Развод. Анатомия свободы

Глава 1

Когда мне говорили «дорогу молодым», я и представить не могла, что однажды эта дорога приведет прямиком в спальню моего мужа.

День обещал быть насыщенным и закончиться на великолепной ноте.

Время близилось к обеду, и от третьей чашки кофе уже начинало мутить — глухая, тянущая изжога, знакомая каждому врачу, который забывает поесть между пациентами.

Еды я сегодня с собой не захватила, а в буфете этот ужасный кофе и сомнительные круассаны, от которых только тяжесть.

Я посмотрела на часы. Повезло: сегодня короткий день, прием только до обеда. А вечером — мероприятие, ради которого стоит потерпеть и голод, и эту дурацкую усталость. Юбилей моего любимого мужа.

Сорок пять лет Ринату. Дата солидная. Нужно было еще успеть навести красоту: укладка, макияж, то темно-синее платье, что я купила на прошлой неделе в бутике на Невском, оно так шло к моим глазам и скрывало всё, что после вторых родов уже не скроешь простой диетой.

Я поправила халат, одернула его, будто он мог разгладить не только ткань, но и мысли. Последняя пациентка, и бегом готовиться!

В дверь постучали. Не вежливо, как обычно, а резко.

Не успела я крикнуть:

— Войдите.

Дверь распахнулась и в кабинет ввалились — другого слова и не подберешь!

Впереди — женщина моего возраста, холеная, с дорогой сумкой через плечо и таким выражением лица, будто она сейчас начнет не просто ругаться, а выдирать плитку из пола зубами и бить ею стёкла. Глаза горят праведным гневом, ноздри раздуваются. За ней, втянув голову в плечи, вплыла девчонка. Лет двадцать, может, чуть больше.

Испуганная? Нет. Не просто испуганная. Затравленная. Как зверек, который попал в капкан и знает, что сейчас будет больно, но выть нельзя — ещё больнее сделают.

— Вот, полюбуйтесь! — женщина ткнула пальцем в девушку так, словно представляла не живое существо, а бракованный товар на витрине. — На эту шаболду малолетнюю! Принесла в подоле! А я-то думаю, чего это она у меня такая задумчивая ходит, таблетки какие-то сосет, нос воротит от еды! Думала, анорексия, мать твою! В клинику хотела вести, к платному психологу! А она вон что! — голос женщины сорвался на визг. — Нагуляла! Живот уже торчит, видите вы?

— Мам, ну хватит... — пискнула девчонка, но в ее голосе проскользнуло что-то похожее на раздражение. Не только страх, но и злость. Глухая, запоздалая.

— А тебя дома я вообще прибью! — рявкнула мать, оборачиваясь к ней. — Молчи у меня, пока я тут разбираюсь! Шлёндра! Позор на мою голову! Отца в гроб вгонишь!

— Папа сам пьет и не просыхает, — неожиданно огрызнулась девчонка, и в ее глазах мелькнуло что-то опасное. — И вообще, ты сама говорила, что ты меня в восемнадцать родила, так что не надо тут про позор!

— Цыц! — мать замахнулась, и девчонка дернулась, прикрывая голову локтем. Жест отработанный, привычный до автоматизма. У меня внутри все перевернулось.

Я тяжело вздохнула и поднялась с кресла.

В нашей профессии с чем только не сталкиваешься — и с людской радостью, и с людским горем. С женщинами, которые молятся на живот, потому что много лет не могли забеременеть. И с теми, кто приходит сюда, как на эшафот, потому что живот — это катастрофа.

К сожалению, далеко не все дети появляются на свет в любви и принятии. Хотя, если бы не случайные залеты… человечество давно бы уже вымерло.

Мысль циничная, но за двадцать лет практики я научилась так шутить про себя, чтобы не сойти с ума и не реветь ночами в подушку после сложных случаев.

— Здравствуйте, — сказала я максимально спокойно. — Проходите, присядьте пока здесь. А вы раздевайтесь. Ложитесь на кушетку, — это уже девчонке, которая все еще стояла столбом.

Мать не замолкала ни на секунду. Она расхаживала по кабинету, цокая каблуками по плитке, задевала сумкой стул, шарила глазами по моим дипломам на стене, будто оценивала, достойна ли я вообще смотреть на ее дочь.

— Вы посмотрите на нее! Лежит! Разлеглась! Совести нет? Также перед ним лежала? Понравилось поди? — шипела она, пока я выдавливала гель.

Та лежала, вцепившись руками в край кушетки, костяшки побелели. Руки тряслись так, что она едва смогла задрать кофту, и я помогла ей сама, аккуратно отводя край тонкого свитера.

— Дышите ровно, — сказала я. — Расслабьте живот.

— Легко сказать «расслабьте», когда тебя сейчас мать убьет, — буркнула девчонка, глядя в потолок. И в голосе — ни грамма благодарности. Только злость. На всех.

— Вы мешаете работать, — повысила я голос, обращаясь к матери. — Сядьте, пожалуйста, в кресло. И помолчите. Иначе я не смогу провести диагностику.

Мать фыркнула, но села. Скрестила руки на груди, закинула ногу на ногу. Замолчала, но ненадолго.

Я водила датчиком по напряженному животу девчонки, вглядываясь в монитор. Черно-белое мельтешение, привычное до автоматизма. Матка, плодное яйцо... Да, вот оно. Уже не просто точка, уже маленький человечек. Сердечко бьется — быстро-быстро, пулеметной дробью. Я смотрела на экран и думала о том, что эта кроха сейчас даже не подозревает, в какой ад она врывается.

— Три месяца, — сказала я ровно. — Одиннадцать-двенадцать недель. Если точнее, то одиннадцать с половиной.

Мать подскочила, будто под ней кресло взорвалось.

— Три месяца?! — заорала она. — Ты совсем умом тронулась?! Три месяца молчала, дура?! Ты что, не видела, что у тебя живот растет?!

— Я думала, поправилась, — огрызнулась девчонка, даже не повернув головы. — Ты же сама говоришь, что я толстая.

— Да я тебя!.. — мать дернулась к кушетке, и я встала между ними.

Глава 2

— Прекратите! — сказала я таким тоном, что женщина осеклась, — Сядьте немедленно! Иначе я вызову охрану.

Женщина замерла. Смерила меня взглядом, в котором смешались ярость и досада. Села. Но рот не закрыла.

— Три месяца, значит, — шипела она. — Аборт теперь не сделать! Поздно! Вы хоть понимаете, что это значит? — она вдруг понизила голос, но от этого он стал только злее. — Мой муж человек известный! Уважаемый! С деньгами, с положением! Все ей дал. А она неблагодарная! Учиться не хочет! Ждет принца! Дождалась, я тебя спрашиваю?

— Мам, прекрати! — в голосе девчонки прорезалось что-то похожее на отчаяние.

— Молчи! — рявкнула мать. — Я тебе что говорила? Я тебя чему учила? Держи ноги вместе! А ты? Теперь он откупится хорошо если тысячью долларов, и привет! А нам с этим чудом жить! Кто будет это решать? Ты что ли? Это мне позориться и с него алименты через суд выбивать! А если адвокатов наймет — вообще без штанов останешься!

— Неправда! Он честный и меня не бросит!

Я слушала и внутри у меня все холодело. Не от злости — от узнавания.

Сколько раз я видела такие истории: богатый папа, молоденькая любовница, случайная беременность и быстрый разбег. Только обычно мамаши в таких случаях, наоборот, мечтают пристроить дочь повыгоднее, а эта... Эта боится. Не за дочь — за себя. Что придется внука нянчить, пока дочь будет одна мыкаться.

— Я вычислю этого урода! — бушевала мать. — Из-под земли достану! Я на него заявление накатаю! Пусть только попробует отвертеться!

— Мне двадцать один, — тихо сказала девчонка. — И никто меня не насиловал. Сама пришла.

Мать замерла. Медленно обернулась. Посмотрела на дочь с такой ненавистью, что мне захотелось прикрыть девчонку собой.

— Что ты сказала? — тихо спросила мать.

— То, что слышала. Сама. По своей воле. И он не откупался, он… не знает даже. Я не сказала еще. Думала, сама решу, — девчонка села на кушетке, свесила ноги. Посмотрела на мать в упор. Взгляд тяжелый, взрослый. Слишком взрослый для ее лет. — А ты сразу скандал, сразу в клинику, сразу всех трясти! Тебе лишь бы деньги содрать, да?

— Ах ты тварь неблагодарная! — мать шагнула к ней, и я шагнула следом.

— Прекратите немедленно! Это клиника. Покиньте кабинет! — сказала я жестко. — Разговор закончен. Документы я передам в регистратуру. Все вопросы решайте там.

Я взяла девчонку за руку, помогла встать. Та дернулась сначала, но потом неожиданно сжала мою ладонь в ответ. Крепко. Коротко. Как будто хотела сказать спасибо, но не умела.

Мать схватила дочь за локоть, потащила к двери. Девчонка обернулась на пороге. Посмотрела на меня. В ее глазах стояли слезы, но был в них и странный, почти торжествующий огонек.

Или мне показалось?

— Мы сами разберемся! — бросила мать через плечо, выволакивая дочь в коридор. — Без сопливых! Я найду этого козла, и тогда посмотрим, кто тут будет права качать! Я эту вашу "Здоровую семью" по кирпичам разнесу!

— Да что вы разошлись? Так бывает. Это жизнь. У вас дочь беременна. Вы бабушкой станете. Радоваться надо, а не дочку долбать.

— Да вы в курсе вообще, что это ваши же маньяки здесь мою девочку и попортили! Засужу!

— Что вы такое говорите?

— А то и говорю, что ваш врач этот ее и обрюхатил!

Я в шоке отпрянула. У нас работают первоклассные специалисты. Я каждого из них знаю лично, знаю их семьи. Никто из них не мог так поступить…

— Я вычислю этого урода! — бушевала мать. — Он у меня из-под земли достану! Я на него заявление накатаю! Пусть только попробует отвертеться!

Дверь хлопнула так, что дрогнули дипломы на стене.

Я стояла посреди кабинета, глядя на закрытую дверь. В руке все еще была салфетка, которой я вытирала гель с живота девчонки. Я машинально скомкала ее, бросила в ведро.

Сердце колотилось где-то в горле. Лицо было красным, мне стало душно.
Еще не хватало из-за какой-то истерички так переживать.

Это просто усталость. Недосып. Гормоны — в конце концов, мне сорок три, предклимакс, всякое бывает.

Просто дурацкое совпадение. Девчонка могла обознаться. Или ее парень работает в соседнем здании, просто мать перепутала. Или это вообще не наш центр.

Нет. Наш один такой. Мы с Ринатом его строили с нуля, вкладывали душу, деньги, ночи без сна. "Здоровая семья". Наша клиника. Наше имя. Наша гордость.

Я села в кресло, закрыла глаза. Посидела так минуту. Другую.

Я посмотрела на часы. Ох! Время!

Пора домой. Волосы, маникюр, платье. Вечером юбилей. Я должна быть красивой. Должен быть идеальный вечер. А эта дурацкая история — просто случайность, которая забудется через час.

Я выключила аппарат, сняла халат, повесила его на крючок за дверью. Взяла сумку, уже потянулась к выключателю, когда услышала.

Сверху, со второго этажа, донесся крик. Женский, истеричный, визгливый — его нельзя было ни с чем перепутать.