Развод. 10 шагов к счастью

1. Осознание

Кто сказал, что совпадений не бывает, а случайности неслучайны – сильно облажался. Вселенная любит развлекаться, поднимая бурю из песчинок человеческих судеб. А то, что богиня Фортуна – стерва, да к тому же гулящая, я знаю не понаслышке. Иначе не стояла бы сейчас в дверях кабинета мужа и не наблюдала, как он бессовестно лапает стонущую под его поцелуями брюнетку.

1. Осознание.

Никогда не заходите без стука в кабинет директора. Даже если он вам не начальник, а просто муж, который забыл утром контейнер с обедом, а врач настоятельно велел соблюдать диету. Иначе не избежать нового приступа. Поэтому я взяла такси (ведь машину забрал Володя, пока его мерс на плановом ТО). Поэтому спешила, обходя лужи после ночного дождя, через бесконечные производственные корпуса, пока случайно не наткнулась на Николая Степановича, курящего у мастерских.

- Оль, ты чего это? — окликнул вместо приветствия старик, работавший бригадиром еще при моем отце, а сейчас заведующий гаражом и механиками.

- Добрый день, дядя Коля, — звучит нелепо, когда «дяде» к семидесяти, а вчерашняя девочка месяц назад разменяла сорок пять годиков, но — я знаю этого простого, как пять копеек, легкого на дела и слова старика всю свою жизнь.

- Да вот, Володя машину забрал, а обед забыл, — пожимаю плечами, точно извиняясь за мужа.

- Давай садись, подкину до конторы. Нечего новыми черевичками грязь заводскую месить, — подмигивает, туша окурок ботинком и уже садясь за руль такого же старого как он сам уазика.

Смущенно бормочу, что туфлям уже два года, просто я их редко ношу, но залезаю на переднее.

- Повезло Вовке с тобой, — беззлобно улыбается дядя Коля, через пять минут высаживая у главного офиса, — и хозяюшка, и красавица, и умница. Как сыр в масле катается наш директор. Что там у него на обед? Старику не перепадет вкуснятины?

Улыбаюсь, благодаря, и мямлю что-то про «приходите в гости», хотя знаю, Володя не одобрит. Муж не любит неожиданностей и незваных гостей.

Административный корпус завода недавно отремонтирован и внутри выглядит как с обложки журналов, рекламирующих отделочные материалы. Муж такое ценит — не роскошь, но чистоту и порядок, нигде ни трещины, ни соринки. Непроизвольно бросаю взгляд в зеркало в холле — сильный ветер растрепал прическу, и колготки сзади слегка забрызгались, а ведь шла всего ничего. Приглаживаю волосы, отмечая, что пора в салон — корни уже отросли и стала видна редкая седина. Надо не забыть записаться.

Дорогу до кабинета мужа нахожу без проблем — здание только выглядит новым, на деле ему больше ста лет. Здесь когда-то работал главным инженером мой отец, и мы с мамой так же навещали его в обеденное время. Все повторяется. Как и мама я работаю в школе по соседству, как и она вышла замуж за первую и единственную любовь. Мы даже познакомились так же, как родители — на танцах в бывшем заводском ДК, в мою молодость уже переделанном под ночной клуб. Вот только Володина карьера отцу и не снилась — муж не просто генеральный директор судостроительной верфи — он владелец весомого пакета акций и член совета директоров. А я работаю не учителем географии, как мама, а школьным психологом. «Хобби для души», как говорит муж, а не каторжный труд за мизерную зарплату.

Дверь директорского кабинета замыкает длинный коридор. В приемной никого — все ушли на обед. Здесь с этим строго.

Мысленно отмечаю изменения с последнего визита:- вместо штор пластиковые жалюзи, громоздкие картотеки исчезли, уступив легким стеллажам и компьютерным столам. Но я знаю, что Вова оставил старый дубовый, доставшийся ему от бывшего директора. Там на зеленом сукне под стеклом фотолетопись нашей семьи — мы вместе отбирали снимки: свадьба, рождение старшей дочери Аленки, крестины младшей — Анечки, наш первый выезд за границу на Красное море, новоселье в первой собственной квартире и еще просто забавные моменты за двадцать четыре года совместной жизни.

О том, что заеду, я предупреждала заранее, но вместо ответа на сообщение — только одобряющий смайлик. Вхожу без стука, предвкушая, как мы сейчас вместе, как раньше обсудим за обедом дела и планы на вечер, и… Замираю. Мысли, мечты, планы, все летит в тартарары, как и моя счастливая семейная жизнь. Прямо на том столе, где под стеклом хранится наша семейная хроника, голой задницей сидит черноволосая девка, а ладони моего мужа по-хозяйски шарят у нее под блузкой!

В глазах туман, а в ушах звенит. Может, надо их сфотографировать – на память для семейного архива? Новое фото под стекло на директорском столе, или доказательство вины. Но руки не слушаются. Хочу кричать, рвать, бить, но перед глазами темнеет, а грудь сжимает боль.

- Ольга? — первый приходит в себя Владимир, отдергивая ладони от тела молодухи, которая оборачивается, но не спешит слезать со стола. Наоборот, скалит идеально белые зубы и притягивает моего мужа, обнимая за шею. Издаю звук, похожий на предсмертный хрип. Я ее знаю! Ангелина Оболенская – наша завуч по воспитательной и учитель технологии собственной персоной! И она здесь явно не затем, чтобы воспитать у моего Володи хорошие манеры или научить правильно сервировать на стол. Судя по виду мужа – как жарить горячих цыпочек он знает на отлично.

- Ольга Алексеевна, вы почему не в школе? – ехидно выгибает идеально нарисованную бровь и смеется собственной шутке. Зло, торжествующе, гадко.

- Оль, я все объясню, — наконец вступает, успевший застегнуть штаны и рубашку супруг.

Но тело больше не подчиняется мне. Словно со стороны вижу, как снимаю с пальца обручальное кольцо, кладу его на край стола, а затем подхватываю пакет с обедом и выбегаю на улицу.

Что здесь объяснять?! Как случайно оступился, увидев молодую и красивую? Как надоела и приелась старая? Как хочется новизны и почувствовать себя альфа-самцом?! Я представляю весь возможный текст оправданий, не зря же училась на психолога!

Вот только это совсем не помогает, когда только что застала мужа, любовь всей своей жизни за изменой. Выбегаю из кабинета, не разбирая дороги, не слыша окриков за спиной, не желая останавливаться, не задумываясь о лужах и не самых удобных для марафона каблуках. Слезы размывают косметику, ветер треплет полы плаща, а осколки сердца пробивают насквозь грудную клетку тысячами ножевых.

2. Страх

До школы — рукой подать. Но кажется — мы едем целую вечность, пока перед глазами проносится вся «счастливая» жизнь, а я больше всего боюсь вопроса: «Что случилось?» Потому что тогда придется делать выбор — врать или отвечать честно. А я не знаю, что лучше — вынести свой позор и грязное белье на всеобщее обозрение или пытаться сохранить остатки самообладания, изобразив хорошую мину при плохой игре.

- А может, поехали к нам домой? – предлагает дядя Коля. - Там сейчас, правда, дурдом — сын на неделю внуков подкинул, пока они с женой в Эмираты улетели, но моя точно тебе будет рада. Посидите, поревете, мужикам кости перемоете, в четыре руки спиногрызам сопли и задницы повытираете — глядишь, и отпустит. Ты, небось, по мелким лялькам уже соскучала, твои-то давно выросли, а бабкой тебя никак сделать не хотят.

- Рано им еще, Николай Степанович. Ане девятнадцать, а Лена только университет закончила. Это в ваше время после двадцати в старые девы записывали. Да и хватает мне детских забот — вот — целая школа проблем, тревожностей, соплей, разбитых коленей и сломанной психики, — переход на разговор о девочках и работе срабатывает — у меня получается взять себя в руки. Голос уже не дрожит и реветь не тянет. Из машины выхожу с каменным лицом, и вполне сносно подправленным макияжем.

- Ну, раз так, то заезжай вечерком, чем черт не шутит, а с жилеткой бывает полегче. Но если что — звони. В любое время, — дядя Коля не настаивает, оставляя путь к отступлению.

Школьный коридор встречает привычным гулом, но сегодня этот шум кажется особенно громким. Машинально улыбаюсь коллегам — их взгляды скользят по моему лицу с беспокойством — должно быть, следы слез все же заметны.

У Ангелины Оболенской, нашего завуча по воспитательной и по совместительству, любовницы моего Володи, нет мужа. Зато она - дочь заведующей ГОРОНо и потому перед ней лебезит даже директор, а ее восьмикласснику-сыну сходит с рук то, за что другого уже отправили бы на комиссию для сложных подростков. Она была мне неприятна и до сегодняшнего дня. Не понимаю таких – эгоистичных кукол, тратящих все время на себя – ногти, губы, пластика груди. Мы всей школой в курсе процедур и операций, которые ведут Оболенскую к идеалу красоты. Измена с ней – это не просто личное. Володя точно окунул меня в помои, насмехаясь: «смотри, серая домашняя мышь, я выбрал вместо тебя эффектную стерву». Без мозгов и совести, зато с отличными сиськами и такими губищами, что на ум приходит только одно.

Не думать! Не вспоминать! И самое главное – не реветь! Мне еще отработать два сеанса, один из которых с Богданом Оболенским – сыном той самой Гели, что только что липла к моему мужу. Но сначала Ульяна… Хорошая девочка, отец которой недавно погиб на войне.

Уля уже ждет у двери, лишая меня возможности отступления и совершенно не давая времени подготовиться и взять себя в руки. Девочка похожа на затравленно зверька. Вчерашняя прилежная ученица, всегда вежливая, сейчас глядит на меня волком, косится на дверь и потирает синяк на скуле. Ее отец пал смертью храбрых полгода назад. Нанялся служить по контракту и вот… его портрет висит у нас на доске героев с подписью «Ими гордится страна», но одиннадцатилетней девочке от этих слов мало утешения. У нее забрали защиту, опору, разбили саму жизнь.

Однажды она поймет. Однажды гордость станет сильнее боли, а любовь загладит раны, оставив на память рваный шрам и теплоту, но сейчас мир в руинах и, кажется, я впервые не понимаю, что надо сказать. Не по учебникам и методичкам, не в рамках тестов и тренингов. А как человек, который тоже только что потерял опору и стоит на руинах жизни. Открываю дверь кабинета и пропускаю ее вперед.

— Расскажешь, что болит? — говорю, наливая два стакана воды – мне и ей.

В кабинете тихо. Тяжелые шторы слегка колышутся от сквозняка. За окном – хмурое небо, точно отражающее мое состояние. Ульяна не садится. Стоит у стены, скрестив руки – броня из детского гнева и боли.

— Садись, пожалуйста, – предлагаю повторно, но голос звучит, как чужой.

Она бросает взгляд на кресло, сжав губы, и вдруг выпаливает:

— Зачем? Чтобы вы мне опять про «принять и простить» рассказывали?!

Ее голос дрожит от злости, под которой океан слез. Принять и простить – хороший, древний библейский совет, давать который легко, а вот следовать, если дело касается собственной жизни, чертовски сложно. Что мне делать с изменой мужа – тоже «принять и простить»? Я не могу отделаться от Ульяны набором дежурных психологических фраз. Не сейчас. Не сегодня, когда у меня самой руки трясутся, а в горле стоит ком.

— Нет, – говорю тихо. – Я не буду тебе ничего рассказывать.

Ульяна впервые за сегодня поднимает на меня удивленные глаза:

— А что тогда будем делать? – выдыхает.

Я вытаскиваю из ящика стола коробку пластилина – старый прием, который кажется сейчас правильным.

— Лепи.

— Что?

— Что угнетает, тревожит, пугает. Злость. Боль. Страх. То, что не можешь сказать.

Уля не двигается. Гипнотизирует пластилин в коробке, не решаясь коснуться. Успеваю почти смириться с провалом, как девочка резко вскидывается, хватает черный, сжимает в кулаке и рвет на куски.

— Ненавижу! – шипит она. – Они все врут! Говорят «герой», а он бросил! Обещал и не вернулся!

Детские пальцы лепят бесформенную массу, отдаленно похожую на фигуру человека. Отец. Бездумно мну в руках кусок серого пластилина, внезапно понимая, что хочу вылепить Володю. Каким он был двадцать пять лет назад – не предателем, тискающем на столе любовницу, а мальчишку с заразительной улыбкой и самыми горячими руками на свете, который обнимал меня под дождем у ДК.

Масса в ладонях размягчается, и пальцы сами лепят – нос с едва заметной горбинкой, подбородок, о каких говорят «волевой», губы, умеющие быть настойчивыми и ласковыми. Но пластилин рвется – я давлю слишком сильно, превращая родное и знакомое в бесформенную серую массу. Отличный визуальный пример нашей жизни, — мысленно усмехаюсь собственному выводу и выныриваю из личного горя под тихое детское:

3. Привычка

Не ждать. Неужели он серьезно? Час назад я застала Орлова, едва ли не трахающего другую прямо на столе, где под стеклом фотографии наших детей, а теперь «Задерживаюсь. Не жди»?!

Неужели он думает, что я как ни в чем не бывало вернусь домой?! Мысленно я уже собрала не один чемодан, вот только куда идти не знаю. Коттедж в ближайшем в пригороде, где мы живем последние десять, лет оформлен на Володю. Наверно, я смогу отсудить себе долю, но раздел имущества дело долгое, а я не юная глупышка, чтобы этого не понимать. Правда, есть двушка, доставшаяся от родителей, но она сдается. Нельзя же просто заявиться на порог к чужим людям, со словами: я хозяйка и теперь буду здесь жить?! Тем более, они беженцы с маленьким ребенком – без знакомств и связей сложно быстро найти жилье. Но, оказывается, прожив в маленьком городе сорок пять лет, можно тоже так и не обзавестись полезными связями и растерять все знакомства. Как так вышло, что кроме мужа и дочерей у меня никого нет?

Рука сама собой тянется позвонить Лене или Анюте, но не хочется их беспокоить «по пустякам». Девочки — в Питере, Алена недавно съехалась с парнем и меньшее, что ей нужно — истерики матери, переживающей измену ее великого и непогрешимого отца. Старшая дочь — Володина, младшая — моя. Так было с самого рождения, и, хотя мы оба отрицали такое деление, я всегда знала — Лена займет сторону мужа, чтобы ни случилось, а Аня будет за меня. Но Анюта живет в общежитии, отказавшись от предложения отца снять ей жилье. Хочет доказать, что со всем справится самостоятельно. Характером она в Володю – такая же своевольная и упрямая, но, как часто бывает, мы отторгаем тех, кто слишком четко отражает наши недостатки и достоинства. Чтобы полюбить то, что видишь в зеркале, требуется недюжая сила души.

Вот только я никогда не была смелой или инициативной. Все серьезные решения принимал муж, а я постоянно сомневалась – бросить преподавание, чтобы заниматься детьми? Продать нашу первую, выстраданную ипотекой квартиру, чтобы купить дом? Да что там дом – куда поехать в отпуск, какой фильм посмотреть и даже во сколько лечь спать – вся наша совместная жизнь выстроена им. Я – сова, ощущающая прилив сил под вечер, привыкла ложиться в одиннадцать – ведь мужу, кормильцу и опоре семьи, вставать рано – на верфи надо быть уже к восьми. И теперь, как в том анекдоте – я не сова и не жаворонок, а какая-то ненормальная птичка, совершенно не понимающая кто, она такая.

Внезапная зыбкость привычного мира вызывает приступ тошноты. Мне больно от увиденного, но что делать дальше и как поступить, я не знаю. Потому что… Потому что боюсь резких движений -словно замерла над пропастью и любой шаг, может оказаться последним. Сапер ошибается лишь однажды, а я – в какой момент я сделала ту ошибку, что мужу стало мало меня одной? В чем-то Богдан Оболенский прав – в отношениях всегда двое участников, и если один оступился, то где был второй, чтобы вовремя подать ему руку? Быть может, сцена в кабинете мужа – не финальная точка, а крик о помощи? Знак, что я должна измениться?

Не спешу домой, хотя на сегодня больше встреч не назначено. Ученики разошлись, только в кабинете музыки занимается хор, а в спортивном зале тренируется волейбольная команда. Дождь кончился, и небо слегка прояснилось, давая надежду на завтрашний ясный день. Вместо того чтобы вызвать такси или пойти на автобусную остановку, сворачиваю в школьный двор, сажусь на холодную лавочку, скрытую от глаз кустами сирени и раскидистой черемухой, где уже проклевываются липкие молодые листочки.

— Ольга Алексеевна, вы сегодня задержались, — хриплый низкий голос за спиной заставляет вздрогнуть от неожиданности – Михалыч, начальник по ОХЧ, в просторечии -завхоз, стоит по стойке смирно, как на плацу, и дымит зажатой в зубах сигаретой. Выправка бывшего военного выдает его прошлое с потрохами – майор, десантник, участник боевых действий, уже на пенсии, разведен, есть взрослый сын. Детали из личного дела сами собой всплывают в мозгу. Михалыч – местный «краш», как принято сейчас говорить у молодежи. С ним откровенно заигрывает половина незамужнего женского коллектива. Людмила из столовой в открытую подкармливает, а Люська-вахтерша постоянно трется у его кабинета – то разводя суету из-за выдуманной проблемы с электрикой, то вымогая новую униформу и средства уборки. Высокий, широкоплечий, в молодости он, наверно, не знал отбоя от девиц. Да и сейчас некоторые старшеклассницы строят глазки благородно поседевшему «sugar daddy».

Ему хватает одного взгляда на меня, чтобы оценить ситуацию и сделать вывод.

— Будете? — протягивает пачку. Я молча беру сигарету. Первую за двадцать пять лет. Бросила, когда начали встречаться с Володей – он терпеть не мог запах табака и постоянно говорил «целовать курящую девушку, все равно что облизывать пепельницу». Но сегодня целоваться я точно не планирую. Михалыч щелкает зажигалкой. Дым обжигает легкие, но эта боль – лучше заполняющей пустоты.

— Здесь нельзя курить, — сообщаю закашливаясь.

Михалыч выпускает кольцо дыма:

— Завтра выпишу вам штраф.

Мы молчим. Где-то вдали лает собака.

— Вы бледная, как салага-первогодка после марш-броска, — он не поворачивает головы, но фиксирует боковым зрением, как мелко дрожат мои руки, сжимающие телефон с неотвеченным от мужа.

— Почти сорвалась на ребенка, — выдаю самое близкое к истине. Недавнюю беседу с Богданом сложно назвать профессиональной.

— Возраст подопечного?

— Пятнадцать.

— Хулиган?

— Да, но это защитная реакция, — внезапно встаю на сторону проблемного ученика и заслуживаю прямой оценивающий взгляд бывшего военного.

- Не всем надо искать оправдание, Ольга Алексеевна. Основа может быть изначально гнилой. На такой, сколько не строй, не укрепляй – однажды рухнет красивый фасад.

— Его мать — Ангелина Оболенская, — вырывается само. Видно, мозг напрямую ассоциирует любовницу мужа с фразой про гнилое нутро.

Михалыч медленно выдыхает дым, не торопясь комментировать: