Развод. Агроном с секретом.

Глава1

Пружина старого матраса впилась в бок, словно настойчивый палец, требующий внимания. Я открыла глаза за минуту до того, как должен был прозвенеть будильник на телефоне. Привычка, выработанная годами, оказалась надежнее любой техники.

В комнате стояла густая, предрассветная серость. Слева от меня, раскинувшись по-хозяйски, храпел Федор. Звук был тяжелым, влажным, с присвистом — так дышит человек, уверенный в своем праве занимать все пространство, будь то кровать или жизнь. От него пахло вчерашним пивом и застарелым потом. Я осторожно, по сантиметру, начала сползать к краю постели, затаив дыхание. Только бы не скрипнула половица у двери. Если разбужу его сейчас, до шести утра, весь день пойдет кувырком. Федор ненавидел, когда прерывали его сон, и мстил за это виртуозно — придирками, ворчанием, а иногда и тяжелой, злой рукой.

Босые ноги коснулись холодного линолеума. Холод мгновенно прошил тело, заставив поежиться, но я даже не поморщилась. Это тоже было частью ритуала. Нащупала в темноте халат, накинула его на плечи, сунула ноги в растоптанные галоши, стоявшие у порога.

В доме было тихо, но это была не мирная тишина спящего жилья, а настороженная пауза перед бурей. Я прошла на кухню, на автомате щелкнула чайником, но тут же одернула себя — зашумит. Нельзя. Сначала хозяйство.

На улице сырой сентябрьский воздух ударил в лицо, выбивая остатки сна. Небо на востоке только начинало сереть, подернутое мутной дымкой. Деревня еще спала, только где-то на соседней улице лениво брехала собака, да у Ивановых скрипел колодезный ворот.

Я вошла в хлев. Здесь было теплее, чем на улице, пахло прелым сеном, навозом и теплым животным духом. Зорька, наша кормилица, глухо замычала, поворачивая ко мне тяжелую голову.

— Тише, девочка, тише, — прошептала я, привычно оглаживая теплый бок коровы. — Сейчас, сейчас...

Руки, уже начавшие ныть от утренней прохлады, привычно взялись за ведро и тряпку. Я мыла вымя теплой водой, которую принесла с собой в бидоне, и смотрела на свои пальцы. Короткие ногти, въевшаяся в кожу земля, которую не берет ни одно мыло, огрубевшие подушечки. А ведь когда-то, пятнадцать лет назад, эти руки держали тонкие пробирки в лаборатории сельхозинститута. Эти руки листали конспекты по агрохимии и селекции, а на безымянном пальце сверкало тонкое колечко, подаренное Федей на третьем курсе.

Где та девочка? Лена с красным дипломом, которой прочили аспирантуру? Она растворилась. Осталась только оболочка той Лены с синяками под глазами от усталости и недосыпа, у которой тридцать соток огорода, три свиньи, корова и муж, считающий её своей собственностью.

Первые струи молока ударили в дно жестяного ведра со звонким цоканьем. Я прижалась лбом к теплому боку Зорьки и закрыла глаза. Спина отозвалась тупой болью — вчера Федор толкнул меня на угол стола. Не сильно, как он сказал, «для острастки», чтобы не умничала, когда он рассуждал о политике. Синяк под ребрами теперь ныл при каждом резком движении.

Покончив с дойкой, я перетаскала ведра с пойлом свиньям. Тяжелые, литров по пятнадцать. Раньше Федор помогал, но последние года два он считал это «бабской работой».
— Я, Ленка, добытчик, — любил повторять он, развалившись перед телевизором. — Я в колхозе на тракторе спину гну. А ты дома сидишь, отдыхаешь.

Отдыхаю.
Я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, выпрямилась, чувствуя, как хрустнул позвоночник, и потащила полное ведро молока к дому. Часы показывали начало седьмого. Самое сложное было впереди.

На кухне я двигалась как сапер на минном поле. Тихо достать сковороду. Тихо разбить яйца. Не звякнуть вилкой о край миски. Тесто на оладьи было готово за пять минут — руки помнили.

Дверь детской приоткрылась, и на пороге появилась Аня. Ей было всего двенадцать, но в её взгляде уже давно не было детской беспечности. Худенькая, с острыми коленками и длинной косой, которую она заплетала сама с шести лет.

— Доброе утро, мам, — шепнула она, сразу оценивая обстановку: отец еще спит.
— Доброе, Анют. Помоги на стол накрыть, только тихо.
Дочь кивнула, бесшумно ступая босыми ногами по половицам. Она достала чашки, расставила их в строгом порядке: отцу — большую, с надписью «Босс», детям — с цветочками.

Я подошла к зеркалу в прихожей, чтобы поправить выбившиеся из-под платка волосы, и замерла. Оттуда на меня смотрела уставшая женщина с землистым цветом лица. Под глазами залегли тени, губы обветрены. Мне тридцать пять. Всего тридцать пять. Мои однокурсницы, те, что остались в городе, сейчас выкладывают в соцсети фото из отпусков, хвастаются новыми стрижками и карьерными успехами. А я радуюсь, что удалось замазать тональным кремом синяк на скуле так, что почти не видно.

— Мам, — Аня подошла сзади, теребя край застиранной футболки. — Нам сегодня в школе сказали на экскурсию сдать. Триста рублей.
Я почувствовала, как внутри все сжалось. Триста рублей. Смешная сумма для кого-то. Для нас — килограмм хорошего мяса или две пачки масла.
— Ань, — я старалась не смотреть ей в глаза. — Давай до завтра? Папа зарплату получит...
— Я поняла, — она быстро кивнула, отводя взгляд. В её голосе не было обиды, только привычная покорность судьбе. — Ничего, я скажу, что заболела и не поеду.

Сердце кольнуло острой иглой вины. Я хотела что-то сказать, обнять её, пообещать, что все изменится, но тут за стеной, в нашей спальне, заскрипела кровать.
Мы с Аней переглянулись. Время вышло. Хозяин проснулся.

Следом за скрипом кровати раздался требовательный, капризный плач. Это проснулся Пашка. Наш младший, мой «долгожданный» сын, которого Федор выпрашивал пять лет, упрекая меня за то, что рожаю «одних девок».

— Ленка! — рык мужа пролетел сквозь тонкие стены. — Уйми его! Голова раскалывается!

Я метнулась в спальню. Пашка, взлохмаченный, сидел в кроватке и тер кулачками заплаканные глаза. Ему было четыре года, но из-за частых простуд он выглядел младше.
— Масынка! — рыдал он, показывая на пол. — Масынка сломалась!
Его любимый пластмассовый грузовик лежал на боку с отвалившимся колесом. Видимо, Федор ночью наступил на него, когда возвращался из туалета.

Глава 2 (Федор)

(от лица Федора)

Гравий зашуршал под колесами, выстреливая мелкими камнями в днище старенькой «десятки». Машина отозвалась привычным, жалобным скрипом подвески, но для меня этот звук сейчас был слаще любой симфонии. Это была музыка свободы.

Как только серый шифер крыши нашего дома скрылся за поворотом, я с облегчением выдохнул, словно сбросил с плеч мешок с цементом. Воздух в салоне, пропитанный запахом дешевого табака и въевшейся в обивку пылью, казался мне чистейшим кислородом по сравнению с той затхлой атмосферой, что царила дома.

Я потянулся к магнитоле, выкручивая громкость. Хриплые динамики выплюнули бравурный шансон о воровской доле и шальных императрицах. То, что надо. Я откинулся на сиденье, чувствуя, как вибрация руля передается ладоням.

Ну вот и все. Вырвался.

Рука сама собой потянулась к правому карману брюк. Пальцы нащупали сложенные вдвое купюры — три бумажки по тысяче. Я достал их, бросил быстрый взгляд, не отрываясь от дороги. Приятная тяжесть. Ленка, конечно, устроила бы истерику, если бы знала, на что они пойдут, но кто её спрашивает?

«Пашке на куртку», — передразнил я про себя её вечно ноющий голос.

Ничего, не сахарный, не растает. Я в его возрасте в фуфайке на три размера больше бегал, и ничего, вырос мужиком. А этот... чуть сквозняк — сразу сопли. Весь в мамашу, такой же хилый. Ему закаляться надо, а она его кутает, как капусту. Так что я, можно сказать, воспитанием занимаюсь. Спартанским.

Я бросил деньги на соседнее сиденье. Они лежали там, яркие, хрустящие, обещая праздник.

Глянул в зеркало заднего вида, поправил воротник свежей рубашки. Из зеркала на меня смотрел вполне еще крепкий мужик. Тридцать семь лет — самый сок. Морщины? Да это от дум тяжелых, от ответственности. Залысины? Так это признак тестостерона, ученые доказали. Глаза, правда, немного красные после вчерашнего, но это дело поправимое.

— Король, — подмигнул я своему отражению. — Ну чисто король.

А дома что? Скука смертная. Ленка совсем обабилась. Смотреть тошно. Ходит в этом своем платке, как монашка, руки вечно шершавые, как наждак. От неё пахнет кислым молоком и какими-то мазями для спины. А мне красоты хочется. Эстетики. Я же натура творческая, мне вдохновение нужно, чтобы дела воротить. А какое там вдохновение, когда под ухом ноют: «купи хлеба», «почини кран», «дай денег»?

Я закурил, выпуская дым в приоткрытое окно. За окном пролетал мимо осенний пейзаж,сливаясь в серую ленту.- голые поля, черные остовы деревьев -все мелькало в каком то сероватом оттенке, но я видел не эту серость. Я видел цель.

Райцентр встретил меня суетой и светофорами. Я чувствовал себя здесь своим. Не то что эти деревенские лапотники, которые приезжают на рынок торговать картошкой в грязных сапогах. Я — человек цивилизованный.

Припарковал машину у торгового центра, заняв сразу два места — пусть знают, кто приехал. Вышел, картинно хлопнув дверью. На ботинках, правда, осталась грязь со двора — забыл протереть, но кто там будет вниз смотреть? Главное — рубашка белая и шлейф «Шипра», который, как ледокол, пробивал мне дорогу в толпе.

Внутри пахло кондиционером и дорогим пластиком. Я направился прямиком в магазин косметики. Витрины сияли, продавщицы в униформе сновали туда-сюда, как рыбки в аквариуме.

Я вошел внутрь, засунув руки в карманы. Девочка-консультант, совсем молоденькая, лет двадцати, тут же подскочила:
— Доброе утро! Могу вам чем-то помочь? Ищете подарок?
Она улыбалась. Конечно, улыбалась. Видит же — солидный мужчина пришел. Может, я директор агрохолдинга, откуда ей знать?

— Да, милая, — я окинул её оценивающим взглядом, от которого она чуть смутилась. — Ищу подарок для дамы сердца. Что-нибудь... изысканное. Страстное.

Девушка повела меня к стеллажам.
— Вот, посмотрите, новинка от «Dior». Потрясающий шлейф.
Я глянул на ценник. Семь тысяч восемьсот рублей. У меня аж в горле пересохло. Семь штук за воду?! Да они там совсем берега попутали? За эти деньги можно полкабана купить!

— Нет, — я поморщился, делая вид, что запах мне не понравился. — Слишком... банально. Нет в этом, знаешь ли, загадки. Мне нужно что-то более... молодежное. Игривое.

Мы прошли к полкам попроще.
— Может быть, вот этот? — она протянула розовую коробку с какими-то цветочками. — Сладкий, фруктовый аромат. Сейчас по акции — две восемьсот.
Я прикинул в уме. Три тысячи у меня есть. Две восемьсот — это идеально. Еще двести останется на шоколадку и сигареты.

— Вот! — я щелкнул пальцами. — То, что доктор прописал. Заворачивай.

На кассе я расплачивался медленно, с достоинством доставая из кармана мятые купюры. Те самые, что еще час назад лежали в Ленкиной книге. На секунду мелькнула мысль о Пашкиной куртке — осень-то холодная. Но я тут же отогнал её. Заработает Ленка. Она баба двужильная, найдет где перехватить. А Жанку радовать надо, она у меня цветок нежный, без подкормки завянет. К тому же, я заслужил. Я глава семьи, имею право на маленькие радости.

— Пакет нужен? — спросила кассирша.
— Обязательно. Красивый давай.

Выйдя из магазина с шуршащим пакетом, я почувствовал себя Рокфеллером. Щедрый, галантный. Вот кто еще в нашей дыре дарит бабам духи за три косаря? Только Федор Васильев. Ценить меня надо. На руках носить.

Жанна работала в небольшом алкомаркете на окраине, в полуподвальном помещении. Место не самое престижное, но зато удобное — есть черный ход, где можно машину поставить так, чтобы с дороги не видно было. Конспирация. Я же женатый человек, статус обязывает быть осторожным.

Я загнал машину в закуток между мусорными баками и глухой стеной склада. Вышел, поправил волосы, глядя в боковое зеркало. Ну орел. Пакет с розовой коробкой в руках придавал уверенности.

Дверь черного хода скрипнула. Я шагнул в полумрак коридора, заставленный коробками с водкой и пивом. Пахло картоном и сыростью.
Жанна сидела на ящике, уткнувшись в телефон. Услышав шаги, она подняла голову.

Глава3

Ветер усиливался. С севера, со стороны дальнего леса, натягивало тяжелые сизые тучи, обещая если не дождь, то промозглую сырость. Я поежилась, плотнее запахивая старую куртку Федора, в которой обычно выходила управляться по хозяйству. Она была мне велика на два размера, пропитана запахом солярки и табака, но грела надежнее, чем моя собственная ветровка.

Проводив девочек в школу и уложив раскапризничавшегося Пашку на дневной сон, я вышла во двор. Дел было невпроворот: нужно собрать последние огурцы, пока их не побило холодом, перебрать картошку в погребе, да и белье на веревках уже подсохло, хлопало на ветру, как паруса потерпевшего бедствие корабля.

Я наклонилась к корзине с прищепками, когда раздался громкий, протяжный треск. Звук был таким резким, что я вздрогнула, выронив пару прищепок в грязь.

Обернулась и похолодела.
Секция забора, отделяющая наш двор от улицы — та самая, на которую я жаловалась Федору последние полгода, — накренилась под порывом ветра. Гнилые столбы, давно просившие замены, жалобно скрипнули, и тяжелый щит из досок начал заваливаться наружу, прямо на дорогу.

— Господи, только не это! — вырвалось у меня.

Я бросила корзину и кинулась к забору. Если он упадет совсем, двор останется открытым. Свиньи, почуяв свободу, тут же разбегутся по деревне, а соседские псы, вечно голодные и злые, мигом заберутся к курам. Это будет катастрофа. Федор вернется и... даже думать не хотелось, что он устроит, если узнает, что я не уследила за хозяйством.

Я подскочила к забору, уперлась плечом в мокрые, скользкие доски. Они были тяжелыми, напитавшимися осенней влагой. Ноги в галошах заскользили по размокшей глине.

— Ну же... стой! — прошипела я сквозь зубы, чувствуя, как напрягаются мышцы спины.
Забор поддался, немного выпрямился, но стоило мне ослабить нажим, как он снова пополз вниз. Гвозди, державшие поперечину, сгнили окончательно.

Я огляделась в панике. Нужен был упор. Бревно, кирпич, хоть что-то! Но как назло, двор был чисто выметен — Федор любил порядок, который наводила я, и терпеть не мог, когда «всякий хлам» валялся под ногами. Ближайший подходящий брус лежал у сарая, метрах в десяти.

Если я отойду, забор рухнет окончательно, вырвав последние «живые» крепления.

— Эй! Кто-нибудь! — крикнула я в сторону улицы, надеясь, что мимо пройдет кто-то из соседей.

Тишина. Деревня в это время будто вымирала: мужики в поле или на работе, женщины по домам готовят обед. Только ветер свистел в проводах да где-то далеко тарахтел трактор.

Я стояла, распятая на собственном заборе, чувствуя себя полной дурой. Грязь чавкала под ногами, холодный ветер забирался под куртку, а плечо уже начинало неметь от напряжения. Слезы бессилия навернулись на глаза. Ну почему все так? Почему я, женщина с высшим образованием, стою здесь, в грязи, и держу гнилые доски, как атлант небо, пока мой муж развлекается в городе?

И тут я услышала звук мотора.
Не тарахтение трактора «Беларусь» и не натужный вой старых «Жигулей», к которым привыкло наше село. Это был ровный, мощный, утробный гул. Так звучит сила, уверенная в себе.

Из-за поворота, поднимая клубы пыли, выехал черный внедорожник. Большой, высокий, хищный. Не новый, покрытый дорожной грязью, но по его осанке было видно — машина серьезная. «Мицубиси» или «Тойота», я в них не особо разбиралась, но знала одно: такие машины в нашей глуши — гости редкие. Обычно на таких приезжали либо бандиты выбивать долги, либо районное начальство с проверкой.

Сердце екнуло. В голове пронеслась шальная мысль: «Кредиторы! Федор влез в долги!». Я инстинктивно вжала голову в плечи, мечтая стать невидимкой. Господи, только не сейчас! Я же выгляжу как пугало: в мужской куртке на два размера больше, в галошах на босу ногу, с растрепанным пучком на голове и лицом, наверняка перемазанным землей.

Машина медленно проползла по ухабам и... остановилась. Прямо напротив меня.
Тонированное стекло водительской двери плавно, с тихим жужжанием, поползло вниз.

Я замерла, продолжая держать забор, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. Хотелось бросить все и убежать в дом, спрятаться под одеяло. Но забор предательски давил на плечо, напоминая о долге.

Из окна на меня посмотрел мужчина.
Не старый, лет тридцати. Темные волосы коротко стрижены, лицо спокойное, немного усталое, с легкой небритостью, которая не портила, а скорее придавала мужественности. На нем не было ни золотых цепей, ни малинового пиджака, ни галстука. Простая серая футболка, обтягивающая широкие плечи. Но даже издалека было видно, что ткань качественная, плотная, не то что наши рыночные тряпки, теряющие форму после первой стирки.

Он окинул взглядом покосившийся забор, потом перевел глаза на меня. В его взгляде не было ни насмешки, ни брезгливости, которых я так боялась. Только спокойный интерес и... оценка ситуации.

— День добрый, — голос у него был низкий, приятный. Без того хабалистого надрыва, с которым обычно разговаривали местные мужики. — Не подскажете, как к правлению проехать? Навигатор, похоже, решил мне экскурсию по полям устроить.

Я попыталась ответить, но горло перехватило спазмом.
— Д-добрый... — выдавила я, чувствуя себя школьницей у доски. — Прямо... до конца улицы, потом направо, где магазин... там увидите, белое здание с флагом.

Он кивнул, уже собираясь поднять стекло, но тут порыв ветра ударил в спину забору с новой силой. Доски скрипнули, я пошатнулась, теряя равновесие. Ноги поехали по грязи.
— Ой! — вырвалось у меня.

Я едва удержалась, вцепившись пальцами в шершавое дерево, срывая ноготь. Боль прострелила палец, на глазах выступили слезы. Забор накренился еще сильнее, угрожая вот-вот рухнуть и придавить меня.

Мужчина в машине мгновенно изменился в лице. Спокойствие слетело. Он резко дернул ручку двери.
— Держите! — крикнул он, выпрыгивая из салона.

Он был высоким. Выше Федора на голову. В простых синих джинсах и крепких ботинках на толстой подошве. Он в два прыжка преодолел разделявшую нас канаву, даже не глядя под ноги, в грязь.

Глава 4 (Дмитрий)

(от лица Дмитрия)

Я вывернул руль, направляя свой «Паджеро» в сторону центральной улицы. Мотор урчал довольно и сыто, колеса мягко глотали ухабы, которые для любой легковушки стали бы смертным приговором. Я бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

Фигурка женщины в нелепой, явно мужской куртке становилась все меньше, пока совсем не исчезла за поворотом, скрытая клубами поднятой мною пыли.

Я перевел взгляд на свои руки, лежащие на кожаной оплетке руля. На ладонях остались зеленоватые следы от мха и въевшаяся серая пыль старых досок. Я потер пальцы друг о друга. Кожа пахла сырым деревом, землей и чем-то еще... едва уловимым. Кажется, дешевым хозяйственным мылом?

Странное чувство. Обычно грязь вызывала у меня желание немедленно найти влажную салфетку. В моем мире — мире стеклянных офисов «Москва-Сити», кондиционированного воздуха и стерильных переговорных — грязь была признаком непрофессионализма. Но здесь, на этой разбитой дороге, с грязными руками я чувствовал себя... живым.

— Навоз — это удобрение, — вслух повторил я её слова, усмехнувшись.

Елена. Кажется, так она назвалась? Нет, имени я не спросил. Но глаза запомнил. Серые, глубокие, как осеннее небо перед дождем. И в них столько усталости, что хватило бы на троих мужиков.

Я вспомнил, как она держала этот чертов забор. С каким отчаянием вцепилась в гнилые доски, срывая ногти, но не отпуская. Другая бы на её месте — та же Кристина, моя бывшая невеста, или любая из «светских львиц», с которыми меня так настойчиво знакомила мать, — уже визжала бы на всю округу, требуя помощи, или просто отошла бы в сторону, брезгливо поджав губы. А эта стояла. Стояла насмерть, защищая свой двор от свиней и собак.

«Муж уехал за запчастями», — сказала она.
Я скривился. Видел я этот забор. Он падал не день и не два. Столбы сгнили еще при царе Горохе. Мужик, который доводит свой дом до такого состояния, либо инвалид, либо законченный лентяй. Судя по тому, что она пыталась его оправдать, скорее второе.

Я свернул к дому, который снял через интернет у какой-то бабы Нюры. По описанию — «уютный коттедж со всеми удобствами». По факту — крепкий, но старый пятистенок с удобствами во дворе и летним душем, который в сентябре был скорее орудием пытки, чем благом.

Остановил машину у калитки. Вышел, потянулся, разминая затекшую спину. Воздух здесь был густой, влажный, пах прелой листвой и дымком.
Я открыл багажник, достал свои сумки. Дорогая итальянская кожа смотрелась на фоне покосившегося штакетника так же нелепо, как фрак в коровнике.

В доме пахло сушеными травами и старой мебелью. Я бросил вещи на скрипучую кровать, застеленную лоскутным одеялом.
— Ну что, Дмитрий Андреевич, — сказал я сам себе, оглядывая свои новые владения. — Добро пожаловать в реальность.

Я стянул через голову футболку, на которой осталось темное пятно от прижатого забора. Бросил её на спинку стула.
Зачем я здесь?
Отец бы сказал: «Дуришь, Дима. Бесишься с жиру».
Мать бы добавила: «В твоем возрасте пора думать о статусе, а не копаться в земле».

Мне тридцать. У меня есть (или была?) должность вице-президента в отцовском агрохолдинге, квартира в центре, машина, счет в банке. Золотая клетка с видом на Кремль. Все мои друзья мечтают о такой жизни. А я задыхался.
Я задыхался от бесконечных презентаций, где красивые графики не имели ничего общего с реальностью. От фальшивых улыбок партнеров, которые готовы сожрать тебя при первой ошибке. От невест, которые смотрели не на меня, а на мою фамилию и состояние отца.

Я сбежал.
Попросил у отца этот колхоз — «Заря», кажется? Убыточный актив, который висел на балансе холдинга мертвым грузом и который планировали банкротить.
— Дай мне год, — сказал я отцу. — Я подниму его. Сам. Без твоих денег, только на операционном бюджете. Если справлюсь — ты перестанешь лезть в мою личную жизнь и дашь мне карт-бланш в управлении. Если нет — вернусь в офис и женюсь на дочери твоего зама, как ты хочешь.

Отец тогда только хмыкнул, крутя в руках дорогую ручку.
— Агрономом поедешь? В грязь?
— Поеду. Я диплом не купил, пап. Я учился. Мне это нравится.

И вот я здесь. Инкогнито. Для местных я — Дмитрий Сафронов, новый наемный агроном, присланный из центра спасать положение. Никто не должен знать, что я владелец. Мне нужна правда, а не потемкинские деревни.

Я переоделся в чистое поло и джинсы попроще. Взглянул на часы. Два часа дня. Пора навестить местное начальство.

Правление колхоза представляло собой унылое зрелище. Одноэтажное кирпичное здание советской постройки, с облупившейся штукатуркой и выцветшим флагом над входом. На парковке стояла пара «Нив» и старая «Волга» председателя. Мой «Паджеро» выглядел здесь как космический корабль.

В приемной сидела секретарша — дама неопределенных лет с высокой начесанной прической и ярким макияжем. Она пила чай и раскладывала пасьянс на компьютере.
— Вы к кому? — лениво спросила она, не отрываясь от монитора.
— К Петру Ильичу. Сафронов, новый агроном.
— А, ждет, ждет, — она махнула рукой в сторону двери, обитой дерматином. — Заходите.

Кабинет председателя был прокурен и заставлен шкафами с папками. Сам Петр Ильич, грузный мужчина с красным лицом и бегающими глазками, сидел за столом под портретом президента.
— О, Дмитрий Андреевич! — он вскочил, протягивая потную ладонь. — Заждались, заждались! Как доехали? Как дорога?

— Дорога нормальная, — я пожал руку, стараясь не морщиться. — Давайте сразу к делу, Петр Ильич. Я не чай пить приехал. Мне нужны отчеты по посевной, ведомости по ГСМ и карта полей.

Председатель засуетился, забегал глазками.
— Да-да, конечно. У нас все в ажуре, Дмитрий Андреевич. Озимые посеяли в срок, техника готова, люди работают... Есть, конечно, трудности, солярки маловато центр выделяет, но мы крутимся...

Он вывалил передо мной ворох бумаг. Я сел за стол и погрузился в чтение.
Чем больше я читал, тем мрачнее становился.
Цифры не сходились. На бумаге у них было посеяно триста гектаров озимой пшеницы еще две недели назад.
— Петр Ильич, — я поднял голову, глядя ему прямо в переносицу. — Я, когда ехал сюда, сделал крюк через Северное поле.
— И... и как вам? — председатель нервно ослабил галстук.
— Никак. Там конь не валялся. Стерня стоит. Где посевы?

Глава5

Вечер опустился на деревню густой, синей шалью, скрадывая очертания домов и заборов. В доме было тихо, но это была не мирная тишина, а выжидающая, натянутая, как струна, готовая лопнуть в любой момент.

Я стояла у плиты, помешивая картофельное пюре. Деревянная лопатка глухо постукивала о стенки кастрюли. Запах жареных котлет, густой и сытный, заполнял кухню, смешиваясь с ароматом лаврового листа. «Ужин для кормильца», — с горькой усмешкой подумала я. Кормилец должен быть сыт, тогда, может быть, обойдется без скандала.

Дети уже поели. Пашка, набегавшись за день, клевал носом над мультиками в гостиной, прижимая к груди плюшевого медведя, которому я вчера пришила оторванное ухо. Маша рисовала за кухонным столом, старательно выводя фломастерами принцессу в огромном замке. Аня сидела в своей комнате, делая уроки, но я знала — она не читает учебник. Она слушает. Слушает улицу, ожидая звука мотора отцовской машины. Моя маленькая, слишком рано повзрослевшая дочь, ставшая моим часовым на этой войне без правил.

Я машинально потрогала пластырь на безымянном пальце правой руки. Ноготь, сорванный днем на заборе, пульсировал тупой болью. Перед глазами на миг всплыла картина: сильные мужские руки, легко подхватывающие тяжелый деревянный щит. Грязь на дорогой футболке, которую он даже не заметил. И этот взгляд...

— Мам, а папа скоро приедет? — голос Маши вырвал меня из задумчивости.
Я вздрогнула, чуть не уронив лопатку.
— Скоро, Машунь. Ешь давай, а то остынет.
— А он запчасть купил? — не унималась дочь, поднимая на меня ясные голубые глаза. — Он обещал, что машину починит и нас на речку отвезет.

Я отвернулась к окну, делая вид, что проверяю, не идет ли дождь. Врать ей не хотелось, а правду сказать было нельзя.
— Купил, наверное. Папа же обещал.

В этот момент тишину улицы прорезал знакомый, надрывный рев мотора. Наша «десятка». Звук приближался, нарастая, потом резко оборвался у ворот. Хлопнула дверца — сильно, со злостью, так, что звякнули стекла в рамах.
Аня тут же вышла из своей комнаты. Мы переглянулись. В её глазах я увидела то же, что чувствовала сама: липкий страх.

— Идите к себе, — тихо скомандовала я. — Ань, займи Пашку. Закройте дверь и не выходите, пока я не позову.
Аня кивнула, подхватила под локоть ничего не понимающую Машу, позвала сонного Пашку и увела их в детскую. Щелкнул замок.

Я осталась одна на кухне. Выпрямила спину, одернула фартук. «Все будет хорошо, — твердила я себе, как мантру. — Он просто устал. Он голодный. Сейчас поест и ляжет спать».

Входная дверь распахнулась с ударом о стену. Федор ввалился в прихожую, неся с собой волну холодного воздуха и тяжелый, удушливый запах. Смесь перегара, табака и дешевых, приторно-сладких женских духов. Этот запах мгновенно заполнил маленькое пространство, вытесняя уютный аромат котлет.

— Ну что, мыши, попрятались? — его голос был громким, неестественно веселым, с той пьяной хрипотцой, которую я знала слишком хорошо. — Кормилец пришел! Встречайте героя!

Он стянул ботинки, даже не развязывая шнурков, наступая на пятки. Один ботинок отлетел в угол, ударившись о тумбочку.
Я вышла в прихожую. Федор стоял, покачиваясь, держась рукой за косяк. Рубашка, которую он надевал утром свежей и выглаженной, была расстегнута на три пуговицы, манжеты закатаны. На воротнике темнело пятно — то ли соус, то ли помада, размазанная небрежной рукой.

— Привет, Федя, — сказала я ровно, стараясь не смотреть на пятно. — Ужин на столе. Мой руки.
Он сощурился, пытаясь сфокусировать на мне взгляд.
— Ишь ты... Командует она. «Мой руки». А может, я не хочу? Может, я устал, как собака? Весь день мотался, дела решал, а ты тут...

Он шагнул ко мне, и я невольно отступила назад.
— Я не командую. Просто еда остынет.
— Остынет — разогреешь! — рявкнул он, но тут же сменил тон на плаксивый. — Ленка, ты чего такая кислая? Муж пришел, радость в доме должна быть. Где улыбка? Где «здравствуй, любимый»?

Он прошел на кухню, задевая плечом дверной проем. Тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом.
Я поставила перед ним тарелку с пюре и котлетами. Две самые большие, как он любит. Положила соленый огурец.

Федор взял вилку, повертел её в руках, словно не понимая, что это такое. Потом его взгляд упал на мою руку, на белый пластырь, пересекающий палец.
— Это чё? — он ткнул вилкой в сторону моей руки. — Опять калечная? Где умудрилась?

— Забор чинила, — ответила я, наливая ему чай. — Тот, что на улицу выходит. Упал сегодня от ветра. Свиньи чуть не разбежались.

Я ожидала чего угодно: извинений, благодарности, или хотя бы молчания. Но Федор вспыхнул, как спичка. Его лицо налилось кровью. Ему стало стыдно — где-то в глубине его пьяного сознания кольнуло, что баба делала мужскую работу, пока он гулял. Но у таких, как он, стыд всегда трансформируется в агрессию. Лучшая защита — нападение.

— Сама сломала, сама и чини! — заорал он, брызгая слюной. — Нечего на меня смотреть волком! Я, может, занят был! Я деньги зарабатывал!
— Заработал? — тихо спросила я. Это была ошибка. Я знала, что нельзя спрашивать, но обида жгла изнутри. — Купил запчасть? Или деньги остались? Пашке ботинки нужны, Федя. Осень на дворе.

Звон металла о тарелку заставил меня вздрогнуть. Федор швырнул вилку в пюре так, что брызги полетели на чистую скатерть.
— Ты меня деньгами попрекаешь?! — он вскочил, опрокидывая стул. — Я пашу, как вол, а тебе всё мало! Дай, дай, дай! Пила ты, Ленка! Ржавая пила!

Он шагнул ко мне, нависая всей своей тушей. Я видела его налитые кровью глаза, чувствовала этот тошнотворный запах чужих духов.
— Я не попрекаю, — прошептала я, вжимаясь поясницей в столешницу. — Просто детям одеть нечего...
— Заткнись! — он толкнул меня в плечо.

Удар был не сильным, но неожиданным. Я потеряла равновесие, отлетела назад и ударилась спиной о ручку холодильника. Боль пронзила позвоночник. С полки упала кружка, с грохотом разлетевшись на осколки.

Глава6

Спина после ночевки на узком кухонном диванчике ныла немилосердно. Казалось, каждый стык и каждая выпирающая пружина отпечатались на моих ребрах, напоминая о том, что эта ночь прошла в одиночестве. Но странное дело — физическая боль была куда легче той душевной тяжести, с которой я обычно просыпалась рядом с Федором.

Утро началось с привычной суеты. Федор уехал ни свет ни заря — новый агроном назначил общую планерку в восемь утра, и мой благоверный, который обычно любил поваляться до десяти, вылетел из дома, едва проглотив завтрак. Видимо, этот городской начальник и правда нагнал страху на местных.

Девочки ушли в школу. Маша убежала вприпрыжку, а Аня задержалась у порога, внимательно посмотрев на меня своим взрослым, слишком серьезным взглядом.
— Ты как, мам? — тихо спросила она, поправляя лямку рюкзака.
— Нормально, Анюта. Беги, опоздаешь.

Я осталась одна с Пашкой. Четырехлетний сын, мой маленький «долгожданный наследник», сегодня был на удивление тих. Он возился в углу с кубиками, пока я загружала стиральную машину и месила тесто на пироги. Федор любил выпечку, и я, по старой, въевшейся в подкорку привычке, старалась его задобрить, словно вкусная еда могла исправить его характер.

Ближе к обеду выглянуло солнце. Неяркое, осеннее, но все же теплое.
— Пойдем гулять, Паш? — предложила я, вытирая руки о фартук.
— Да! На велике! — сын тут же оживился, бросив кубики.

Его трехколесный велосипед, старенький, доставшийся еще от Маши, стоял в сарае. Краска на нем местами облупилась, педали скрипели, но для Пашки это был самый настоящий «байк».
Я вынесла велосипед за ворота, на утоптанную грунтовку перед домом. Здесь было безопасно — машины ездили редко, а я могла присматривать за ним, пока развешивала белье во дворе.

Я набрала полный таз мокрых простыней и вышла к веревкам. Мерный скрип педалей и радостное сопение сына успокаивали. Жизнь, казалось, входила в привычную колею.
И вдруг — громкий, металлический скрежет, удар и следом — отчаянный, захлебывающийся плач.

Я бросила простыню прямо на траву и выбежала за калитку.
Пашка сидел в пыли посреди дороги. Рядом валялся его верный конь, завалившись на бок. Переднее колесо вывернуло под неестественным углом, а одна из педалей отвалилась и лежала в метре от «аварии».

— Мама! — рыдал Пашка, размазывая по щекам слезы вперемешку с дорожной пылью. — Он сломался! Сломааался!
Я подбежала к нему, осмотрела колени — целы, только ладошки грязные.
— Ну тише, тише, сынок. Не плачь. Это просто железка.
— Папа будет ругаться! — Пашка вжался в меня, его худенькие плечики тряслись. — Он сказал, я все ломаю! Что у меня руки кривые! Он выбросит велик!

Эти слова резанули меня по сердцу больнее ножа. Четыре года ребенку. Всего четыре! А он уже боится отца до икоты. Боится не боли, а его слов, его презрения.
— Не выбросит, — я погладила его по светлой макушке, хотя сама не верила своим словам. — Папа починит. Вечером приедет и...

— Не починит! — сын замотал головой. — Он скажет, я нытик! И что велик старый!
Я беспомощно посмотрела на отвалившуюся педаль. Там, кажется, сорвало резьбу или гайка открутилась. Для мужчины — дело пяти минут. Для меня — неразрешимая задача. Инструменты Федор прятал в гараже под замком, да и не знала я, как к этой железке подступиться.

И тут я услышала гул мотора. Низкий, ровный, уверенный.
Я подняла голову. По дороге, поднимая легкую пыль, ехал тот самый черный «Паджеро». Танк.
Сердце екнуло и пропустило удар.
«Только не он, — мелькнула паническая мысль. — Я опять в старом халате, ребенок ревет, велосипед сломан... Опять позорище».

Машина плавно затормозила в паре метров от нас. Дверь открылась, и на дорогу ступил Дмитрий.
Сегодня он был в той же одежде, что и вчера — простые джинсы, качественная футболка, крепкие ботинки. Только теперь на футболке не было грязных пятен. Он выглядел свежим, собранным, словно только что вышел из душа, а не мотался по пыльным полям.

Он не стал спрашивать разрешения. Просто подошел. Спокойно, без суеты.
— Ну, чего ревем, боец? — его голос звучал ровно, по-мужски твердо, но без той жесткости, от которой дети обычно вжимают голову в плечи. — Техника подвела?

Пашка, услышав незнакомый голос, мгновенно замолчал. Изумленно открыл рот, глядя снизу вверх на высокого незнакомца. Слезы еще висели на ресницах, но плач прекратился, как по команде.

— Педаль... — всхлипнул сын, показывая пальцем на деталь в пыли. — Отвалилась.
Дмитрий присел на корточки. Прямо в дорожную пыль, не боясь испачкать дорогие джинсы. Теперь их лица с Пашкой были на одном уровне.
— Вижу, — серьезно кивнул он. — Серьезная авария. Но не смертельная. Механик нужен?

Пашка неуверенно кивнул, переводя взгляд с него на меня.
Я стояла, прижимая руки к груди, и не знала, что сказать.
— Вы... не надо, — пробормотала я. — Мы сами... Папа вечером посмотрит.
— До вечера далеко, — Дмитрий поднял на меня взгляд. Серые глаза смотрели спокойно, но я прочла в них: «Я знаю, как ваш папа смотрит». — А транспорт простаивать не должен.

Он встал, подошел к багажнику своей машины. Щелкнул замком, достал небольшой, но увесистый кейс с инструментами. Когда он открыл его, я увидела аккуратно разложенные в ячейках ключи, отвертки и головки. Они блестели хромом, чистые, ухоженные. У Федора инструменты валялись в ведре, ржавые и в мазуте.

Дмитрий вернулся к велосипеду.
— Так, боец. Как тебя зовут?
— Паша, — тихо ответил сын.
— А меня Дима. Будем знакомы.
Дмитрий протянул сыну руку — широкую, с мозолистыми ладонями. Пашка робко вложил в неё свою маленькую ладошку.
— Ну что, Паша, — Дмитрий подмигнул ему. — Чинить умеешь?
Сын замотал головой, снова готовый расплакаться.
— Не умею... Папа не дает. Говорит, сломаю.
— Глупости, — отрезал Дмитрий. — Чтобы научиться, надо пробовать. Держи.