, побежала хвалиться соседским подружкам. Вначале назвали его Пандой. Но кличка была тяжеловата для быстрого произношения. Поэтому, некоторое время спустя, его все-таки нарекли Шариком. Тем более, что оклемавшись, отоспавшись, щенок проявил свой нрав, с аппетитом вылизал чашку супа, молока, не отказался от кусочка мяса, а потом, лихо закинув на спину завернутый бубликом хвостик, кинулся в игру с детьми. Словно и не было вчера ужасных минут, когда его жизнь висела на волоске.

Я договорилась с горничной коттеджа, в котором провела всю последнюю зиму, о том, что дочура некоторое время побудет у нее под присмотром. С Зиной мы за зимние месяцы сдружились. Я не воспринимала себя хозяйкой этого дома, хотя  дружок и осчастливил меня этим подарком. Зина вначале видела во мне конкурентку на свое место и приняла в штыки. Но когда узнала, что мало того, что я не претендую на ее должность, я еще являюсь и хозяйкой и посягать на ее авторитет даже и не думаю, мы с ней сошлись. Она довольно жестко управляется с моей дочурой, ни в чем той не потакает. И я всегда могу со спокойной совестью оставить свое чадо на ее попечение.

Не вдаваясь в подробности, я уведомила Зину, что Ирина побудет у нее некоторое время, причем не одна, а со щенком.

Увидев наше приобретение, Зина неодобрительно покачала головой:

-- Вечно, вы, Ксения Андреевна, дурью маетесь. Выбросьте эту дворняжку. Я вам достану элитного щенка любой породы, только закажите.

-- Нет уж, Зина. Что хотели, то и получили. Элитного надо воспитывать, лечить, пылинки сдувать. А этот вырастет сам. Придется, конечно, подкорректировать характер, а так он, как трава, вырастет крепким и здоровым.

На следующий день я уехала в Малый Калинов.

Мост через городскую речку Вертиплюйку,  с которого согласно рассказу Николая Семеновича спрыгнула Ольга, находился в самом центре города, рядом со сквером, где в любую погоду сидели с ребятишками молодые мамаши.

Я первым делом прошлась по мосту, заглянула в медленно текущие между опорами струи и засомневалась. В принципе, утонуть можно и в тазике, если очень постараться.  Но стоило мне представить стокилограммовую Ольгу, летящую вниз, и в голове сразу появилась картинка, как она не вписывается в узкий извилистый поток основного русла, и смачно впечатывается в илистое дно заводи, разбрызгивая покрытую ряской воду, распугивая лягушек и мальков.

Я даже головой потрясла, чтобы избавиться от наваждения. Ну, не дураки же в милиции, наверное, тоже догадались, что с моста в это время года, даже если и захочешь, в поток не угодишь. А что вещи на парапете оставлены, так это не доказательство.

Тут мои размышления были прерваны самым неожиданным образом. Сзади ко мне кто-то подошел и цепко схватил за локти. От неожиданности я взвизгнула  и дернулась в сторону, как оказалось, перил моста.
-- Не дури, девка, что за моду взяли, топиться в центре, что, ума совсем нет? -- предупредила меня девица в форме. Потом, приглядевшись, добавила, -- Тю, ты, я думала, молодая какая, а тут бабки уже решили себе рекламу сделать…

-- Отпустите меня, какая я вам бабка? Да и не собиралась я топиться, не дура. Здесь, чтобы утонуть, надо очень постараться…

-- Ну, наша докторша, вот, смогла…

-- Интересно, как ее угораздило? Кто это зрелище наблюдал?

-- Не ерничай, а то живо упеку за неуважение. Кто ты такая, что здесь лазишь?

-- Скажем так, я подруга этой самой докторши. Так кто был свидетелем самоубийства Ольги Николаевны?

-- С чего это я буду  тебе докладывать? По какому такому праву? Ишь чего захотела? Этим делом следователи занимаются. А я здесь поставлена, чтобы больше никто не прыгал с моста. Городская управа рядом, совсем обалдели. Скоро выборы, а всякие несознательные элементы подрывают авторитет главы нашего…

-- Чем это они, интересно, подрывают? Тем, что с моста прыгают? Так к главе, я так думаю, это отношения не имеет.

-- Вот, что, гражданочка, иди-ка подобру-поздорову, пока я наряд не вызвала. Понаехали тут всякие, строят из себя умников, -- девица презрительно отвернулась, решив, что со мной больше не о чем говорить.

Я огляделась. Вокруг было много народу, но никто не интересовался тем, что происходит на мосту. Все были заняты своими делами. Ближе всего, в сквере, сидели несколько мамаш. Побродив по аллее, подсела к двум молодым мамам, пасущим своих шустриков. То одна, то другая, периодически вскакивали и бежали разнимать драчунов.

Моих соседок по скамейке занимали только темы детского питания и дороговизны одежды для малышей. Потом они перешли на обсуждение достоинств одежды, купленной на рынке и в центральном магазине. Такое впечатление, что происшествие на мосту их ни в коей мере не интересовало. Я уже подумывала, как бы намекнуть им на интересующую меня тему, расспросить потактичнее. И тут на мое счастье к ним подсела еще одна мамочка, прикатившая коляску с младенцем. Судя по тому, как они между собой обчмокались, хорошая знакомая.

-- Девчонки, что думаете об этом? – новоприбывшая мотнула головой в сторону моста.

-- А что думать? Кто-то, видать, решил рассчитаться. Сколько веревочке не виться… сами знаете, -- тут одна из мам покосилась на меня. Я постаралась ничем не выдать своего интереса, сосредоточив все внимание на играющих детях.

-- Что теперь будет? Я ведь планировала еще одного годика через два. Как теперь…

-- Было бы о чем печалиться, свято место пусто не бывает, -- безразлично проворчала до сих пор молчавшая мамаша. Тут она заметила, что ее карапуз влез на ступеньку и собирался прыгнуть. Внизу была небольшая лужа, образовавшаяся от струи фонтана. Мамаша сорвалась со скамейки и кинулась к малышу.

-- Хорошо ей говорить. Она вон третьего уже договорилась выносить. Что теперь волноваться. Обеспечила себя. А мне каково, -- неодобрительно заметила мамочка с коляской. – Жалко Ольгу Николаевну. С ней все было просто. Как теперь будет?

Тут мамаши покосились на меня, решив, что я слишком уж увлеклась их разговором, а потом дружно поднялись и пошли к своим отпрыскам. А я на некоторое время оцепенела. Чем же двоим из них так не угодила Ольга? Ни слова сочувствия. Много денег брала за услуги? Ну, так есть же в городе и районный роддом.

Мои размышления прервала подсевшая на лавочку женщина примерно моего возраста, но тяготеющая к простонародной одежке.

-- Милая, ты, видать, нездешняя? – неожиданно она решила наладить со мной контакт.
-- Почему вы так решили? – меня всегда удивляет подобная наблюдательность. Иногда коробят некоторая фамильярность, взгляд чуть свысока. Но в целом, в районных городах средней полосы, где последние десятилетия процедили население сквозь частое сито финансовых проблем и несбывшихся ожиданий, оставив на периферии только тех, кто искренне любит свой край, да еще тех, кто по возрасту или каким другим причинам оказался невостребованным в мегаполисах, обычно местные быстро вычисляют приезжих по особенностям поведения и говора. Уменьшающаяся численность жителей позволяет запоминать постоянно живущих.

-- И-и, милая, глаз у меня наметанный. Нет, не из наших ты. А то бы знала, что здесь, в этом сквере гуляют и отдыхают только денежные. А ты, я погляжу, не из состоятельных. Видать, или учительница, или в бухгалтерии где сидишь. Уж не из чиновной братии, точно. Наряд твой бедноват. Но и не из сельчан. Тех руки выдают…-- женщина замолчала, ожидая ответа.

Я рассмеялась:

-- Что сказать? Попали в самую точку: я много лет проработала в школе.

-- Никак уволили? Не дали доработать до пенсии?

-- Да нет. Сама ушла. Есть возможность уступить место более молодым. Им еще расти, делать карьеру. А у меня маленький ребенок. Надо за ним присматривать.

-- Ты часом не здесь своего ребятенка приобрела? – говорившая вдруг построжела, даже несколько отстранилась от меня.

-- Глупости, -- обиделась я на такое предположение. – Сама родила, многие сейчас в сорок лет решаются на рождение ребенка…

-- Многие решаются, да не у всех получается. Наша-то клиника очень таким помогает. Не забесплатно, понятное дело. Популярностью большой пользуется. Особенно у столичных дамочек. А ты, сама-то, что к нам приехала? В гости или по надобности? Может, чем помочь надо?

-- Спасибо за участие. Но, нет. Я к дальним знакомым приехала. Думала, может быть, здесь работу подыщу. Да вот услышала, что здесь женщина на днях утонула. Пришла взглянуть на мост. А потом решила в скверике посидеть.

Моя собеседница неодобрительно покачала головой:

-- Неужели знакомые не пояснили про сквер? Кстати, кто они? Может, я знаю?

-- Да, как вам сказать. Люди мне почти незнакомые. В детстве жили по соседству. Теперь они сюда перебрались. Пригласили меня посмотреть на здешнее житье.

-- Работы здесь на наш возраст нет. Разве только санитаркой в клинику. А что? Дело денежное. Молодежь, правда, не желает идти. Да и то, кому из них охота за больными дерьмо выгребать. Они все хотят карьеру сделать. А то не думают, что дело это хлебное. А в учреждения не суйся. Не возьмут. Своих берут, по протекции только. Ну, бывай. Надумаешь, приходи в главный корпус, спроси Марию Федоровну, я в регистратуре сижу.

-- Спасибо, я подумаю.

Наконец, Мария Федоровна покинула мою скамейку. Я заметила, что она подсела еще к нескольким отдыхающим в сквере женщинам и с каждой о чем-то разговаривала. Никак обрабатывала каждую, вербовала санитарками в клинику. Видно, не так там и сладко, если работников по скверам ищут.


В квартире Ольги меня с нетерпением ждал Николай Семенович. Он не растворился в своем горе. Мое появление помогло ему справиться с растерянностью в одночасье осиротевшего человека. Теперь у него появилась цель – заботиться обо мне.

Угощая обедом, отец Ольги с надеждой поглядывал на меня, не решаясь спросить, есть ли хоть какая информация.

Но что я могу сообщить убитому потерей дочери старику? Судя по обрывкам разговоров, не очень-то опечалены этим известием местные жители. Некоторые внутренне даже злорадствуют.

Скорее всего, узнать больше об интересующей меня теме я смогу, если действительно устроюсь в клинику. Этими соображениями я поделилась с Николаем Семеновичем, чем его крайне удивила.

-- Ксюша, да зачем вам это? Олюню там все очень любили…

-- Но с чего-то же надо начинать. В городе к прохожим с расспросами не пристанешь. А в клинике я смогу между делом порасспросить персонал, да и с больными поговорю. Меня сегодня приглашала на работу Мария Федоровна из регистратуры…

-- А, Маша, хорошая женщина, добрая, внимательная. Правда, Олюня ее не очень жаловала. Но Маша никогда не обижалась, понимала, что Олюня все-таки начальство. Поговори с ней, возможно, она что-то полезное расскажет.

Николай Семенович категорически пресек мою попытку стать к мойке. Он сам умело и тщательно перемыл посуду, все расставил по местам и уточнил, что я хотела бы съесть на ужин.

Я не стала отнекиваться. Понимала,  ему сейчас надо занимать себя делом, чтобы не остаться наедине с мыслями. Пока тело Ольги не найдено, дочь для него остается живой.

Но как же мне отрекомендоваться в клинике? Посоветовавшись с Николаем Семеновичем, я решила пока не афишировать свое знакомство с Ольгой. Хотя, я думаю, для многих это уже не секрет.

 Глава вторая.             Овцам лучше остеречься, когда волки на охоте.

                                                                 Глава вторая.

                                Овцам лучше остеречься, когда волки на охоте.


На следующий день к Николаю Семеновичу пришел следователь. Он как-то подозрительно смерил меня взглядом, потом долго допытывался у старика, кто я и почему приехала.

Если бы мы прошлым вечером не обговорили все детали придуманной нами легенды внедрения в клинику, сегодня точно запутались бы. А так все прошло гладко и, на первый взгляд, очень убедительно.

Выяснилось, что следователь пришел забрать кое-какие документы и порыться в компьютере. Ему нужно, оказывается, уточнить некоторые детали. Интересно, какие такие детали ему нужны, чтобы подтвердить версию о самоубийстве? Впрочем, я, зная по прежнему опыту, что самое главное может содержаться в наиболее безобидных на первый взгляд бумагах и файлах, еще ночью списала на флешку и забрала из папок заинтересовавшие меня документы.

Пока наша доблестная милиция будет разбираться, время упустим, если предположить, что слухи о гибели Ольги не более, чем «утка».

С Николаем Семеновичем мы решили исходить из этого постулата. А потому все, что связано с жизнью Ольги и ее работой в клинике, мне и самой пригодится в ходе расследования.

До самого утра мы перебирали документы, лазили по файлам в компьютере, но ничего, даже отдаленно намекающего на причины, подтолкнувшие Ольгу к самоубийству, не обнаружили. Вот пусть теперь милиция их ищет.

Закрыв за недовольным следователем дверь, я стала собираться в клинику. Оделась попроще – в джинсы, майку и летние кроссовки.

Здание клиники, вернее, несколько корпусов, соединенных между собой навесными переходами, доминировало над всем микрорайоном. Вокруг них раскинулись многочисленные скверы с обилием цветочных клумб, зеленых лужаек, окаймленных подстриженным бордюрным кустарником. В тени молодых ив и берез стояли элегантные скамейки, возле каждой стильные урны для мусора. Рабочий в униформе бродил по мощенным плиткой дорожкам, смахивая веником в совок на длинной ручке изредка попадавшийся мусор.

На автостоянке было припарковано десятка два иномарок. Некоторые с номерами других регионов. Что очевидно свидетельствовало: клиника действительно пользуется успехом.

В просторном прохладном вестибюле в удобных креслах расположилось несколько женщин разного возраста, все дорого и стильно одетые. Здесь же наблюдались и представители сильного пола. Но в отличие от своих подруг, они в незнакомой обстановке как-то тушевались и старались быть как можно незаметнее.

Я направилась к регистратуре, где виднелась уже знакомая мне Мария Федоровна. И тут была перехвачена очень ярко накрашенной девицей со взбитой гривой перегидрольных кудрей.

 -- Куда прешься, не видишь, очередь. Умная, да? Хочешь вперед всех проскочить? – пренебрежительно протянула она и выдула из жевательной резинки, которую безостановочно жевала, огромный пузырь, который смачно хлопнул и облепил ее пухлые, щедро накрашенные губы.

-- Ну, куда я направляюсь, очередников что-то не наблюдается, -- съязвила я и постучала в стекло, отделяющее вестибюль от регистратуры.

Мария Федоровна  заохала, выскочила мне навстречу, сразу ухватила за руку, словно боялась, что убегу, и потащила, чуть ли не волоком, к служебному входу.

-- Ой, как хорошо, что пришла, правильно сделала, -- тараторила она, не давая вставить ни слова. – Зарплата, конечно, маленькая, но ведь работать где будешь? В клинике, -- тут Мария Федоровна на мгновение остановилась и со значением подняла вверх палец. --  Давай, переодевайся, вот халат,  косынка, ведро, тряпки. Это дезинфицирующее средство. Да перчатки не забудь надеть.

-- Надо бы оформиться,-- попыталась я робко напомнить об официальной части приема на работу.

-- Потом, потом. Иди пока мыть коридоры…

-- Предупреждаю, я вида крови не переношу…

-- Никто тебя в хирургию не отправляет. Там и без тебя людей хватает. Это здесь, в офисном отделении убирать некому. Так что не тяни время, давай, ноги в руки и айда, приступай. Пациенты уже ждут приема, а коридоры не мыты.

В отличие от вчерашней -- добродушной и общительной,  Мария Федоровна сегодняшняя была строга и начальственна.

-- Смотри, не забывай дезинфицирующий раствор добавлять. Начинай с вестибюля. Потом вот тот коридор до перехода, затем этот до входа в хозблок. За день надо провести влажную уборку не менее трех раз. Если больше, это даже лучше.

Дав указания, Мария Федоровна опять скрылась за дверями регистратуры, чтобы руководить оформлением поступающих в клинику пациенток.

Я в душе подивилась такому напору и беспардонности регистраторши. Та даже не дала опомниться, не ввела в курс дела, а сразу сунула тряпку и швабру в зубы и погнала драить полы. Я прикинула примерную площадь предстоящего мне фронта работ. И выходило, что она раз в пять больше нашей школьной. А у нас в школе предусматривались двое техслужащих.

В другое время я бы не отважилась на такой подвиг мытья километровых коридоров. Но тут, как говорится, охота пуще неволи. Техничек обычно никто не замечает, при них говорят о своих проблемах,  даже не снижая голоса. Так что перетерплю ради дела.

Развела раствор в ведре, окунула тряпку и начала гонять воду по наборному гранитному полу. Постаралась  на славу. Протиснулась между кадками тропических растений, протерла мраморные стены, стекло огромного аквариума, разделившего зону отдыха и деловую. Наконец, выбралась в длинный коридор, с многочисленными нишами, в которых скрывались двери кабинетов. На каждом из них был только номер.

Где-то посередине коридора было сделано значительное расширение. Там, почти незаметный со стороны, располагался кабинет главного врача клиники. Единственный с информационной табличкой. Сейчас он был заперт. Дверь опечатана. В самом углу, незаметная постороннему глазу, находилась еще одна дверь, но не такая помпезная, как первая.

Когда я с горем пополам справилась с мытьем этого бесконечного коридора и выползла в вестибюль, там разгоралась  склока. Давешняя девица с жвачкой визгливо требовала от регистраторши проводить ее к главврачу. Мария Федоровна увещевала разошедшуюся скандалистку, как только могла. Но ту никакие доводы уже не могли остановить.

-- Я требую, чтобы меня приняла Ольга Николаевна Ткаченкова. Я специально ехала сюда, чтобы попасть к ней на прием. Когда договаривались, вы обещали все устроить. А теперь говорите, что она не может принять. Как деньги брать, так вы мастера, обещания давать – виртуозы. А как до дела доходит, так подсовываете мне кого-то другого. Хочу только к Ткаченковой…

Я мышкой прошмыгнула мимо. Лишь бы регистраторша не заметила. А то придумает еще какое-нибудь дело.

Постепенно коридоры стали заполняться пациентами. А я довольно таки притомилась в своем деле наведения чистоты и уже не так азартно терла полы. Активность моя уменьшалась по мере того, как я понимала, что среди пациентов я так ничего и не узнала. Женщины были в основном заняты своими проблемами. И если делились по привычке с соседками по очереди, то только рассказами о своих болячках. Каждой казалось, что у нее что-то уникальное. А в принципе все они сводились к одному. Женщины надеялись забеременеть, а у них это никак не получалось. Пройдя череду частных врачей и клиник, они как панацею, выбирали теперь эту. «Говорят, здесь почти стопроцентный успех, -- делились они сведениями, почерпнутыми из только им известных источников.--Все благодаря методике доктора Ткаченковой». Потому все рвались попасть на прием только к ней. Но предварительно каждой предлагалось пройти обследование у ряда других специалистов. Многие иногородние останавливались в гостинице при клинике. И как только всплывала эта тема, дамы тут же переключались на нее.

Потратив впустую первую половину дня, я так и не услышала ничего, сколь-нибудь проливавшего свет на интересующую меня тему. Однажды из хозблока выглянула бабулька-божий одуванчик в таком же, как у меня, наряде и позвала к себе.

-- Что ты так, девонька, надрываешься? И тебя Марь Федоровна обманула? Что же она пообещала? Это же самое  убойное место. За копейки никто не соглашается работать, так она придумывает разные способы. На что тебя поймала? – бабулька доброжелательно полюбопытствовала, одновременно расставляя на столе чашки и кое-что из снеди.

-- Да как-то так получилось. Я пришла устраиваться, а она меня сразу к делу приставила, -- постаралась я объяснить как можно правдоподобнее.

-- Что ж, ты, глупая, согласилась? Паспорт-то свой ей еще не дала? И не давай, а то закабалит, не сможешь и вздохнуть. Отсюда она никогда в другие корпуса не отпустит…

-- А кто она, чтобы распоряжаться?

-- Дак она сестра-хозяйка. Можно сказать, второй человек после директора. Что скажет, то и будет.

-- А почему в регистратуре стоит? – удивилась я.

-- Ну, девонька, там свои интересы. Поработаешь, поймешь. Если выдюжишь. Садись лучше, чайку хлебни. А то все трешь, трешь. Пора и передохнуть.

Не успела я насладиться прекрасно заваренным чаем, до которого бабулька была большая охотница, как в каморку старушки ворвалась Мария Федоровна.

-- Ксения, ты сюда работать пришла или прохлаждаться? Деньги надо зарабатывать. Иди, занимайся делом. А ты, Вирсавия Егоровна, не сбивай с толку работников. Будешь встревать, быстро за порогом окажешься…

-- Ох, ох, испужала. Да кто еще согласится сортиры драить за твои копейки. Иди, лучше, оформи новенькую. Знаю, все словчить норовишь. Когда только наешься?.. Ох, Марья, выйдет тебе боком твое скопидомство, попомни мои слова…

-- Хватит каркать, ворона, забыла, кто тебя из навоза вырвал, к делу пристроил? А ты не стой здесь, иди работать. У нас не принято чаи распивать, -- недовольная перепалкой с Егоровной, Мария Федоровна решила отыграться на мне.

Я в душе рассмеялась. Если бы не желание выяснить, что же говорят в клинике о случае с Ольгой, стала бы я шмыгать шваброй по полам в угоду сестре-хозяйке. Надеялась кое-что выведать у доброжелательной Егоровны, но, видно, сегодня мне это не удастся.

Понукаемая Марьей Федоровной, отправилась по уже знакомому маршруту. Но теперь уже не так усердствовала. Шуровала шваброй под креслами, кружила между сидящими в ожидании приема пациентками. Но все они говорили о чем угодно, только не о том, что нужно мне.

Так я добралась до кабинета главврача. Ниша перед дверями была пуста. Можно будет передохнуть вдали от всевидящего ока сестры-хозяйки. Для виду я поелозила тряпкой по полу, достала из кармана салфетку для  протирки дверей и сделала вид, что увлечена делом. Вдруг дальняя дверь поддалась. Я быстренько юркнула внутрь.

Как говорится, делу время, а потехе час. Хватит из себя изображать стахановку, надо и об основном деле подумать. За дверью оказалось что-то вроде раздевалки, совмещенной с душевой и туалетной комнатой. Наверное, специально для главврача сделали.

Я вольготно расположилась на больничной кушетке, решив десяток минут полежать после ударного труда и подвести итоги первой половине рабочего дня.

Неожиданно за стеной что-то стукнуло, послышались шаги, причитания вездесущей Марии Федоровны и голос… Алексея Лепилова.

Я от неожиданности даже ущипнула себя и чуть не взвыла от боли. Нет, это не сон. И не мания преследования. Хотя у меня в последнее время заметно развился этот комплекс.  Куда бы я не направилась, обязательно встречусь со своим дружком. И было бы по делу. А то ведь пути наши пересекаются в самые неприятные, если не сказать, криминальные моменты моих приключений. И после этих встреч он в очередной раз берет с меня клятву, что я больше ни во что не встряну. Я в полной уверенности, что сдержу слово, ему  даю обещание, но происходит новое событие, и все забывается. Так вот, чтобы овцы не дремали, пока волки на охоте, моя совесть мучит меня подобными ассоциациями. Ну, с какой стати здесь может оказаться Алексей?

Но лирику в сторону. Может ли здесь оказаться Алексей? Может. Но почему в то же время, что и я? Или Николай Семенович и его вызвал на поиски Ольги? Впрочем, я ведь перед отъездом сюда созванивалась с Алексеем по поводу отправки Ирины на летний отдых. Мой друг дал четко понять, что свалившиеся на него дела не дают возможности выкроить время для отдыха, и предложил нам самостоятельно решать этот вопрос или ждать, когда он освободится. А сам, оказывается, отправился сюда.

Между тем разговор в соседнем кабинете становился все интереснее.

-- Так что случилось с доктором Ткаченковой? Почему она взбрыкнула, я так и не понял? – вопрошал мужчина голосом Алексея.

-- Точно не знаю. Но что-то ей стало известно. Она же в последнее время все  что-то вынюхивала. Уволила несколько моих доверенных работников. Стала ко мне подбираться… Я уж ее отца обхаживала и так и эдак, думала, может, старый идиот проговорится, какой у нее зуб на меня… А тут были два срочных аборта на больших сроках, мы их по схеме… Она узнала как-то, кто-то настучал. Был скандал. Она грозилась пригласить какую-то комиссию для расследования. Надо было принимать срочные меры. Ну, вы понимаете…-- голос сестры-хозяйки стал заискивающим.

-- Понимаю, но не одобряю. Надо было действовать хитрее, изворотливее. Так, чтоб не заподозрила. И привлечь на свою сторону. Если не подкупить, так подготовить почву для шантажа. Не мне вас учить. А теперь что? Клиника ведь на ней, на ее опыте, разработках держалась. Как бы не иссяк источник. Кстати, где документы, по поводу которых я вам звонил?

-- Даже не знаю, где искать. В регистратуре нет ничего, в архиве тоже. В кабинете я все облазила. Своего племяша отправила к ней в квартиру под предлогом, что документы потребуются следствию. Ничего нет, -- заюлила Мария Федоровна. – Может, и не было ничего?

-- Может, все может быть. Но ведь не за красивые глаза открывали эту клинику, столько денег вбухали. Не из альтруизма же? Старухе такие понятия были чужды. Она знала только реальную выгоду. Значит, ей клиника была нужна. Да, кстати, где Ткаченкова обычно отдыхала? – в голосе мужчины появилась некая заинтересованность, словно он о чем-то вспомнил.

Мария Федоровна засуетилась. Я услышала, как она зашуршала накрахмаленным халатом, и мне представилось, как она подобострастно делает книксен.

-- Здесь, рядом, мы перевязочную переделали, вот дверца, пройдемте…

Тут я смекнула, что мне срочно надо куда-то испариться. Но куда? Не придумала ничего лучшего, как забраться в кабинку туалета. В крайнем случае, скажу, что решила его помыть. Хотя в свете услышанного, мне такое самоуправство даром не пройдет, если вообще отсюда выпустят.

-- Что ж, неплохо, неплохо. Бедновато только. Могла бы уж себе и поудобнее комнату отдыха отделать. Жаль, что никаких шкафчиков, сейфиков, укромных местечек…-- пренебрежительно протянул мужчина голосом Алексея.

-- Простите, что вы имеете в виду? – не поняла Мария Федоровна.

-- Я имею в виду те места, куда обычно прячут то, что не предназначено для посторонних глаз, -- как маленькой разъяснил ей гость. Затем, судя  по звуку шагов, прошелся по комнате, -- а это что?

Я в страхе замерла. Сейчас он откроет дверь и…  Дальше я старалась не думать. Меньшее, что меня ожидает, это выволочка за несоблюдение уговора. А потом, чует мое сердце, меня с дочурой запрут где-нибудь на даче под присмотром охраны. И я так никогда и не узнаю, где Ольга, что с ней произошло, и какие такие дела у моего дружка с этой сестрой-хозяйкой…

Мои мысли были прерваны торопливыми объяснениями моей нынешней начальницы:

-- Тут унитаз, мы его спрятали за перегородочку, тут душевая кабина, здесь топчанчик, чтобы прилечь…

-- Понятно, -- с неопределенной интонацией протянул мужской голос. Сейчас он мне почему-то уже не казался таким уж похожим на Алексеев. Разве что характерный прононс, некоторые интонации.

Я выглянула в щель, стараясь не производить особого шума, и увидела спину выходящего. Был он в белом халате и шапочке, но, судя по комплекции, явно уступал в  объеме моему приятелю…

«Ну вот, опять нервы разыгрались», отругала я саму себя. «Понапридумывала невесть чего.  С какого перепугу Лепилову здесь оказаться?» И сама себе ответила: «А с такого, что я опять влезла в какую-то историю, которая даром для меня не закончится. А так как у страха глаза велики, то мне и мерещится за каждым углом мой приятель».

С другом детства мы после многолетней разлуки встретились два года назад. Он просил выяснить причины исчезновения его матери. История оказалась криминальной. Я тогда наделала глупостей, за что и пострадала. Слава богу, дочура осталась жива и здорова. В то лето мы с Алексеем стали общими усыновителями двух девчонок, которых освободили из плена и не позволили их переправить куда-то за рубеж в рабство. Теперь Ника и Тина девушки уже взрослые. Обе продолжают учебу в закрытом колледже в Швейцарии. Все расходы по обучению взял на себя Лепилов. Я периодически с ними созваниваюсь, узнаю, как дела, в чем есть проблемы. Судя по настроению, вскоре они собираются возвращаться под крыло Алексея.

Вот эти воспоминания, а также осознание того, что я все-таки нарушила данное слово и опять ввязалась в очередную историю, а то, что она отдает криминальным душком, я уже уяснила из услышанного, в первый момент подтолкнули меня к столь опрометчивому выводу, что говоривший и есть мой друг. С чего я так решила? Голос похож, интонации, характерный прононс? Сколько уже раз я вот также ошибалась? В прошлом году чуть головой не поплатилась. А вот услышу это придыхание и картавость, и уже растаяла.

«Стыдись, ты же взрослая, самостоятельная дама. Какие могут быть в твои годы амурные воспоминания?» -- осадила я сама себя. – «И потом, мне надо помочь отцу Ольги и узнать наверняка, что же случилось с его дочерью».

Тут до меня, наконец, дошло, что посетители кабинета Ольги не только приложили руку к ее исчезновению, но и   что-то в нем искали. Какие-то документы, которые могут быть спрятаны где-то здесь… И, кстати, что они там говорили про посещение дома Ольги лжеследователем. Хорошо, что я заблаговременно прошерстила весь домашний компьютер и Ольгины папки. Ничего там интересного не было, но душа у меня была спокойна. Противнику ведь тоже ничего не досталось.

Я вспомнила переданный Николаем Семеновичем ключик, который мне показался похожим на те, что используют в камерах хранения. А почему я собственно решила, что он оттуда? Может быть, он от обыкновенного шкафчика для одежды? «Это мысль,-- одобрила я сама себя, -- надо проверить. Где-то здесь, в клинике должны же быть шкафы».

Однако у  выхода меня ждал облом. Мария Федоровна, как истинная сестра-хозяйка, заперла дверь с той стороны. Меня сразу обдало жаром. Что же делать? Как выбраться из этой западни? Звонить сестре-хозяйке? Но она сразу вычислит, что я сидела и подслушивала то, что не предназначалось для чужих ушей. И боюсь, мне придется последовать за Ольгой. Тогда уж точно узнаю из первых рук, что с той приключилось.

Окна в обеих комнатах были забраны решетками. О побеге не могло быть и речи. В кабинете увидела на столе телефон местной связи и распечатку номеров. Долго решала, куда бы позвонить так, чтобы не нарваться на  Марью Федоровну. Из-за нее не стала беспокоить и Николая Семеновича. Тот почему-то был слишком расположен к данной фигуре, а меня как раз это и беспокоило. Я несколько раз пробежала глазами список, пока не зацепилась за инициалы В.Е.   Может быть, это моя давешняя сердобольная бабулька?

На звонок никто долго не отвечал. Я уже отчаялась набирать номер, когда услышала в трубке знакомый голос. Обрадовавшись такой удаче, я торопливо объяснила Вирсавии Егоровне, в каком оказалась положении и попросила совета, как из этой ситуации выбраться.

-- Сиди тихо и жди. Скоро буду, -- ответила старушка и отключилась. А мне только и осталось, что последовать ее совету.

Не знаю уж, через сколько времени, но меня от размышлений отвлек скрежет ключа в двери. Благоразумно спрятавшись в кабинке, я убедилась, что это Вирсавия Егоровна пришла  мне на выручку. Она деловито прошествовала к кабинке туалета и посоветовала:
-- Пулей дуй отседа. Щас Кабаниха явится. Потом поговорим.

Я не заставила ее повторять. Схватила свои орудия труда и выглянула в коридор. Никого поблизости не было. Быстро принялась тереть уже опостылевшие мне полы, продвигаясь в направлении перехода в соседний корпус.

Здесь меня перехватила вездесущая Марья Федоровна.

-- Молодец, Ксения, справляешься. Если будешь усердно работать, скоро продвинешься. Но надо приложить усердие… -- бросила она одобрительную реплику, проплывая мимо в ослепительно-белом халате и шапочке. Такое впечатление, что она возомнила себя хозяйкой всей клиники.

Царственно кивнув встретившимся пациенткам, она скрылась за дверью кабинета главврача.

Две женщины, по внешнему облику, мать и дочь, устремились следом за ней. Я услышала часть фразы:

--… к ней. Она всем здесь заправляет. Только за избавление берет вдвойне. Зато все будет быстро и без огласки.

Судя по округлившемуся животику младшей, речь шла об избавлении от ребенка.

М-да, а моя знакомая не такая простушка, как вчера показалась. И халат врачебный неспроста напялила. Ишь, как величественно плыла по коридору. Не она ли возжелала занять место Ольги?

И тут, как обычно, у меня в памяти всплыл обрывок фразы, сказанной Марьей Федоровной в кабинете главврача: «Надо было принимать меры. Ну, вы понимаете…».

То есть, Ольга узнала что-то такое, что знать была не должна. И к ней приняли меры… А кто же был тот мужчина? Руководитель клиники? Или кто-то еще? Как узнать?   По всему видно, дело серьезное. Интересно, что же здесь можно делать такого, криминального? Да что угодно, ответила я сама себе на эти вопросы.

 Вспомнилось мое первое появление в клинике.



Ольга пригласила меня в свою только что полученную квартиру. Я в таких еще не бывала. Пять комнат, масса встроенных шкафов, при спальнях гардеробные, санузлы, ванные комнаты. В одной новомодная тогда душевая кабина с сауной. Больше всего поразила кухня, обставленная мебелью из карельской березы, оснащенная современной техникой, со встроенной в столешницу варочной поверхностью электроплиты.

Я в тот момент еще не оправилась от последствий дефолта, съевшего все мои скромные  накопления и уничтожившего надежды на ремонт дома. Квартира мне показалась роскошной.

Ольга Ткаченкова в детстве со мной не дружила. Учились мы в разных классах. А если учесть, что в нашем выпуске было аж семь параллелей, в школе  уроки велись в две смены, то там мы с ней и не пересекались. На улице было еще  сложнее. Детей тогда было много. Наиболее активные, как бы сейчас сказали, лидеры создавали свои коалиции.  Между уличными группировками периодически возникали  потасовки, которые иногда выливались в серьезные драки.  Между отдельными группами детей существовала неприкрытая вражда. Наш конец улицы и переулок Сенной почему-то всегда находились в стадии трений.

Я человек по характеру тихий, в свары не ввязывалась, но и предавать своих соседок не собиралась. И если они начинали военные действия против соперниц из переулка, я оказывалась на их стороне. И выходило, что против Ольги.

А Ольга всегда отличалась активностью. В школе она была председателем совета  пионерской дружины, затем секретарем общешкольной комсомольской организации. При этом отлично училась и сразу после школы поехала поступать в медицинский в Москву. И поступила с первого раза.

Я сдала экзамены в свой местный госуниверситет на вечернее отделение. Надо было работать, помогать родителям. Так что за делами и заботами повседневными об Ольге я и не думала. И если бы не ситуация с призывом сына в армию, наверное, о ней и не вспомнила.

Потому была очень благодарна ей, когда на мой неожиданный звонок она сразу же откликнулась, обещала помочь и пригласила к себе в гости.

Первые минуты встречи я чувствовала себя скованно. Но Ольга меня вскоре заразила своим неиссякаемым оптимизмом. Всегда эмоциональная в проявлении чувств, она и на этот раз не изменила себе, очень быстро втянула меня в процесс воспоминаний. И как-то сама собой моя скованность прошла.

За столом, накрытым белоснежной скатертью, на котором было щедро расставлено угощение, мы с ней предались ностальгическим воспоминаниям о временах нашего детства. Вспоминали одноклассников. Так получилось, что я дружила с девочками из ее класса, а она с мальчиками из моего.

В отличие от меня Ольга знала много больше об их дальнейшей судьбе. Потом я поняла почему. Закончив учебу в университете, я вняла уговорам родителей и уехала с ними на родину, в соседнюю со столицей область. И все последующие годы преподавала русский язык и литературу в родном Кудеярове.

А Ольга, закончив медицинский, осталась в аспирантуре. Но выбранная ею тема была вскоре раскритикована. Шли какие-то подковерные разборки. Ее научного руководителя, как говорится, «ушли», а вместе с ним и его учеников.

Отец Ольги еще имел  вес в городе, вот и пристроил дочь в первую горбольницу, что на Первомайской.

-- Знаешь, Ксения, я благодарна судьбе, что оказалась там. Ты не представляешь, с какими людьми пришлось работать. Сколько талантливых хирургов встретила, набралась опыта…

--Но ведь ты же гинеколог, а в первой не было роддома, -- удивилась я.

-- Ты наивна, как всегда. Что мне в тебе нравилось, никогда не скрываешь своих  эмоций. Я работала в хирургическом корпусе. Этим все сказано. До самой войны работала. Была на хорошем счету. А когда началось, тогда стало страшно. Мои девчонки уже были подростками. За них боялась. Когда боевики захватили машину с ранеными, среди которых был и мой муж, я молила бога, чтобы он спас их. Но,.. в общем, это грустная история. После этого я взяла самое необходимое и с девчонками бежала из города. Тогда был момент, военные открыли коридор для вывода мирных жителей. Наверное, я нужна была там. Но больше не могла уже ничего делать. Было по-настоящему страшно. Впрочем, тебе этого не понять. Ты ведь в это время там не была… Знаешь, давай лучше вспоминать Грозный нашего детства…

Ольга в очередной раз накапала в крошечные рюмочки ароматный изумрудного цвета ликер и достала из холодильника торт из мороженого. Мы провозгласили тост за нас, любимых. И тут мысли моей собеседницы вновь вернулись  к периоду юношества.

-- С тобой, Ксюша, мне почему-то легко вспоминать прошлое. Помнишь, напротив областного дворца пионеров располагалось кафе-мороженое «Подкова»?

-- Еще бы. Сколько раз там устраивали посиделки, назначали свидания и встречи. Здорово тогда там было. Официантки приносили в металлических вазочках разноцветные шарики мороженого, посыпанные тертым шоколадом. А какой там был лимонад? А «ситро»?  Сейчас уже нигде такой газировки не найдешь…

-- Помнишь, через дорогу от дворца пионеров здание драмтеатра имени Лермонтова…-- подхватила Ольга.

-- Ага. А через площадь здание нефтяного института, рядом остановка автобусов. С другой стороны был старый кинотеатр имени Челюскинцев. Жаль, что его потом разобрали и на его месте ничего не построили…

-- Ну, с этим кинотеатром у меня связаны очень приятные воспоминания. В нем кроме основного зала было еще два, вечерами играли в фойе музыканты. Наверное, там эта традиция держалась дольше всего. Здорово было, -- мечтательно протянула Ольга и зажмурилась от удовольствия:

-- Я тогда часто по пионерским делам во дворец пионеров наведывалась. Заодно с мальчиками встречалась. Помнишь Юрку Турындина? Впрочем, откуда. Он ведь в 41-й учился. Ох, мы с ним и  погуляли в те времена…

-- Где сейчас он, знаешь?

-- Нет его. После школы он на «Красном Молоте» работал. Убили его еще в первую военную операцию. Всю их семью. Но, не будем о грустном…

-- Не будем. Помнишь, я в книжном работала?

-- Еще бы. Как я тебе тогда завидовала. Престижное место, возможность приобрести любую книгу. Они тогда в жутком дефиците были…

-- Глупости. Ничего я не могла. Вот почитать, это да, получалось…

Ольга опять накапала ликеру в наши наперстки. Я, откровенно говоря, не поклонница экзотических видов алкоголя. Предпочитаю, если уж отказаться нельзя, бокал сухого вина, желательно красного. Но в гостях ведь диктовать свои условия не приходится. Ольга от души меня угощала деликатесами, которые я в  обыденной жизни позволить себе  не могла. Но чувствовалось, что воспоминания прошлого все никак не отпускали ее.

-- Помнишь, на улице Чернышевского с тыльной стороны дворца пионеров была глухая стена, а в ней  дверь металлическая и над ней бюст Ермолова. Анекдоты еще по городу ходили, что бюст этот чуть ли не каждую ночь подрывали, а утром он уже отремонтированный стоял как ни в чем не бывало, как новенький… Я у отца спрашивала, правда ли это… И знаешь, что он мне ответил? Что доля правды в этом есть. Не каждую ночь, но несколько раз действительно подрывали, -- Ольга погрустнела.—Начиналось с бюста, а потом и весь Грозный подорвали. Теперь там мало что осталось из времен нашего детства и юности…

-- Да, к сожалению. Но наш город ведь жив в нашей памяти, верно? – решила я перевести разговор в другое русло.

-- Хорошо тебе, Ксения. Ты не видела его в руинах. Да и потом, ведь это родина моих предков. И мне  тяжело сознавать, что пришлось покинуть его в такое время. Но ты права, не будем о грустном. Давай поговорим о твоих проблемах.

На следующее утро Ольга зазвала меня в свою клинику. Она так вдохновенно рассказывала о перспективах клиники, о том, что теперь претворяется в жизнь мечта ее научного руководителя. Оказывается, еще в годы ее учебы в медицинском, там велась разработка методики искусственного оплодотворения яйцеклетки. Направление было новаторское, но несколько отличное от того, которое декларировалось официальной наукой. Тему закрыли. И только теперь нашлись весьма влиятельные спонсоры, которые разыскали ее и еще двоих учеников профессора, построили этот медицинский центр. И хорошо, что не в столице.

Сюда приезжают на лечение женщины не только со всех концов страны, но и из-за рубежа. Сейчас работают шесть отделений, а будет еще больше. Клиника уже наработала авторитет в медицинском мире, здесь делают уникальные операции, сохраняют и помогают выносить самые сложные  беременности. Выхаживают глубоконедоношенных младенцев. И самое главное, здесь женщины обретают счастье материнства.

Ольга провела меня по всем отделениям клиники. Она откровенно гордилась своими достижениями и хотела, чтобы я разделила с ней эту гордость. Поэтому она просто заставила меня пройти ряд процедур, сдать массу анализов, некоторые из них, прямо скажу, не из приятных.

Расставаясь на автовокзале, Ольга пригласила меня приехать к ней в гости через какое-то время. Тем более, что поучаствовать в решении вопроса с сынулей она не отказалась.

Так что в тот год мне пришлось еще несколько раз побывать в доме и в клинике Ольги. Не то, что бы мы стали близкими подругами, но отношения наши приняли облик некоторого приятельства. Мною двигала надежда на благополучный исход вопроса с призывом сынули в армию. Ольге же требовался кто-то из прежней жизни, чтобы мог оценить по достоинству ее достижения.



Я  уже несколько  успокоилась после своего приключения в кабинете главного врача. Вирсавия Егоровна пока из него не выходила, также, как и Марья Федоровна, которая принимала там пациентов. Интересно, в каком качестве она их принимает? Задавшись этим вопросом, я вместо того, чтобы, как мне и полагается по статусу, тереть полы, прислонилась к двери кабинета, прислушиваясь к тому, что же так происходит.

За этим занятием меня и застукал посетитель, неожиданно появившийся в расширении коридора.

-- Подслушиваем? – прошелестел у меня над ухом мужской голос. Я от неожиданности дернулась и ощутимо стукнулась головой о косяк. Не глядя на говорившего, схватила швабру и стала тереть пол, торопливо удаляясь от двери. Голос мне показался знакомым. Глянув из-под косынки, которая сползла мне на глаза, я увидела, что передо мной стоит утренний следователь, который приходил в квартиру Ольги за документами. Только тогда он был хмурый и всем недовольный, а сейчас просто лучился удовольствием.

-- Ай-яй-яй, -- пожурил он меня. – Разве можно подслушивать? Тебя что, не учили, что так делать нехорошо?

Я предпочла ничего не отвечать и, подхватив ведро, ринулась в коридор. Еще не хватает, чтобы он сообщил об увиденном Марье Федоровне. Решила, что больше не буду  рисковать. Лучше подожду Вирсавию Егоровну в ее клетушке.

Тут она меня и застала, вернувшись через некоторое время.

 Глава третья.   На каталке с мертвяком.

                                                               Глава третья.

                                                         На каталке с мертвяком.


-- Чаво ты такова сотворила? – первым делом осведомилась Вирсавия Егоровна, запирая за собой дверь в подсобку на ключ, -- Марья-то вся желчью исходит. Рвет и мечет. Я как раз убиралась в ейном кабинете, когда туды заявился этот ее племяш, ну тот, что в ментовке какая-то шишка на ровном месте.

Племянник прибыл в самом благостном расположении духа. Еще бы. Задание теткино выполнил и теперь представлял, как зелененькие шуршащие бумажки, которые продемонстрировала ему Марья Федоровна, перекочуют в его портмоне. Это ожидание грело душу.

Тетка Маня быстро перелистала принесенные бумажки. Санитарку Егоровну она давно ни в грош не ставила. Полагала, что раз ее из деревенской грязи в город вытащила, к делу приставила, твердую копейку назначила, та теперь должна быть ей по гроб обязанной. А что ругается на каждом углу, так это как в пословице: собака лает, караван идет.

Егоровна сунулась было при появлении племяша начальницы следом за пациенткой  выскользнуть в коридор, но Марья  ее притормозила:

-- Куда навострила лыжи? А кто полы будут мыть? Ишь удумала, давай работай, неча хлеб даром жрать…

При санитарке Марья Федоровна особо не таилась.

Уже укладывая купюры в бумажник, Игорь Лавренов, по деревенской привычке давать прозвища, известный больше как Лаврушка, вдруг вспомнил, что его все это время скребло в душе, не позволяя по-настоящему порадоваться прибытку:

-- Теть Мань, я тут у тебя санитарку новую застукал, когда она подслушивала под дверью. Так вот, я ее, кажется, видел в квартире этой врачихи… Ольги Николаевны. Ты что, опять с улицы наняла и документов не спросила? Сколь раз говорил, проверяй, кого берешь…

Егоровна поразилась, как мгновенно окаменело лицо начальницы, как подобрались губы, превратившись в тонкую нитку, сузились глаза, а на всегда бледных щеках  проступил лихорадочный румянец:

-- Это ты меня учить будешь, сучонок сопливый? Я за что тебе деньги плачу? Чтобы ты мне указывал, что делать, а что нет? А кто будет собирать информацию на приезжих? И ты мне об этом говоришь, как бы между прочим?

-- А ты што рот раззявила? – повернулась она к старухе, -- быстро зови сюда эту… Да смотри, не предупреди ни о чем. Говорила же тебе, не привечай никого из посторонних. Тебе сделана такая поблажка, тебе оказано доверие… А ты уже за стол готова усадить… Еще расскажи про наши дела… Только попробуй, в асфальт закатаю, ты меня знаешь… Иди, и чтобы через минуту она была здесь…

Лаврушка в это время звонил на пост охраны с предупреждением не выпускать из клиники новую санитарку.

-- Как ее там? – он пощелкал пальцами, привлекая внимание тетки. Та вырвала из его рук трубку и сама продиктовала все данные.

-- Так что вот такие дела, милка моя, -- закончила повествование Вирсавия Егоровна. – Выбраться сейчас из клиники тебе никак не удастся. А потом они все помещения прочешут.

-- Да кто она такая, эта Марья Федоровна?

-- Дык с какого боку посмотреть. С одного, так простая сестра-хозяйка, а с другого – хозяйка всей клиники.

-- Она что, медик?

-- Опять же, с какого боку глянуть. К нам в деревню приехала она фершалом. Да недолго им побыла. Есть у этой бабы интересная способность. Вот и рылом не вышла, а мужиков в постель штабелями укладывала. И все-то вокруг нее какие-то шашни заворачиваются.

Из фершалов ее председатель в счетоводы перевел да к себе на постой определил, а потом и в бухгалтерию переправил. Вот она там и заправляла. Свою родню в нашу деревню перевезла, дома посправили, а потом и хозяйство к рукам прибрали. Председателя-то, дурака, козлом отпущения сделали, на него все  растраты повесили. А Марья от греха в город подалась. У нее и здесь своя рука лохматая оказалась. А когда клинику построили, так ужом проскользнула, в теплое место устроилась. И опять своих стала расставлять на хлебные места. Сама рвалась в бухгалтерию. Но не вышла рылом. Там теперича везде компютеры. Дык она и тут не пропала. Тому взятку, другому… и стала аферы  крутить. Правду сказать, с Ольгой Николаевной у нее не получилось. Никак та не давалась ей в руки. Ну, так ее и обошли…

-- Ты вот что, милдуша, давай-ка, черным ходом, пока про него не вспомнили, через подвал шуруй в хирургическое. Там на третьем этаже найдешь Танюшку Хлебникову. Скажи, что Егоровна прислала… Нет, постой, я сама ей позвоню. Она поможет.  Давай, не тяни резину…

С этими словами бабулька -- божий одуванчик довольно чувствительно ухватила меня за плечи и подтолкнула в угол, где громоздились ведра, ветошь и другое нехитрое оборудование. За этим хламом просматривалась узкая, неприглядного вида дверь. Вот в нее-то Егоровна меня и втолкнула.

-- Туды ступай, налево, никуды не свертай, там, в конце будет лесенка, по ней и подымешься, -- напутствовала она меня и перекрестила.

Я глянула на низкое слабоосвещенное пространство подвала и поежилась. Затхлость и пыль свидетельствовали о том, что он редко посещаем. И это мне только на руку. Но с другой стороны, это обстоятельство меня откровенно ужасало. Я боюсь закрытых пространств, к тому же безлюдных.

Смешно. В наше время все больше боятся людных мест, где запросто могут шваркнуть по голове, ограбить, а то и просто убить. Ну, какие страхи могут быть там, где нет никого и ничего? Но вот это-то обстоятельство меня и пугает.

Впрочем, нет. Это я лукавлю. Мне было жутко в этом пустом бесконечном коридоре, куда не проникали живые звуки, а шарканье кроссовок многократно отражалось от стен неприятным шуршанием, совсем по-другому. Здесь в пустоте, в любую минуту может открыться дверь, и на меня набросятся те, кто расправился с Ольгой. Но она-то владела какой-то тайной, а я? Почему объявлена охота на меня? Чем я могу быть опасна?

Наверное, потому, что я решила изобразить из себя сыщика. Или я тоже, даже не заметив, куда-то не туда влезла? А ведь известна в народе пословица: не буди лихо, пока оно тихо.

Рассуждая так, я неслась по подвалу в предельном для меня темпе. Правда, периодически останавливалась, чтобы унять бешенное сердцебиение и колики в боку. Но в целом пробежка по подвалу обошлась для меня без происшествий.

Вскоре замаячил конец моего пути в виде стены с двумя дверями. А сбоку виднелся еще и лестничный пролет. Куда податься? Хорошо, вспомнились слова Егоровны, что надо идти налево и там будет лесенка. Я по ней поднялась на первый этаж. Странно, двери входа были заперты.

Тут я вспомнила, что Егоровна говорила мне о третьем этаже, и продолжила подъем вверх, отсчитывая пролеты. У третьего этажа меня ждала медичка в голубенькой шапочке и пижамке  с бейджиком на кармашке. Я успела прочитать имя: Татьяна.

-- Что-то долго вы шли. В первом корпусе шорох такой, что уже здесь слышно. Все двери перекрыли. Идемте, проведу вас в реанимацию, туда не сунутся…

С этими словами она втолкнула меня в тамбур с другой лестницей. Через стеклянную дверь был виден обширный коридор с дверями палат, в этот час довольно оживленный. Но Таня сразу потащила меня в боковую дверь, предупредив:

-- Туда не суйтесь, видите, камеры наблюдения стоят.

Через пару минут я оказалась в отдельном блоке с несколькими боксами, разделенными прозрачными стенами.

-- Живо раздевайтесь, ложитесь вот сюда,-- Татьяна ловко сволокла с меня одежду, натянула какую-то хламиду с разрезом сзади, подтолкнула к высокой медицинской кровати, окруженной многочисленной аппаратурой жизнеобеспечения. И спустя мгновение я была опутана  проводами, трубками и капельницами. На штативе у кровати громоздились аж три прозрачные бутыли с лекарством.

-- Не волнуйтесь, это безвредно. А вот организм ваш поддержит. Лежите, набирайтесь сил. Ночью я вас выведу. Если что, я рядом.

Веселенькая перспектива. Если меня здесь найдут, то тут и  похоронят. Я ведь никаким образом не смогу сбежать. Надежда только на помощь Татьяны и Вирсавии Егоровны, хотя я так и не смогла понять, что за нужда толкает их помогать мне. Я ведь совершенно посторонний им человек, а они рискуют, судя по всему, не только рабочим местом.

Смежив веки, я сквозь ресницы разглядывала помещение, наполненное какими-то потусторонними звуками. Они умиротворяли, убаюкивали, клонили в сон.

В какой-то момент я заснула, потом, словно от толчка, очнулась, не понимая, что могло привести в чувство. Наверное, ощущение опасности, из-за которого подсознание привело мозг в действие.

Надо мной склонились двое в медицинской униформе. Третья, Татьяна, давала пояснения.

-- Я же приказал перевести больную из реанимации. Танюша, что за самоуправство?

--Извините, Павел Андреевич,  в журнале вы прописали четыре капельницы, а отмечены были только три. Сейчас закончится последняя, и я займусь переводом.

--   А, ну ладно, ладно. Ты умница. Молодец, что заметила. Оксана, лентяйка, в свою смену только и делала, что бегала в соседний блок, -- молодой, весь словно собранный из острых углов, врач, ласково приобнял медсестру и повернулся к тому, что пристально вглядывался в лежащую на кровати больную.

-- Видите, я же говорил вам, что на нашем этаже посторонних нет.

-- Ладно, ладно. Вижу. Но если вдруг здесь появится тетка в джинсах и майке и с крашеными волосами, задержите и срочно звоните в административный корпус.

-- Что она натворила? – проявил любопытство угловатый врач.

-- Опасная мошенница. Под видом санитарки проникла в палату одной нашей клиентки и похитила ее побрякушки на кругленькую сумму.

-- Ну-у, -- протянул Павел Андреевич, -- тогда она уже давно ту-ту. Такие всегда умеют заранее ходы отступления подготовить…

-- Эта не успела, -- заверил проверяющий и, сопровождаемый врачом, исчез за стеклянной перегородкой. Я уже думала, что опасность миновала, как  угловатый врач  вновь появился в боксе и  тут же стиснул Татьяну, сердито зашипев:

-- Что ты здесь представление устроила? Я же прекрасно помню больную Ярошкину.  Где она?  Признавайся, что у тебя за тайны?

-- Павел Андреевич, вы сами подыграли мне…

-- Потому что меня раздражает вся эта мышиная возня в нашей клинике. Что о себе возомнили эта завхозша и ее родственники… Завели личную охрану, лезут с советами, кого как лечить, с кого сколько брать за операцию. Кого брать, а кого нет. Игры какие-то… Тут еще Ольга Николаевна… Что ей вздумалось с моста прыгать? Или эти помогли? А мне теперь ее больных вести… Да и не верю я в версию этого мудозвона, -- Павел Андреевич еще повозмущался под взглядом смеющихся глаз Татьяны, потом уточнил:

-- Так кто это?

Я предпочла больше не притворяться и объяснить все сама.

-- Я приятельница Ольги Николаевны. Ее отец, Николай Семенович, просил меня разузнать, что заставило Ольгу броситься с моста. Вот я и устроилась в вашу клинику санитаркой, думала, узнаю что-нибудь, -- пояснила я, пока Татьяна снимала с меня капельницу и провода аппаратуры.

-- Ну и что, узнали? Как это у вас смелости хватило влезть в наш гадюшник?

-- Я ведь и не предполагала, что все так обернется. Теперь уверена, что гибель Ольги сымитировали, а ее где-то держат до поры… Только зачем?

-- Ольга Николаевна занималась вопросом воздействия стволовых клеток на организм человека. Это сейчас самое модное направление в околомедицинских кругах. Тема  омоложения муссируется  на всех уровнях. Дело поставлено на поток, приносит баснословные барыши. А Ольга Николаевна пыталась уже не раз выступать с предостережениями о том, что без тщательного исследования вводить стволовые клетки опасно… Что это противно природе. Препараты производятся из материала нерожденных младенцев… Что это богопротивное деяние. Оно не может быть благом…  Есть уже примеры летальных исходов, но… как известно, деньги решают все… Возможно, владельцы конкурирующих клиник, занимающиеся вопросами омоложения, решили избавиться от слишком шумного коллеги?

-- Ну, это вряд ли. Те, что решают омолаживаться за счет стволовых клеток, научную литературу не читают, -- возразила я. – Здесь что-то приземленное, такое, что ударило по самому дорогому – по личному обогащению…

-- Это вы на Кабаниху намекаете, -- поняла Татьяна. – Хочу предупредить, что она не так безобидна, как может показаться. Это гиена, которая только кажется на первый взгляд простенькой и трусоватой, всего остерегающейся, а стоит ей дорваться до добычи, только хруст идет, все кости в порошок перемелет. Я ее знаю по нашей деревне. Ведь всех закабалила. О каждом досье собрала, все тайны выведала, а потом всех к рукам прибрала. Одни на нее в деревне горбатятся, другие здесь за копейки вкалывают. А кто против нее пошел, быстро на зоне оказались. Некоторые уже и в могиле…

-- Что вы за ужасы рассказываете, да она, получается, монстр какой-то. И как вы не боитесь так, в открытую, с незнакомыми людьми говорить? А ну как донесут?

-- Да устали уж бояться. Сколько можно. А она действительно, очень опасная женщина. Для нее нет ничего святого. Уж на что родню оберегает, а поймет если, что кто из них против нее, не задумываясь в землю зароет.

-- Но если устали бояться, почему против нее не подняться? – брякнула я не подумав, и тут же прикусила язык. Не мне судить.

-- Потому что все жить хотят. И я тоже. Приходится ей подыгрывать. Вирсавия Егоровна, уж на что смелая, а вот и она не уходит из клиники, хотя и тяжело ей управляться со шваброй. Ворчит, а все одно здесь остается. Боится за внуков…

Наш разговор прервал угловатый  Павел Андреевич:

-- Хватит тары-бары разводить. Надо думать, как женщину вывести из клиники.

-- Что думать? Ждать надо ночи. Я сегодня дежурю, вот и проведу через морг. Там они, думаю, все уже проверили.

-- Смотри, Танюшка, не попадись. Сама знаешь, что будет, -- напоследок предупредил Павел Андреевич и исчез в коридоре. Спустя несколько минут, меня выпроводили из бокса в процедурную. Там я отсидела в перевязочной довольно долго, мне показалось, что время просто остановилось. Но вот послышался шорох движущейся каталки. Она на мгновение остановилась. Я юркнула под простыню и чуть не завопила от мгновенного ужаса. Там уже что-то лежало.

-- Молчите, терпите, ничего страшного, -- тихо, сквозь зубы произнесла Татьяна и покатила каталку дальше. Я лежала, ни жива, ни мертва, а каталка катилась по нескончаемым коридорам. Раза два спускались в лифте, потом я по запаху определила, что находимся в подвале. Наконец в ноздри ударил свежий влажный запах ночной улицы.

-- Спокойно, подъезжаем к моргу. Я сейчас отвлеку санитара, а вы тем временем идите в противоположный конец зала. Там есть боковая дверь, такая фанерная. Вот через нее и уходите. Домой возвращаться не советую. И звонить отцу Ольги Николаевны не стоит. А, в общем, прощайте. Храни вас бог.

-- Спасибо, Таня.

-- Чего уж там. Хоть таким образом искуплю часть грехов своих. Идите уж.

Татьяна разыграла целый спектакль перед молодым и изрядно выпившим санитаром, дежурившим в морге. Пока она требовала от него какие-то бумаги, я за спиной санитара пробралась в зал, освещенный лишь ночником и, стараясь не производить никакого шума, двинулась в глубину помещения. Лучше бы я этого не делала. На металлических столах лежали тела женщины и… мужчины, вскрытые… Мне стало дурно. К горлу подкатило что-то противное и кислое. Еще мгновение, и меня вывернет… И я погублю мою спасительницу Татьяну. Эта мысль придала мне сил. И больше не глядя по сторонам,  я кинулась к спасительной двери.

В дальней стене в тусклом свете ночника различила две двери. Одна помпезная, широкая, была закрыта на задвижку. А в углу обозначилась еще одна, узенькая, простенькая. Вот эта была приоткрыта. За ней оказалось еще одно помещение, заваленное всякой рухлядью. Из него я и выбралась… через окно. Видимо, это был давно отлаженный и многократно используемый выход в большой мир. Потому что створки даже не скрипнули и тихо стали на место.

Я несколько раз вздохнула полной грудью, очищая легкие от неприятных запахов морга, и тенью шмыгнула к зеленой ограде. И тут же в ужасе притихла. Потому что совсем рядом, в каком-то метре от меня раздались голоса.

-- Тут кто-то зашумел, -- недовольно крикнул один.

-- Да ладно тебе, не видишь, морг. Васька или Потапыч, кто там сегодня дежурит, небось за очередной бутылкой рванул. Не знаешь, что ли? Им, и то жуть сидеть в окружении мертвяков.

-- Фу, умеешь ты, Витька успокоить. Мне теперь всю смену будут мерещиться.

-- Так нечего было разговор заводить.

-- А вдруг эта, которую ищут, отсюда решит пробираться?

-- Тебе что за дело? Оно тебе все нужно? Да и рассуди сам. Ты бы пошел в морг по своей воле?

-- Не-е-т. Не приведи господи…

-- И она не пойдет. Тем более, мало кто знает об этом лазе. Васька с Потапычем даже под пытками его не выдадут…

Голоса стали удаляться. Я нащупала в зарослях проторенную тропинку и вынырнула с территории клиники. По запаху определила, что где-то рядом находится железнодорожное полотно. Так и оказалось. Через некоторое время оно вздыбилось в небо крутой насыпью. Я попыталась вскарабкаться, но тут же отказалась от своего решения. Ночь была темная. Но вверху, на насыпи, меня могли заметить те, кто устроил поиск. Не стоило рисковать.

Решение я приняла правильное. Потому что, пройдя еще немного вдоль насыпи, поняла, что впереди река, а значит и мост, под которым я смогу перебраться на другую сторону.


Под мостом было тихо и пустынно. И темно. Чуть шелестела вода по перекатам. Где-то впереди мелькнула звездочка. Там был выход. Но мне туда идти не хотелось. Да и куда мне податься? Мобильник я благоразумно оставила в доме Ольги, решив, что такая навороченная игрушка не по карману простой сельской пенсионерке. Но в дом я теперь возвратиться не могу. Потому что там меня, скорее всего, будут ждать. И подать сигнал Николаю Семеновичу не смогу. Да и зачем втягивать старика в такие разборки? Так что надо возвращаться к себе домой.

Вот только какую мозоль я отдавила местной преступной клинической группировке? Я ведь только и хотела выяснить, где Ольга, что с ней. А может быть Ольга, сама того не зная, оказалась втянутой во что-то такое, о чем знать была не должна? Не поверю, что она была такой уж близорукой, что не видела того, что вокруг нее творится. А я увидела?

Ну, положим, кое-какие предположения у меня есть. Что можно преступного совершить в клинике? Ну, аборты на больших сроках. Впрочем, для Ольги это не было новостью. Может быть, сама не делала, но вполне могла знать, что за ее спиной такое осуществлялось. Всегда ведь можно состряпать документ о том, что сделан аборт по жизненноважным показаниям. Что еще? Дети. Это в последние годы товар ходовой и востребованный. Молодые мамки в сквере что-то говорили о суррогатном материнстве, может, не открыто, но понять можно, что дело это поставлено на поток. Впрочем, они сожалели, что с гибелью Ольги этот источник их дохода иссякает, значит, об этом она знала. Может быть, какие-то операции делались запрещенные? Штат хирургов, судя по величине клиники, огромный. Там не скроешь криминальную направленность операций. Хотя, учитывая величину морга, (тут я непроизвольно вздрогнула, вспомнив о трупах на столах, огромном холодильнике во всю стену, и о том, что лежало на каталке, когда меня Татьяна везла из хирургии) можно предположить всякое. Хотя какие такие криминальные операции в клинике, занимающейся репродуктивной деятельностью? Что-то я не туда мыслю…

На этом мои размышления были прерваны самым неожиданным образом. Рядом что-то зашевелилось, заворочалось. Я, до этого бывшая в полной уверенности, что под мостом нахожусь в одиночестве, от ужаса взвизгнула и шарахнулась в сторону воды. Там меня перехватила жесткая и сильная рука. Возле уха ощутилось чье-то дыхание, и я услышала шепот:

-- Тихо, дамочка. А то сейчас свои кишки в речке полоскать будешь.

Меня обдало смрадом застарелого перегара, грязного тела, мочи и еще чего-то тошнотворного настолько, что еле сдержала рвотные позывы.

Меня рванули вниз, на землю:

-- Сядь, шалава. Никто тебя не трогает. Что тебе нужно здесь? Вынюхиваешь?

-- Извините, -- я ничего не видела, но по шороху поняла, что меня окружили несколько человек, --  я заблудилась.

-- А ну, обыщи ее, Скворчиха, -- приказал хриплый, пропитой голос, настолько безликий, что сразу не понять, мужской или женский.

По мне довольно умело пробежались чьи-то пальцы.

-- Ничего у ней нет. Штаны да кофта.

-- Давай, колись, как на нас вышла? Кто навел?

Тут говоривший довольно ощутимо сдавил мне горло. Мое сердце тут же проворно скатилось в пятки, а волосы от ужаса мгновенно взмокли:

-- На кого, на вас? Я заблудилась, под мостом хотела перейти на ту сторону насыпи. Здесь решила темноту переждать…

-- Интересно, откуда это она заблудилась? Здесь только клиника, там дальше сплошные заборы… -- усомнилась та, что меня обыскивала, -- где вещи? Не поверю, что шла без ничего… Ты не местная…

У меня в мозгу сразу начался мысленный кавардак. Что такое придумать, чтобы мне поверили. Местности окрестной я не знаю, объяснить этим, под мостом, я не смогу, каким образом очутилась здесь. И тут вспомнила, что санитары из морга куда-то ходят за спиртным. Это идея.

-- Я вдоль насыпи шла, никого из людей не встретила, потом одного увидела, за ним побежала. Хотела его окликнуть, а он как сквозь землю провалился. Там еще стена из насаждений сплошная…

-- Понятно, а вещи где?

-- Я же говорю, потеряла, пока шла, -- я судорожно придумывала версию о том, как я могла потерять и что именно.

-- Не ври, -- пресек мои попытки выкрутиться все тот же пропитой хриплый голос. – Все эти городские шаромыги с шмотками просто так не расстаются… Где документы?

-- Я же говорю, я потеряла, не помню, где оставила…

-- Синтик, отвали от нее, не видишь, дамочка, домашняя, ухоженная…

-- Ага, и больницей от нее несет…

-- Из больницы что ль сбегла? – понимающе поинтересовался еще один голос.

-- Давай, Синтик, сдадим ее старухе. Она за девок хорошие бабки дает…

--Цыц, от тебя, сопливки, я еще советов не слушал. Нужна она там. Ты пощупай, она уже отгуляла свое. Внуков нянчит…

Я мгновенно решила оскорбиться на столь неделикатное упоминание моего возраста, но одновременно и поразилась, как мог этот с хриплым голосом определить в темноте, сколько мне лет.

-- И что с ней делать?

-- Пусть сидит до рассвета здесь. Потом решим…-- вынес свой вердикт старший.

-- Может быть, вы отпустите меня, -- попыталась я определить свою судьбу, -- на что я вам нужна…

-- Ага, ты ее отпустишь, а она ментов приведет, -- та, что предлагала сдать меня какой-то старухе, никак не могла успокоиться в своем  праведном сомнении.

-- Заткнитесь. Рассветет, разберемся. Свяжите ее, -- приказал он. Мне тут же скрутили руки и ноги и волоком оттащили подальше от воды. Через мгновение все угомонились. И вновь под мостом стало тихо.

Мне не спалось. Ну что за напасти на меня? Опять я в какой-то истории. Такое впечатление, что кто-то словно специально направляет меня туда, где я попадаю в очередную неприятность. Хотя это мягко сказано.

Незаметно пролетело время. Вот послышались голоса птиц, простучал колесами по стыкам рельсов поезд, между пролетами моста посерело, стало светлеть… Одуревшие комары, которые грызли меня все это время, под порывами утреннего ветра куда-то унеслись. Сваленное в кучу тряпье зашевелилось, превратилось в оборванку неопределенного возраста. Она проснулась первой, проворно сбегала куда-то за сваю, потом принесла несколько сухих веток, развела костерок, над ним на треноге подвесила закопченный чайник без крышки, воду зачерпнула прямо из речки.

Потом зашевелилась куча тряпья у соседней опоры. Вскоре у костерка собрались пятеро обитателей этих мест.

Синтик, еще не старый, но какой-то потасканный, с наколками на пальцах, мужичонка, обладатель обширной плеши на голове и ряда железных зубов во рту, побрел к реке, долго и с удовольствием умывался. Я даже предположила, что он решит и искупаться. Но он, видимо, не посчитал столь полную процедуру мытья обязательной.

-- Ну, что, убогая, -- повернулся он ко мне, -- будешь рассказывать, почему решила заночевать под мостом?

-- Да не собиралась я здесь ночевать, -- возмутилась я такому предположению, -- говорю же, заблудилась. Не на той остановке из автобуса вышла, заплутала. Вышла на железнодорожный переезд и пошла вдоль путей. Надеялась когда-нибудь к станции выйти. Один раз останавливалась отдохнуть, там вещи и оставила. Потом возвращалась за ними, но так и не смогла найти. А потом и совсем ориентир потеряла…

-- Ловко ты брешешь. Заслушаешься. А теперь говори правду. Почему из клиники сбежала?

-- Синтик, ты на руки ее глянь. Какая она богачка? Видишь, изъедены все… Комарье кормила… Видно, правду говорит… -- вступилась одна из обитательниц этого убежища под мостом.

-- Сам вижу, -- огрызнулся мужичонка. Ему очень не хотелось признавать правоту доводов говорившей. Но он и сам убедился, что попавшая в их обиталище женщина совершенно не соответствует их желаниям: она немолода, и совсем не богата.

-- Вот что, Свиристелка,  отведи ее к полустанку, -- наконец принял он решение.

-- А может, все же к старухе? Она заплатит… -- подал голос еще один обитатель убежища, грязный, спившийся субъект со встрепанными волосами и многодневной щетиной.

-- Ты еще голос не подавал, Шкалик, -- обозлился тот, кого называли Синтиком, -- промой зенки. Нужна она старухе? Тебе лишь  бы залить лупалки… Все, я сказал, ступай, Свиристелка, веди эту…

Свиристелка, та,  которая встала первой и разожгла костер, подхватила меня под локоть, подняла, причем я застонала от острой боли в затекших ногах. Быстро распутала веревки и подтолкнула к выходу из-под моста. Противоположному от расположенной неподалеку клиники.

Она довольно быстро шла впереди, то и дело сбивая прутиком головки полевых цветов и даже изредка подпрыгивала… Такое впечатление, что ей не так и много лет…

Потом остановилась, подождала меня.

-- Ты, правда, потеряла документы? – неожиданно спросила, наклонив голову, -- что теперь будешь делать?

-- Сейчас, если удастся, доеду до дома, подам заявление в милицию…

-- А если не удастся?

-- Почему не удастся? Я ведь живу не так далеко, надеюсь, на полустанке есть телефон, позвоню родным…

-- Так ты местная? – как-то даже с неудовольствием протянула моя спутница.

-- Не то чтобы местная, но живу недалеко, в соседнем районе, -- пояснила я. Та как-то странно оглядела меня, потом подумала немного. При этом она мыском своей изодранной кроссовки что-то рисовала в пыли тропинки. Потом приняла решение:

-- Не надо идти на полустанок. Это далеко. И еще. Берегись наших ментов. Загребут и сдадут на органы в клинику, -- из-под испитого, грязного образа нищенки и профессиональной побирушки проглянул  детский непосредственный и любопытствующий облик.

-- Глупости ты говоришь. Милиция предназначена защищать граждан от посягательств на их жизнь, соблюдать закон…

--Может у вас она и предназначена, а у нас вся купленная. Ни за что никому не поможет. Меня вон тоже загребли, хотели почку изъять…

-- Погоди, как это? А родители?

-- Ха, какие родители? Меня мамка нагуляла, когда на рынке в Москве торговала, наградила болячками и бросила, как только родила. Детдомовская я. Так вот они, эти менты поганые, меня в электричке поймали, отправили в деревню к старухе. Там, правда, хорошо было. Отмыли меня, есть дали. Потом анализы всякие делали. Но оказалось, что нечистая я. Какой-то в крови у меня гепатит…

-- Как гепатит?

-- Да не знаю я. Так сказали. Короче, меня под зад коленом и продали Синтику в шайку. Я теперь побираюсь по электричкам. Ребятенка всунут какого, ну из тех, что забракуют в клинике, вот с ним и хожу. Только они больно быстро мрут.

-- Что ты такое говоришь? Как мрут?

-- А че? В клинике вот там детей искусственно делают, а какие не подходят, нам сдают, не за так, конечно, Синтик платит…

Я слушала бред девчонки и никак не могла взять в толк, что тут правда, а что она придумала, чтобы напугать меня. Хотя какой ей прок пугать?

-- Ты точно из другого района? – ворвался в мои мысли голос Свиристелки. – Не обманываешь?

-- С чего мне тебя обманывать. Я там много лет учительницей работала в сельской школе. А теперь на пенсии…

-- А к нам зачем?

-- Я ехала в соседнюю область к приятельнице. Задумалась и проехала ту остановку, что она мне говорила. Сошла с автобуса, повернула не туда, да и заплутала…

-- Думаю, ты правду говоришь. Вот что, не пойдем на полустанок. Давай, вон в ту сторону, к деревне. Там шоссе, автобусы часто ходят. Может и в твой поселок… А к полустанку не ходи… Прощай…

Свиристелка махнула рукой в сторону  видневшихся вдалеке строений, а сама повернула назад.

Я решила последовать ее совету и направилась к деревне.

Поле, отделявшее  «железку» от домов, показалось бесконечным. Я долго шла его краем, там, где несколько борозд оказались незасеянными и теперь проросли бурьяном, в котором преобладали ромашки, васильки, колокольчики, желтая сурепка. Своими яркими цветами они окаймляли чистое зерновое море, слегка колышущееся под ветерком. В этом разнотравье окраины поля вилась еле заметная тропка. Справа был березняк. Судя по возрасту деревьев, когда-то это было продолжение поля. Потом, в начале девяностых, когда землю разделили на паи, этому участку не повезло. Его хозяин или хозяева больше беспокоились о выделении земли, чем о дальнейшей ее обработке. А у нас в средней полосе так: год-два не обработал – и уже появилась поросль березняка и осинника. Чуть замешкался, забыл об участке – и вот, пожалуйста, готова новая молодая рощица. Как говорят у нас – Кошкин лес. Теперь уже вернуть этот участок в состав пахотных земель сложно. Правда, и владельцы  теперь  мало что поимеют, если не продадут его, конечно, какому-нибудь богачу под дачу.

Я зашла в березняк, походила среди тоненьких стволиков, заросших высокой травой, которая сейчас поникла под ногами многочисленных любителей  земляники. Нашла несколько ягод в нетронутой траве и пошла дальше.

Рощица вывела меня к огородам. За каждым двором простиралось картофельное поле. В основном, ухоженные, окученные делянки уже пестрели белыми, розовыми, фиолетовыми гроздьями цветов. Кое-где они перемежались с участками необработанной земли. Здесь либо хозяева старые, либо умерли или, что еще хуже, спились от беспросветности существования.

Сельская жизнь тяжела и строго регламентирована. Здесь сложно представить сельчанина бездумно загорающим под солнцем. Разве что на прополке бесконечных грядок с овощами или в поле, на выпасе, когда поневоле приходится быть привязанным к десятку коров частного стада. Как мне все это знакомо.

Я прошла вдоль двух огородов по меже и очутилась в проулке. Узенькая тропка вилась вдоль заборов. По всему чувствовалось, что хозяева обеих усадеб люди обеспеченные.

Заглянула в один двор, во второй. Но никого не увидала. Заходить остереглась. В последнее время хозяева домов стали заводить собак как охрану от любителей прибрать к рукам все, что лежит на виду. В первом дворе было тихо. Но и замок на двери ясно сигнализировал непрошенным гостям, что хозяев нет.

Во втором, стоило мне только тронуть щеколду калитки, откуда-то кубарем выкатилась коротконогая, вся такая тугая, как сарделька, коричневая такса, у которой налитые соски волочились по земле. Проскочив у меня между ног, она, забыв о своих обязанностях охранника, проворно покатилась по тропинке вдоль домов.

-- Ах, ты, лярва, вырвалась, улучила момент, проститутка коротконогая, опять к своему кобелю подалась, -- разразилась бранью выскочившая из-под навеса старушка. Тут она заметила меня и неодобрительно оглядела с головы до ног.

-- Ты что ж не удержала шельму? Теперь опять жди приплода. Еще с одним не разобрались, а эта потаскушка скоро новых принесет, -- старушка недовольно поджала губы и кивнула в сторону навеса. Там в большой корзине  как карандаши в пенале, торчали вверх остренькие мордочки щенят. Я мгновенно умилилась. Все они были как на подбор – песочного цвета, коротколапые, тугие, как горячие сардельки, с темными глазами, обведенными угольными ресницами.

-- Ой, какая прелесть. И как их много, -- люблю щенят, котят и прочую мелюзгу и потому всегда найду повод восхититься увиденным. Но бабулька моих восторгов не разделяла:

-- Погляжу, как ты запоешь, когда такая шалава, как наша Изольда, на год по три раза будет рожать. И ведь какая тварь, спрячет куда подальше и кормит, пока не подрастут, а потом выведет, нате, хозяева, думайте, куда пристроить. А куда их пристроишь, когда здесь постоянно живут только десять семей, и все уже осчастливлены Изольдиными отпрысками. И опять вывела восемь штук. У-у, паскуды, куды теперь вас…-- бабулька замахнулась на щенят, те мгновенно спрятались за стенками корзины. Тут, наконец, она вспомнила, что за разговором о своих проблемах так и не выяснила цель моего визита.

-- Мимоходом, али как? – поинтересовалась она. Я ей объяснила, что заблудилась, хочу выйти к остановке автобуса.

-- Этоть кто ж надоумил сюда свернуть?  У нас автобусы редко бывают. Надо будет еще километра три пехом  идти до трассы, а там как удача будет. Может,  и подберут до райцентра, -- тут бабулька на мгновение задумалась и что-то для себя решила.

-- Вот что, девка. Давай, договоримся. Ты берешь одного из щенков этой лярвы, потаскухи криволапой, а я помогу тебе добраться до автобуса. Скоро по трассе пойдет рейсовый. Ну как, идет?

Что мне оставалось? Естественно, я согласилась. И через десять минут уже сидела в раздолбанной «четверке» со щенком на руках. Вел машину дедок, явно переваливший семидесятилетний рубеж. Да еще в бифокальных очках. Но мне было все равно. Лишь бы выбраться из этой деревенской глуши и оказаться у себя дома.

Дедок довольно точно подгадал к приходу автобуса. Я уселась на заднее сиденье и оглядела свое приобретенте. На руках у меня вертелся толстенький коротколапый щенок песочного цвета с длинной мордочкой и угольными глазенками, обведенными черными веками. Взгляд его был глубок и бессмыслен.

Глава четвертая. Пиццерия, как средство общения.

                                                              Глава четвертая.


                                                   Пиццерия, как средство общения.


Примерно в это  же время  в другом полушарии в древнем наследственном родовом имении встретились двое. В огромном кабинете, обставленном старинной  мебелью, с объемистым камином, над мраморной полкой которого был расположен парадный портрет какого-то предка хозяина в наряде двухсотлетней давности, было довольно темно. Лишь всполохи пламени бросали блики на ковер у камина и временами высвечивали лица собеседников.

У ног старшего  по возрасту расположились два величественных дога. Сейчас они выглядели как  ожившие сфинксы, карауля каждое движение только что вошедшего гостя. Хозяин нежно потрепал обоих по холкам, успокаивая. Те нехотя опустили  свои тяжелые  головы на мощные лапы. Движением руки хозяин пригласил гостя сесть в кресло напротив.

-- Вижу, вы удивлены, думаете, зачем это немощный старик позвал вас для приватной беседы, -- начал старший. Говоря так, он явно лукавил. Для своих почти ста он выглядел на удивление моложаво. Обычно ему больше семидесяти не давали.

Младший промолчал. Пригласивший его в свой загородный дом старик был хорошо известен в высшем свете. Причем, не только как один из богатейших людей планеты. Впрочем, точной оценки его богатств никто не знал. Такие люди предпочитают не афишировать  свои капиталы. Его слово до сих пор имеет огромный вес и в политических кругах старого и нового света, и в высшем обществе, куда так стремятся проникнуть нувориши последнего поколения и ряд современных политиков. Этот старик был чем-то вроде последнего могиканина прошлой эпохи.  Однако к его советам и рекомендациям старались прислушиваться все. Потому что уже не раз бывало так, что пренебрегший его пожеланиями оказывался низвергнутым в самый низ социальной пирамиды. И тут не помогало ни общественное мнение, ни капиталы, ни политическая конъюнктура. Будь ты трижды магнат или правитель государства, но  если впал в немилость, ничто не спасет.

-- Я давно наблюдаю за вами, юноша. Умны, работящи, видите перспективу, ну и не разбрасываетесь на безделушки. Хорошего сына воспитала ваша матушка. Я пригласил вас поговорить о ней, -- старик задумчиво поглядел на огонь, пошевелил полено кочергой. Потом, будто вспомнив о собеседнике, продолжил:

-- Ваша матушка была в некотором роде уникумом. Не имея достаточного образования, она поднялась до вершин власти, о которых мечтают многие нынешние скороспелки. Напилили денег, прихватили все, что плохо лежит, и уже решили, что все им подвластно. Глупцы. Что значат их миллионы, даже миллиарды, вложенные в бумажки, в золото, в спортивные клубы, недвижимость, что там они еще прикупают, -- старик пощелкал сухими падагричными пальцами, приглашая младшего продолжить перечень. Но тот игру не подхватил, пожал плечами и безразлично обронил:

-- А куда еще девать им свои капиталы? Создавать благотворительные организации, раздавать нищим? Жалко, они еще с миллионами не наигрались, не прочувствовали  вкуса настоящего богатства. Вот и тешатся друг перед другом – кто кого переплюнет в выдумке…

-- Хитер, как я погляжу. Не хотите свои мысли ни перед кем обнажать. Что ж, похвально. Не побоялись и мне наперекор идти. Хвалю.

-- Чего мне бояться? К власти я не рвусь, чужого не загребаю. Работаю в своей отрасли…

-- Таким вас мне и описывала ваша матушка. Я ведь не  для пустой болтовни пригласил вас  сюда. Есть серьезный разговор. Думаю, время прощупывания друг друга прошло. Перейдем к делу. Прошу к столу, -- старик проворно встал с кресла и, сопровождаемый догами, прошествовал, другого определения и не подберешь, к огромному письменному столу в дальнем конце комнаты. Молчаливый слуга включил освещение. Искры света заиграли на стеклах огромных книжных шкафов, на боках старинного глобуса и инкрустированном постаменте, в хрустальных письменных принадлежностях. Некоторым диссонансом на столе смотрелся лишь современный ноутбук, но только до тех пор, пока старик не открыл его. По тем уверенным движениям, которыми он стал быстро искать что-то в сети, было понятно, что этот атрибут на столе вполне уместен.

-- Не хочу быть голословным. Потому подготовил некоторую подборку документов, которые вам следует изучить. Но это потом. А пока давайте поговорим о другом. Я хочу понять, что вам известно о деятельности вашей матушки…

Молодой несколько смешался. Действительно, что ему было известно? До последнего времени он был уверен, что мать вполне устраивало положение мелкой предпринимательницы. Лишь когда ее не стало, он узнал, насколько широки и глубоки были ее интересы. Оказалось, они охватывали разные сферы современного бизнеса. При этом, и он это признавал, не всегда законные. Сейчас он входил в права наследования частями ее владений. И только теперь убедился, что многие из них находились в составе транснациональных корпораций, огромных конгломератов, определить истинных владельцев коих не представлялось возможным.

Выслушав предположения младшего, старший рассыпался скрипучим смехом.

-- Вы в принципе правильно определили принадлежность  собственности вашей матушки. А вам не приходилось задумываться, почему так случилось? Почему она не выпячивала свое богатство? Понимаю, можете возразить, что не до этого ей было. Но я отвечу, что она в любой момент могла исчезнуть из той страны и зажить свободной, обеспеченной жизнью. А она не захотела. Потому что кроме вкуса богатства есть еще более лакомый вкус – вкус безграничной власти. Не всем его дано ощутить, а тем более вкусить. Не все его могут оценить по достоинству. Но есть гурманы. Они ни за что не откажут себе в удовольствии попробовать именно этот деликатес. Но за него надо платить дорогую цену. Намного большую, чем все эти нажитые нечестным путем миллиарды…

-- А существует ли честный способ обогатиться? – негромко произнес младший. – Сколько ни изучай историю человечества, во все времена главным и основным способом обогащения был отъем собственности одними у других. Как бы это не пытались приукрасить и облагородить, но суть остается все та же – обворовывание, захват, грабеж…

Старик с любопытством поглядел на собеседника. Потом поинтересовался:

-- Неужели вы нашли иной путь обогащения? Поделитесь со стариком этим способом.

-- Мне ли давать вам советы. Я и сам занимаюсь тем же самым --  присваиваю часть труда своих работников… Но сейчас наступает век Интернета, там…

-- Неужели настолько наивны, что верите сказкам, рассказываемым в сетях? – несколько удивленно и даже разочарованно протянул старик. Он явно терял интерес к собеседнику.

-- Вот уж нет. В сетях идет интеллектуальное закабаление, раскручивание виртуальных капиталов. Но…

-- И там продолжается все то же самое. Такова уж природа человеческая. Обогащаться за счет других, более слабых, более совестливых… Пока они будут существовать на Земле, для нас, сильных мира сего, здесь будет рай. Но довольно упражняться в словоблудии. Ваше направление мыслей мне понятно. Перейдем к делу.

Старик захлопнул ноутбук и достал из стола довольно объемистую книгу в кожаном переплете с отделанными  металлом уголками.  Судя по состоянию переплета и тиснению кожи, очень старую.



-- Хотите знать мое мнение? Развели вас как последнюю лохушку, -- подытожила мой рассказ о поездке бескомпромиссная Зина. – Побоялись, что глубже копнете, вот и разыграли спектакль… с переодеваниями. Да еще щенка вам подсунули. И все так гладко…

Зина споро готовила обед, одновременно слушая мои стенания по поводу пережитого. У моих ног примостился новоприобретенный щенок. Моя собеседница, только взглянув на него, вынесла вердикт: бастард, незаконнорожденный, помесь.

На мой взгляд, так  обыкновенная такса. Ира  была в восторге от новой игрушки. Шарик ей уже поднадоел. Тем более, что он оказался редким строптивцем, заниматься хотел только своими делами и играть с моей дочурой принципиально не желал.

Зина Шарика терпела, кормила, но в остальном полностью игнорировала. Была верна своему мнению: имеешь деньги – приобрети дорогую элитную собаку и занимайся ею. А этим подзаборным шавкам место на помойке.

Так что и второму щенку от ее любви и внимания не отломилось ни кусочка. По поводу имени второго щенка Ирка особо не заморачивалась.

-- Мам, давай его Чейзиком назовем, -- предложила она. И я согласилась. Действительно, что мудрить.

Беспокоил меня Николай Семенович.  Как он там один, в полном неведении? Надо бы ему позвонить. Только как сделать так, чтобы не навредить? Я уверенности Зины в том, что все происшедшее со мной было подставой, не разделяла. Кому нужно попусту пугать или удалять без причин какую-то провинциалку от убитого горем старика?

Поразмыслив на досуге, решила не светиться и не  звонить ни из коттеджного поселка, ни из собственного дома. Впрочем, там и звонить было неоткуда. Строители развили такую бурную деятельность, словно им дрожжевую закваску добавили (хотя, думаю, в этом предположении есть свой резон), и теперь старый деревянный домишко на глазах преображался, вызывая зависть и недовольство окрестных обитателей. Но тут я уже ничего поделать не могла. Потому села в автобус и отправилась в райцентр. Оттуда и позвонила.

Старик был дома. Трубку снял сразу. Но на мой вопрос, все ли в порядке, безразлично ответил, что я ошиблась номером, и отключился.

Не ожидая такого поворота событий, я просто опешила. С чего это Николай Семенович на меня обиделся? Он же должен понимать, что я не по своей воле оказалась за пределами города и не смогла к нему вернуться. Да и втягивать старика во все эти разборки считала негуманным.

Потом в голове мелькнуло предположение: ведь Марья Федоровна в числе его близких знакомых. Уж не она ли наплела про меня небылиц старику?

Однако все последние события не проясняют того, где находится Ольга. Если она пока еще жива. И в чем основная причина ее исчезновения.

Я за чередой неприятностей как-то подзабыла о разговоре, подслушанном в кабинете главврача. А из него можно было понять, что Ольга жива и где-то удерживается. Значит, надо возвращаться обратно, успокоить и обнадежить старика и отыскать приятельницу.
Зина выразительно покрутила пальцем у виска, когда я попыталась ей объяснить, почему мне надо опять ехать в город и продолжать поиски Ольги. Потом, вздохнув, достала мобильник и набрала номер.

-- Надюш, привет, это Зина. Да, да, Всесвятова. Будь другом, пусти на постой мою знакомую. Да, все туда же. Как я? Да как. Ишачу. Сейчас полегче. А что было-о-о… Сама знаешь. Ну, давай. Пока. Сделай так, чтобы к ней внимание не привлекалось. Сама знаешь, как наши могут растрепать на весь свет и придумать то, чего никогда и не было. Да, я потом расскажу… Все, целую.

Зина отключила мобильник и выразительно глянула на меня.

-- Учтите, Ксения Андреевна, делаю это только из уважения к вам. Сейчас напишу адрес. Моя школьная подруга живет недалеко от клиники. Держит частную гостиницу. У нее есть определенные знакомства среди медперсонала. Женщина она твердая.  В любом случае, не подставит.

-- Спасибо, Зинуля. По гроб жизни буду благодарна…

-- Во-во, только и время сейчас о загробной жизни говорить, -- проворчала для порядка моя помощница по хозяйству, но было видно, что она довольна.

Зина далеко не красавица. Крепкая, сбитая, коренастая, с роскошной косой пшеничного цвета, которую она холит и лелеет. При малейшей возможности ее демонстрирует не только представителям мужской части населения, но и женской. От этого имеет много завистниц, которые периодически распускают сплетни о ее образе жизни и пороках. Зина в ответ некоторым из них откровенно гадит, отбивая кавалеров, что, естественно, любви со стороны женской части населения ей не добавляет.

Зина один момент неровно задышала в сторону моего приятеля Алексея Лепилова. А меня необоснованно причислила к числу своих потенциальных соперниц. Но мы это недоразумение очень быстро разрулили. Тем более, что Алексей смог так вывернуться из амурных сетей Зины, что, в конце концов, она стала одной из его воздыхательниц без перспективы дальнейшего продвижения действий. Да и меня она довольно скоро исключила из числа соперниц.

А потому через некоторое время мы с ней вполне сдружились,  и я частенько оставляю свою дочь на ее попечение. Своих детей у Зины нет, но она не тушуется, тренирует свои воспитательные способности на соседских детях, а теперь, и на моей дочуре.

На следующее утро я решила провести некоторые манипуляции по изменению внешнего облика. Для этого договорилась с знакомой парикмахершей Наташей. Та покопалась в своем ежедневнике, с кем-то созвонилась, потом назначила мне время.

С тех пор, как побывала в Крыму, я стала более тщательно следить за своей прической. Волосы у меня не густые, но волнистые. Так что, всегда испытываю затруднение  в решении вопроса, как их лучше уложить.

Потому на мою просьбу существенно изменить прическу, Наташа долго и с сомнением разглядывала меня то в зеркале, то, отойдя, со стороны. Она уже настолько привыкла к тому, как я обычно выгляжу, что сразу не могла ничего предложить. Пришлось ей сообщить, что мне требуется кардинальная смена облика.

Наконец Наталья приняла решение. Пробормотав: -- Ну, глядите, потом не вините меня, -- защелкала ножницами над головой. А у меня в груди шевельнулась противная жаба. Стало жалко волос. Но я сама себя успокоила, что пройдет всего несколько месяцев, и обычный мой облик вновь вернется.

Затем Наташа нанесла краску на волосы. И мне пришлось вытерпеть некоторое время неприятное пощипывание кожи. В отличие  от прежних лет, когда боролась с сединой с помощью хны, на этот раз я доверилась опыту парикмахера.

Мое отражение в зеркале, превзошло все мои  самые смелые ожидания. На меня смотрела жгучая брюнетка с яркими зелеными глазами, опушенными черными  длинными ресницами. Коротко стриженные «под мальчика» волосы кое-где торчали этакими фривольными завитками. Если бы не кожа шеи, предательски выдающая возраст, я себе не дала бы больше трех десятков лет. Мне было очень лестно. Но, главное, меня такую ни одна собака не угадает. Совсем другой типаж.

Подобрав к случаю соответствующее одеяние, я на следующий день убыла в соседний райцентр. Оттуда уже открыто отправилась в Малый Калинов.

Водворение в город прошло вполне успешно. Приятельница Зины, роскошная блондинка с пышными формами и едва заметными темными усиками над полной, ярко напомаженной губой, оформила меня как свою родственницу. И даже паспорт представила на всякий случай, если кому-то вдруг вздумается документы посмотреть. Я глянула на довольно невзрачный снимок в паспорте и успокоила себя, что, на первый взгляд, сходство есть.

Надежда пообещала в ближайшее время свести меня с людьми, которые могут кое-что рассказать о клинике. А пока посоветовала никуда не соваться, вначале осмотреться…

Но меня беспокоил Николай Семенович. Как он там один? Как предупредить его, что я не забыла ни о нем, ни о его просьбе?

Я побродила по комнате, которую мне выделила Надежда, потом перебралась в гостиничный коридор, оттуда продефилировала в кафе. Думала, что в этот час здесь народу не будет, но коренным образом ошиблась в своих предположениях. Две официантки работали на предельных скоростях. Все столики были заняты.

Признаюсь. Я далеко не любитель посещения мест общественного питания. Так уж получилось. В молодости, в студенческие годы меня приглашали и в кафе, и в рестораны. Но, так сказать, мои поклонники, которые хотели пустить пыль в глаза. Я всегда полагалась на их опыт и обычно в общение с обслуживающим персоналом не вступала. В дальнейшем в девяностые, не самые обильные годы, получила довольно неприятный урок, после чего  предпочитаю больше в такие заведения не ходить. В одиночку. Очень уж болезненное воспоминание.

Это был тот период, когда зарплату не выплачивали по нескольку месяцев. Жили за счет собственных огородов. О нарядах даже речи не могло идти. Перелицовывали старые вещи, вязали что-то. Это сейчас вещь ручной вязки считается эксклюзивом. А в то время на их обладательниц смотрели свысока.

Однажды мне позвонила моя давняя приятельница. Когда-то на заре юности мы вместе работали в книжном магазине. Потом пути наши разошлись. Я поняла, что торговля не мое призвание, и продолжила учебу в пединституте.

Так вот, приятельница открывала новый филиал  торгового дома. Ей нужен был свой человек на подхвате. Пообщалась со мной и пригласила на работу. Сделку решено было отметить в ресторане областного центра. Город тогда словно только что проснулся от вековой спячки. В один миг открылись десятки магазинов, игорных заведений, а уж сколько выросло ресторанов, кафешек, забегаловок, не счесть. Так вот приятельница выбрала самый дорогой ресторан. Может быть, поразить хотела, а, скорее всего, не подумала о последствиях.

Я с тревогой поднялась по ступеням этого «Олимпика», гадая, узнаю ли приятельницу. Ведь не виделись больше десяти лет. Хотя та уверила меня, что в это время в ресторане никого постороннего не будет, и мы не разминемся.

На входе стоял важный секъюрити из жвачных. Ну, тех, что беспрестанно двигают челюстями и цедят слова, не разжимая зубов.

-- Чего тебе, тетка? Здесь не подают, -- бесцеремонно преградил он мне дорогу.

-- Меня здесь ждут. Мне назначила встречу Марина Опарнева.

-- Гы-гы-гы, -- заржал его напарник. – Дуй отсюда, попрошайка, будет Марина Аркадьевна с таким чмом общаться. На себя посмотри…-- последовали такие нецензурные эпитеты, что я просто развернулась и ушла. Там, где встречают человека только по внешней обертке, мне делать нечего. Наверное, потому я и не пробилась в жизни, что пасую перед хамством, подлостью, угодничеством. Но мне просто стало противно находиться в этом заведении.

Марина потом звонила, извинялась, что не вышла встретить меня, но я, поблагодарив за предложение, отказалась от работы. Если в этом обществе так относятся к обычному человеку, значит, оно глубоко больно. Его надо лечить, и начинать с детей. Чем я и занималась все последующие годы. И не жалею об этом.

Но тот случай сделал свое негативное дело. Я боюсь одна переступить порог любого более-менее востребованного заведения общественного питания. Почему-то всегда ожидаю проявлений хамства со стороны обслуги, а потому стараюсь обходить стороной такие места.

Убедившись, что столики заняты, а на меня никто не обращает никакого внимания, отправилась на улицу. Время еще рабочее, но на тротуарах, особенно в пешеходной части города, довольно оживленно.

По дороге заглянула в пиццерию. Есть теперь такие заведения и в наших местах. Удобная вещь, эти пиццерии. Неохота готовить самому -- заказал итальянский пирог на дом.  Правда, наши владельцы таких заведений всегда расширяют свой ассортимент за счет местной, привычной народу выпечки. Но и балуют хозяек. То бы мать семейства, прибежав с работы, хваталась за муку и дрожжи, на ходу обдумывая, что бы такое использовать для начинки. И вот уже работа на вечер  обеспечена. А теперь что? Заскочила в пиццерию или отдел кулинарии, схватила то, что уже приготовили другие. И, пожалуйста, семья сыта, а мать семейства может спокойно смотреть мыльную оперу.

Едва переступила порог пиццерии, ко мне подскочила хорошенькая девчушка лет шестнадцати с явным желанием не упустить посетителя без покупки.

-- Здравствуйте, как хорошо, что вы выбрали именно нашу пиццерию. У нас самый широкий выбор пицц, а еще… -- затараторила девчушка, но я ее быстро прервала:

-- Спасибо большое за теплый прием. С удовольствием отведаю вашу выпечку. Но скажи, вы доставляете заказы на дом?

-- Ну, конечно. Сразу же, как получим. У нас без задержек, как только позвонят…

-- А лично, не по телефону?

Девчушка энергично дунув сбоку, взбила над глазами свою челку, густую, идущую клином чуть ли не от затылка, и удивленно глянула на меня. Думая, что она не поняла вопроса, я заторопилась пояснить:

-- Понимаешь, мне надо отправить пиццу одному человеку и с ней письмо…

-- В чем проблема? Давайте письмо, говорите адрес и выбирайте пиццу,  -- девчонка махнула в сторону витрины, где действительно стояло десятка два итальянских пирогов. Я не поклонница зарубежных мучных изделий. Предпочитаю свой классический способ изготовления пирогов с традиционными местными начинками. Но стоящие в витрине круги теста были так мастерски украшены кусочками овощей, грибов, колбасы, сыра, что на мгновение залюбовалась. Мое созерцание витрины было прервано резким окриком:

-- Дарья, в чем проблема? Почему не обслуживаешь  покупателя? – в  проеме внутренней двери показалась полная, ярко-румяная женщина в поварской шапочке и белом переднике на объемистом животе.

-- Все в порядке, мама, -- Даша махнула матери и обернулась ко мне, -- так вы выбираете?

-- Да, вот ту, пожалуй, я бы взяла для подарка, -- я указала на самую большую пиццу, -- только ее желательно сейчас отвезти…

-- Нет проблем, давайте письмо, -- отчеканила Дарья. Ей, видимо, надоело общаться со столь медлительным покупателем.

Чтобы ее задобрить, я приняла решение попробовать здешнюю выпечку и этим решить проблему обеда. Идти в кафе не было смысла:

-- Дашенька, мне, пожалуйста, кусочек вон той пиццы, и, если можно, чашечку кофе…

-- Ща будет. Вам какой, у нас целый список, выбирайте.

Я заказала кофе со взбитыми сливками, не заморачиваясь заумными названиями, коих в меню было никак не меньше двух десятков. Сразу расплатилась и, устроившись за столиком у окна, набросала записку Николаю Семеновичу, в которой уведомила его, что о деле не забыла, занята им, но поменяла стиль расследования и нахожусь на нелегальном положении. Если появится возможность, просила его инкогнито побывать в пиццерии, из которой он получит пирог. Я буду ждать его ежедневно около шести вечера. В завершение советовала никому не распространяться о свидании, особенно его приятельнице Маше.

Письмо я сложила конвертиком и завязала узелком концы целлофанового пакета.

Дарья на эти мои манипуляции взирала со снисходительным недоумением, потом равнодушно хмыкнула:

-- Вы уж извините, но вашу любовную лирику читать мрак…

-- С чего ты решила, что это любовное послание?

-- Да уже с начала. «Дорогой… ну и так далее. Ладно, давайте, вручу лично в руки. А если не будет адресата, тогда куда пиццу деть?

-- Оставь под дверью. Но Николай Семенович уже пожилой господин, он никуда обычно не выходит. Если же откроют другие люди…

-- Да знаю, не первый раз, скажу, что адресом ошиблась.

-- Даша, я посижу здесь, подожду тебя…

-- Ноу проблем. Вот ваш кофе и пицца…

Дарья проворно  поставила передо мной белоснежную чашку с горкой густой пены, треугольник пирога, который при мне вырезала из стоящего в витрине круга, и, крикнув в заднюю дверь, -- мам, я по адресу, -- с коробкой выскочила на улицу, чуть не сбив с ног двоих посетителей.

Из внутреннего помещения тотчас же появилась уже знакомая мне толстуха и поплыла навстречу вошедшим. Те, воодушевленные моим довольным видом, тут же сделали заказ.

Видно, у меня сегодня рука легкая. Я еще не расправилась со своим куском пиццы, а кафешка оказалась переполненной посетителями. Хозяйка крутилась, в прямом смысле слова, как белка в колесе, поглядывая то на входную дверь, то на витрину, где на глазах испарялись заготовленные  пироги.

Наконец Дарья подкатила на своем велосипеде к дверям пиццерии, оценила обстановку и мигом подменила утомившуюся мамашу. Та отправилась печь новые пиццы, а Даша занялась посетителями.

Она изредка кидала на меня заинтересованные взгляды, но не подходила. Не до разговоров ей было. Словно мне в отместку посетители шли нескончаемым потоком. Делались заказы на дом, и Дарья разрывалась между прилавком и необходимостью везти товар по адресам.

В этот момент как-то незаметно ко мне за столик подсел пожилой господин в клетчатом кепи моды начала прошлого века, элегантном пуловере теплого светло-коричневого оттенка, с тростью в руке и трубкой в зубах. Костюм дополняли темные очки.

Я заметила, как ехидно ухмыльнулась Дарья, и внимательно к нему присмотрелась. И только тут поняла, что рядом со мной за столиком сидит отец Ольги.  Надо отдать ему должное, старик выглядел сейчас намного моложе своих лет.

Николай Семенович приспустил очки на кончик носа, подмигнул мне и водрузил их на прежнее место. Затем стал преувеличенно старательно раскуривать свою трубку, испросив на это мое разрешение.

Тут к нам подлетела Дарья и затараторила:

-- Ну вот, видите, все в порядке. Я же говорила…

Она принесла мне еще одну чашку кофе и кусок пиццы и заказ Николая Семеновича, сделанный им, видимо, еще до того, как он сел за мой столик.

-- Барышня уверена, что вы меня пригласили на свидание. Уж очень она смешлива, да и в глазах у нее чертенята пляшут. Я ей и подыграл, нарядился, как на светский раут, -- поделился своими наблюдениями Николай Семенович. – Я ведь, Ксюша, когда вы не вернулись, грешным делом подумал, что и с вами случилось что-то страшное. А потом пришла Маша и стала как-то странно выяснять, кем вы мне приходитесь. Хорошо, что мы заранее договорились, о чем говорить посторонним. Но, -- тут старик развел руки, -- боюсь, не поверила она. Все пыталась в ваших вещах  покопаться, только я на всякий случай документы спрятал.

Очень сокрушалась Маша, что не может узнать точный адрес и фамилию. Напридумывала целый короб небылиц. И что вы кольцо украли у кого-то из пациентов, и вроде бы, документы… Но я ни на минуту не поверил ей. Потому и на звонок не ответил. Не мог в тот момент говорить.

-- Я поняла…

-- Да и испугался, что, как и Олюню,  вас уничтожат…

-- Николай Семенович, голубчик, могу вас утешить. Я стала невольным свидетелем разговора, из которого узнала, что ваша дочь в тот момент была жива, но где-то удерживалась. Что-то она узнала такое, о чем не должна была. Вот ее и убрали, чтобы не мешала. А убивать вряд ли осмелятся. Клиника на ее методиках держится. Что они без Ольги? Пустое место.

-- Ох, не скажите. Когда дело касается больших денег, некоторые ни перед чем не остановятся. Но, судя по всему,  у Маши что-то пошло наперекосяк. Они-то думали, что владелицей клиники является моя дочь. А оказалось, что она подставное лицо. А истинный владелец где-то далеко. Теперь он прислал юристов, чтобы они оценили нынешние возможности клиники. И еще. Им нужны какие-то сведения чуть ли не десятилетней давности. Вот за ними Маша и охотится. Думает поторговаться за клинику. За достоверность сведений не ручаюсь. Возможно, все это она выложила мне специально, чтобы я уведомил вас, Ксюша. Вам решать, что стоит внимания.

Николай Семенович вновь окинул меня заинтересованным взглядом, потом покачал головой.

-- Если бы не эта стрекоза, что за прилавком, никогда бы не поверил, что это вы. Изменения разительные. И очень вас красят. Эх, если бы  мне лет так …дцать сбросить, уж и приударил бы я за вами… -- старик рассмеялся и похлопал меня по руке своей сухой и горячей ладонью.

-- Спасибо за комплемент. Но по-другому и нельзя. Иначе узнают, а тогда, сами знаете… Николай Семенович, у вас нет никаких предположений в отношении переданного мне ключа? Возможно, разгадка этой истории находится там?

-- Что я могу сказать? Олюня меня в свои дела не посвящала. Скорее всего, этот шкафчик расположен где-то в клинике. Дочь нигде не бывала кроме работы.

-- Что ж, будем искать. Клиника мне не по зубам. Оттуда меня очень настойчиво попросили. Значит, надо искать помощников среди медперсонала. Не все же продались Марье. Думаю, найдутся там и порядочные.

-- Только где их найти и как отличить?—с горечью произнес старик.

Мы договорились о способе связи и о том, как ее будем поддерживать.