Развод без правил

Глава 1

Виктор Аксенов вошел в кабинет не как человек, пришедший на встречу, а как стихийное бедствие, которое невозможно остановить. Он даже не удостоил меня взглядом. Ни кивка, ни дежурного «добрый день», ни секунды внимания к человеку, который представлял законные интересы противоположной стороны. Его глаза, холодные, цвета старого льда, сразу вцепились в Арину, игнорируя мое существование с таким абсолютным пренебрежением, что у меня перехватило дыхание от злости.

Хам.

Я сидела, выпрямив спину так сильно, что позвоночник отзывался тупой болью, и сжимала под столом ручку, рискуя сломать ее пополам. Аксенов видел перед собой испуганную мать своего внука, которую пришел покупать, и не собирался тратить время на «обслугу» вроде меня. Каждое его слово, обращенное к Арине, падало тяжелым камнем, разрушая ту защиту, которую мы выстраивали неделями. Он не угрожал, нет. Он давил авторитетом, бетонной уверенностью в том, что мир вращается вокруг его желаний.

— Виктор Андреевич, я вынуждена вмешаться, — произнесла твердо, хотя внутри все дрожало от негодования. — Моя клиентка не обязана принимать решения здесь и сейчас. Предложенные вами условия требуют юридической оценки.

Аксенов медленно повернул голову. Впервые за двадцать минут он посмотрел на меня. Так смотрят на зажужжавшую над ухом муху — с брезгливой скукой и желанием прихлопнуть.

— Юридической оценки? — переспросил он, и в его низком баритоне скользнула насмешка. — Девушка, я предлагаю вашей клиентке будущее. А вы — бумажную волокиту и суды. Не мешайте взрослым людям разговаривать.

Меня обдало жаром. «Девушка». Он назвал меня «девушкой», полностью обнулив мой статус адвоката, опыт, личность.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, но не от смущения, а от ярости. Он упивался властью, этим патриархальным правом затыкать рты тем, кто ниже его по статусу. Арина рядом со мной сжалась, и я поняла, что проигрываю. Не юридически, а психологически.

Я откинулась на спинку кресла, прикусив язык. Хорошо. Пусть договариваются. Если Арина хочет продать свою свободу за гарантии безопасности — это ее выбор. Но я не позволю ему думать, что он победил меня.

— Как пожелаете, — процедила ледяным тоном, демонстративно закрывая папку. — Но подписывать документы без проверки я не позволю.

Он снова отвернулся, потеряв ко мне интерес. Следующие десять минут превратились в пытку. Я наблюдала, как он виртуозно манипулирует клиенткой, смешивая угрозы с обещаниями, как покупает агентство, где Арина работала, закрывает долги, словно раздает мелочь нищим на паперти.

Это выглядело отвратительно и восхитительно одновременно. Его грубый животный напор приносил результаты. Когда Арина, наконец, кивнула, соглашаясь на сделку, я почувствовала горечь поражения. Не моего — ее. Она меняла одну клетку на другую, более комфортабельную, с позолоченными прутьями, но ключи от нее теперь хранились в кармане этого монстра.

— Документы, — коротко бросил Аксенов, протягивая руку, даже не глядя в мою сторону.

Я медленно, с садистским удовольствием, вытащила стопку бумаг. Наступил мой выход. Мое поле битвы. Буквы закона, в которых такие, как он, обычно путаются и вязнут.

— Прошу ознакомиться, Виктор Андреевич, — я подвинула к нему договор, намеренно задевая его пальцы краем листа. — Пункт четвертый, касающийся передачи долей, содержит нюансы по налогообложению. А также пункт седьмой — о гарантиях невмешательства в оперативную деятельность. Я настаиваю, чтобы вы прочитали это внимательно.

Он даже не опустил глаза на текст. Просто выдернул дорогую перьевую ручку из внутреннего кармана пиджака. Золотое перо сверкнуло в свете ламп, как кинжал.

— Мне не нужно читать, чтобы знать, что там написано, — бросил он нарочито небрежно, размашисто расписываясь на первой странице. — Мои юристы потом разберутся с вашими каракулями.

Это было последней каплей. Он не просто пренебрегал мной, он плевал на мою работу. На те часы, что я потратила, выверяя каждую запятую, чтобы защитить интересы Арины. Этот жест — подпись не глядя — был верхом высокомерия.

Меня накрыло белой пеленой гнева. Я резко подалась вперед, вторгаясь в его личное пространство, так близко, что могла рассмотреть крошечный шрам над его бровью и ощутить тепло, исходящее от его мощного тела.

— Привыкли, что мир стелется перед вами, — прошипела так тихо, чтобы слышал только он, вкладывая в каждое слово весь яд, скопившийся за этот час. — Но имейте в виду: деньги не лечат от хамства. И однажды вы подавитесь куском, который попытаетесь проглотить не глядя. Вы не царь, вы просто кошелек с завышенным самомнением.

Мир замер.

Рука с ручкой застыла в миллиметре от бумаги. Виктор медленно, очень медленно поднял глаза. На этот раз в них не было скуки. Зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в два черных дула, нацеленных мне в переносицу. Впервые он увидел меня. По-настоящему. Не как функцию, не как мебель, а как врага. Или... как добычу.

— А у вас есть зубки, Ирина Львовна, — произнес он, и от его вкрадчивого тона у меня по спине пробежали мурашки. Что это, комплимент? Угроза? Или обещание?

— Я адвокат, Виктор Андреевич. Зубы — мой рабочий инструмент, — парировала, не отводя взгляда, хотя инстинкт самосохранения вопил, что нужно бежать.

Глава 2

Я рванула ручку двери на себя, вкладывая в это движение все отчаяние и животный ужас, который затопил меня ледяной волной. Бесполезно. Замок щелкнул еще до того, как я коснулась металла. Этот звук — глухой, механический щелчок центрального замка — прозвучал для меня как выстрел. Как приговор.

Я оказалась в ловушке из бронированного стекла и кожи, где воздух был слишком густым, тяжелым, отравленным присутствием мужчины, сидящего рядом. Мои пальцы судорожно царапали гладкую обивку двери, ногти скребли по лакированной панели, но выхода не было.

Машина плавно тронулась с места, и инерция вдавила меня в спинку сиденья, словно невидимая рука, прижимающая к земле, чтобы я не трепыхалась.

— Выпустите меня! Немедленно! — голос сорвался на визг, чужой, истеричный, режущий уши. Я ненавидела себя за этот звук и потерю контроля, но паника уже захватила горло костлявыми пальцами.

Виктор даже не повернул головы. Он сидел расслабленно, вальяжно раскинув ноги, словно мы ехали на обычную деловую встречу, а не совершали преступление средь бела дня.

Его профиль, высеченный из гранита, оставался пугающе спокойным. Ни один мускул не дрогнул на лице, пока я билась в истерике рядом с ним. Он достал телефон, провел пальцем по экрану и набрал сообщение, полностью игнорируя мое существование. Столь наглое пренебрежение, абсолютное равнодушие к моему протесту унижало сильнее, чем если бы он ударил меня. Я для него не человек. Я — досадная помеха, шум, который нужно перетерпеть.

— Вы слышите меня? — я развернулась к нему всем корпусом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. — Это похищение! Статья 126 Уголовного кодекса Российской Федерации! Группа лиц, по предварительному сговору! Вы понимаете, что вы делаете? Это от пяти до двенадцати лет лишения свободы! Я уничтожу вас! Я подниму всех!

Тишина.

Только шуршание шин по асфальту и тихий гул мощного мотора, который уносил меня все дальше от моей машины, от моей жизни, от всего, что я строила годами. За тонированными стеклами проносились огни огромного города — размытые, недосягаемые полосы света. Люди шли по тротуарам, машины стояли в пробках, жизнь текла своим чередом, и никто, абсолютно никто не знал, что в этом черном монстре, похожем на катафалк, сейчас ломают мою судьбу.

Меня трясло. Зубы стучали так сильно, что я боялась прикусить язык. Я судорожно шарила по карманам в поисках телефона, но пальцы не слушались.

— Успокойся, — произнес он. Одно слово. Тихое, ровное, лишенное эмоций. — Тебе ничего не угрожает.

Но от этого тона у меня внутри все оборвалось. Так не просят, а приказывают. Например, взбесившейся собаке, прежде чем надеть на нее намордник.

Он наконец-то соизволил посмотреть на меня. Медленно, лениво повернул голову, и я снова встретилась с этими глазами — темными провалами, в которых не было ни капли сочувствия, только холодный, расчетливый интерес.

— Я не успокоюсь! — выплюнула ему в лицо, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони до боли. — Остановите машину! Вы не имеете права! Я адвокат! Я знаю законы! Вы не можете просто так хватать людей на улице!

Виктор усмехнулся. Уголок его рта дернулся вверх, обнажая хищный оскал. Он смотрел на меня, как ученый смотрит на подопытную крысу, которая вдруг начала проявлять чудеса интеллекта и агрессии.

Ему было весело. Боже, ему было весело. Мой страх, мой гнев, мои угрозы — все это для него было лишь пикантной приправой к скучному вечеру.

— Твои законы, Ирина, работают только там, за дверью, — его голос сделался ниже, вкрадчивее, заполняя собой пространство салона, вытесняя кислород. — Здесь, внутри, закон — это я. И сейчас я решил, что мы едем ужинать. Не трать силы на истерику, они тебе еще пригодится. Вечер только начинается.

— Какой к черту ужин?! — я задохнулась от возмущения. — Вы в своем уме? Я вас ненавижу! Я не сяду с вами за один стол! Вы... Вы бандит! Животное!

Он вдруг подался вперед. Резко, молниеносно. Пространство между нами схлопнулось до нуля. Я вжалась в дверь, пытаясь стать плоской, слиться с обивкой, лишь бы не касаться его.

Но он не тронул меня. Он просто навис надо мной, блокируя свет, блокируя воздух. Его запах — терпкий, дорогой, мужской — ударил в ноздри, вызывая дурноту. Я видела каждую пору на его лице, жесткую щетину на подбородке, шрам над бровью. От него веяло такой подавляющей, первобытной силой, что мои инстинкты орали: «Замри! Не двигайся! Притворись мертвой!».

— Продолжай, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза, и его зрачки расширились, поглощая свет. — Мне нравится, когда у куклы прорезается голос.

Кукла.

Он назвал меня куклой. Снова. Меня затошнило от унижения. Я, Ирина Яровая, лучший специалист по бракоразводным процессам в фирме. Женщина, которая сама себя сделала, годами выгрызая место под солнцем, для него была просто говорящей игрушкой.

Я почувствовала, как слезы бессилия подступают к горлу, как горячий ком, который невозможно сглотнуть. Но я не заплачу. Не перед ним. Я скорее умру, чем дам ему увидеть мою слабость.

— Куда мы едем? — спросила, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри все дрожало как натянутая струна. — Вы обязаны мне сказать.

— В ресторан, — бросил он, откидываясь обратно на спинку сиденья и теряя ко мне интерес, словно я была прочитанной страницей газеты. – В «Мариор». Надеюсь, ты любишь итальянскую кухню. Хотя, плевать, что ты любишь. Будешь есть то, что я закажу.

Глава 3

Люди действительно смотрели. Я чувствовала их взгляды кожей — липкие, оценивающие, завистливые. Для них мы были идеальной картинкой из глянцевого журнала: влиятельный мужчина в безупречном костюме и его молодая спутница.

Никто не замечал, как его пальцы впиваются в локоть, пережимая артерии, никто не слышал, как мое сердце бьется о ребра с такой силой, что, казалось, сломает их изнутри. Мы плыли сквозь зал ресторана, и этот проход до боли напоминал дефиле по эшафоту.

Золотой свет люстр, звон хрусталя, приглушенный смех — все это сливалось в тошнотворную какофонию. Я улыбалась. Растягивала губы в механической, мертвой гримасе, потому что инстинкт самосохранения оказался сильнее гордости. Я превратилась в дрессированную зверушку на поводке, и поводок этот находился в руках чудовища.

Метрдотель расшаркался перед нами так низко, что едва не коснулся носом паркета. Виктор даже не кивнул. Он принимал это подобострастие как должное. Нас посадили за лучший стол — уединенная ниша, скрытая от посторонних глаз тяжелыми бархатными портьерами. Идеальное место для романтического ужина. Или для допроса.

Как только я опустилась в кресло, ноги предательски задрожали под столом. Я сцепила руки в замок, до белизны в костяшках, пытаясь унять эту постыдную дрожь. Аксенов сел напротив. Он заполнил собой все пространство, вытеснил воздух. Его присутствие давило, как гранитная плита.

— Меню, пожалуйста, — подскочил официант, но Виктор остановил его небрежным взмахом руки.

— Не нужно, — его голос звучал ровно, властно, не допуская возражений. — Принесите нам карпаччо из говядины, стейк «Флорентийский» средней прожарки, овощи гриль. И бутылку «Brunello di Montalcino» четырнадцатого года. Даме — то же самое, только стейк прожарки well done. Она не любит кровь.

Я вскинула голову, чувствуя, как внутри закипает ярость, горячая и едкая, как кислота. Он даже не спросил. Решил за меня, что я буду есть, пить, как будто я — безмолвный манекен. Аксенов нарочно унижал, демонстрируя тотальный контроль.

— Я не буду есть, — процедила, глядя ему в переносицу. — И пить с вами я тоже не буду. У меня аллергия на хамство.

— Будешь, Ирина, — он усмехнулся, и эта усмешка стала страшнее любого крика. — Ты бледная, как смерть. Мне не нужно, чтобы ты упала в обморок, когда мы поедем ко мне. Ешь. Это приказ.

— Я не ваша подчиненная, Аксенов. И не вещь. Вы можете заставить меня сесть за этот стол, но вы не заставите меня глотать куски, которые застревают в горле.

Официант, возникший словно из ниоткуда, начал бесшумно расставлять тарелки. Виктор проигнорировал мой ответ. Он взял приборы и принялся за еду с пугающим, первобытным аппетитом. Я смотрела, как он режет мясо — четкими, выверенными движениями хирурга или палача. Нож входил в плоть стейка легко, и я невольно представила, что это не мясо, а моя воля, которую он так же методично кромсает на куски.

Аксенов ел жадно, наслаждаясь каждым укусом, и при этом не сводил с меня глаз. В этом взгляде сквозил голод. Не гастрономический. Мужской, тяжелый, собственнический голод. Он пожирал меня глазами, раздевал, присваивал. Меня затошнило. Желчь подступила к горлу, смешиваясь с запахом трюфельного масла, который вдруг показался невыносимо приторным.

Тишина за столом звенела от напряжения.

Он налил вино в мой бокал. Темно-бордовая жидкость плеснулась о стенки, похожая на венозную кровь. Я не притронулась к ножке.

— Зря сопротивляешься, — вдруг сказал он, откладывая приборы и вытирая губы салфеткой. Его тон изменился, стал почти интимным, вкрадчивым. — Ты умная женщина. Ты же понимаешь, что партия уже сыграна. Ты проиграла в тот момент, когда решила показать зубы в моем кабинете. Я люблю строптивых. Ломать их интереснее.

— Ломать? — я задохнулась от возмущения, чувствуя, как щеки вспыхивают пунцовым огнем. — Вы слышите себя? Вы говорите как маньяк! Вы считаете, что сила и деньги дают вам право распоряжаться людьми? Вы ошибаетесь, Виктор Андреевич. Глубоко ошибаетесь.

Я подалась вперед, опираясь ладонями о край стола, вкладывая в каждое слово все свое презрение и накопившуюся ненависть.

— Вы можете затащить меня в постель, — процедила дрожащим голосом, но не отвела взгляда. — Вы можете взять меня силой, изнасиловать, назвав это «принудительным свиданием». Но вы получите только мясо. Куклу. Пустую оболочку. Внутри я буду вас ненавидеть. Каждую секунду, каждый миг я буду желать вам сдохнуть. Вы никогда не получите ни капли уважения, ни грамма тепла. Вы будете трахать пустоту, Аксенов. Поздравляю, вы пали ниже плинтуса. Вы — жалкий старик, который может получить женщину только силой.

Слова вылетели, и я замерла, ожидая реакции. Я ударила по самому больному — по мужскому эго, по возрасту. Но он не ударил. Он рассмеялся. Глухим, рокочущим смехом. Он откинулся на спинку стула, покручивая в пальцах бокал с вином. Аксенов посмотрел на меня с нескрываемым восхищением и снисходительной жалостью.

— Жалкий старик... — повторил он, смакуя эти слова. — Сильно. Дерзко. Глупо. Ты ничего не понимаешь, девочка. Ненависть — это тоже страсть. От ненависти до одержимости — один шаг. Ты думаешь, мне нужна твоя душа? Твои романтические бредни? Сейчас мне нужно лишь тело. Поверь моему опыту: ты сама придешь. Сама попросишь. И очень скоро.

— Никогда! — выплюнула я.

— Никогда не говори «никогда», — он резко встал, бросив на стол пачку купюр, даже не глядя на счет. — Мы уходим. Поехали.

Глава 4

Вес Аксенова давил, как могильная плита. Я не могла дышать или даже пошевелиться, распластанная на холодном бетоне парковки. Всего в нескольких метрах от нас ревел и бесновался огненный ад. Жар опалял кожу даже сквозь ткань его пиджака и моего испорченного костюма. Воздух превратился в удушливую смесь гари, жженного пластика и бензина.

Я чувствовала, как грудная клетка Виктора тяжело вздымается и опускается на моей груди, словно кузнечный мех. Он был жив. И я, кажется, тоже. Но звон в ушах стоял такой, будто мне в голову вбили раскаленный гвоздь.

— Жива? — его голос прорвался, как сквозь толщу воды, грубый, хриплый, требующий ответа.

Я попыталась кивнуть, но шея не слушалась. Вместо этого из горла вырвался скулящий звук, за который мне тут же стало стыдно.

Виктор резко перекатился в сторону, освобождая меня из плена. Его руки — жесткие, уверенные клешни — тут же ощупали мои плечи, руки, ноги. Он проверял целостность костей с такой же деловитостью, с какой проверял условия контракта. Никакой нежности. Только сухая инвентаризация ущерба.

— Вставай. Быстро.

Он рывком вздернул меня на ноги. Колени подогнулись, превратившись в желе. Я бы рухнула обратно на бетон, если бы он не прижал меня к себе.

Я уткнулась носом в его грудь и замерла. Под тонкой тканью рубашки и распахнутым пиджаком я почувствовала что-то твердое. Не мышцы. Что-то неестественно жесткое, ребристое, непробиваемое.

Бронежилет?

Меня обдало холодом, который был страшнее жара горящей машины. Я отшатнулась от него, как от прокаженного, глядя расширенными от ужаса глазами на расстегнутый ворот его рубашки.

Там, под белым хлопком, угадывались очертания кевларовой защиты. Этот ублюдок знал, что сегодня может случиться что-то подобное. Он пришел на встречу в бронежилете, а меня... Меня использовал как приманку? Или как живой щит?

— Ты знал... — прошептала я, и губы задрожали так сильно, что слова рассыпались. — Ты был в бронежилете. А я?

— А ты жива, Ирина, — отрезал он, стряхивая с плеча осколок стекла.

На его лице из ссадины сочились темные капли крови. Никакого страха. Только ледяная, расчетливая ярость в глазах.

— Скажи спасибо, что я успел тебя остановить.

Вокруг нас уже начинался хаос. Вой сирен слышался отовсюду. Охрана Виктора, возникшая словно из-под земли, взяла нас в плотное кольцо, оттесняя от пылающего остова моей машины. Моей любимой «Тойоты», купленной на первые серьезные гонорары. Теперь она превратилась в груду искореженного металла.

Я смотрела на огонь и понимала: если бы он не остановил меня, если бы не начал этот дурацкий спор о забытой сумке, я бы сейчас горела внутри. Моя кожа плавилась бы, прикипая к сиденью.

Тошнота подкатила к горлу горячим комом. Меня затрясло.

Полиция и пожарные нахлынули волной красно-синих огней. Люди в форме, вопросы, протоколы — все это смешалось в какой-то сюрреалистичный калейдоскоп. Я стояла, обхватив себя руками, чувствуя, как холодный осенний ветер пробирается под порванную блузку, и не могла произнести ни слова.

Но мне и не нужно было говорить. Виктор взял все на себя.

— Покушение на меня, — его голос звучал властно, перекрывая шум раций и треск огня. Он навис над следователем, молодым парнем с усталым лицом, подавляя его своим авторитетом. — Взрывное устройство сработало, когда мы подошли к машине. Цель — я. Девушка — случайная жертва обстоятельств, сотрудник моей юридической службы.

Что? Я дернулась, желая возразить, закричать, что это ложь, что взорвали МОЮ машину! Что это МЕНЯ хотели убить! Но язык прилип к небу. Он лгал. Нагло, уверенно, глядя прямо в глаза закону. Он переписывал реальность на ходу, превращая меня из мишени в случайного свидетеля.

— Вам нужна медицинская помощь? — кто-то в белом халате попытался коснуться моего локтя.

— Нет! — я шарахнулась в сторону, едва не споткнувшись о шланги пожарных. — Не трогайте меня.

Виктор повернулся ко мне. В свете мигалок его лицо казалось демоническим маской, раскрашенной в сине-красные тона.

— Ей не нужна скорая, — бросил он врачам, а потом шагнул ко мне, вторгаясь в личное пространство. — Едем. Здесь закончили. Мои юристы разберутся с остальным.

— Куда? — хрипло спросила я. — В твой бункер? Чтобы меня там добил следующий взрыв? Или чтобы ты мог спокойно насладиться тем, как меня трясет?

— Ко мне, — он говорил так, словно это не обсуждалось. — Это единственное безопасное место сейчас. Твою квартиру могут пасти. Если взорвали машину, значит, знают адрес.

— Нет. — Я выпрямилась, собирая остатки гордости в кулак и стараясь не обращать внимания на дрожащие колени. — Отвези меня домой. Сейчас же.

— Ты дура, Яровая? — он склонил голову, разглядывая меня с примесью раздражения и... Беспокойства? Нет, показалось. Хищники не беспокоятся о добыче. — Тебя только что чуть не размазало по асфальту. Тебе нужна защита. Мой дом — крепость.

— Твой дом — тюрьма! — выкрикнула я, не заботясь о том, что нас слышат полицейские. — Я не поеду с тобой! Я лучше буду спать на скамейке в парке, чем проведу еще минуту в твоем обществе по своей воле. Ты — магнит для неприятностей, Аксенов. Это из-за тебя взорвали машину! Это твои разборки! Я не хочу быть частью твоего криминального мира!

Глава 5

Я не стала спорить. Просто убежала. Бегом добралась до лифта, затем быстрым шагом по этажу, дрожащими руками вставила ключ в замочную скважину. Щелчок замка прозвучал как лучшая музыка на свете. Я захлопнула дверь, провернула задвижку, потом еще одну. И только тогда сползла по двери на пол.

Дома. Я дома. Здесь пахнет лавандой и кофе, а не гарью. Здесь тихо. Здесь нет его.

Меня накрыло. Слезы хлынули градом, смывая сажу с щек, оставляя грязные разводы. Я рыдала в голос, размазывая тушь, скулила, как побитая собака. Тело била крупная дрожь.

Я чувствовала каждый синяк, полученный при падении, каждую царапину. Но больше всего болело там, где меня касался он. Плечи помнили давление рук. Грудная клетка — тяжесть его тела.

Мне нужно было смыть это. Смыть этот вечер, этот страх, этот запах.

Я скинула пиджак на пол, шатаясь, добрела до ванной. Включила воду на полную мощь. Сорвала с себя испорченную одежду — блузку с оторванными пуговицами, юбку, превратившуюся в тряпку. Белье полетело в угол. Я забралась в ванну, даже не дождавшись, пока она наполнится, и начала тереть кожу мочалкой. Яростно, до красноты, до боли. Я хотела содрать с себя этот слой, который соприкасался с миром Виктора Аксенова.

Вода была горячей, но мне казалось, что я все еще мерзну. Зубы стучали об край стакана, когда пыталась выпить воды. Я выпила две таблетки успокоительного, но они не помогали. В голове крутилась одна и та же картинка: огонь, пожирающий машину. И мысль: это могла быть я.

Не помню, как добралась до постели. Я упала на кровать, закутавшись в одеяло с головой, пытаясь создать кокон безопасности. Темнота комнаты казалась враждебной. Каждый шорох за окном заставлял сердце пропускать удар. Но усталость взяла свое.

Проваливаясь в тяжелый, вязкий сон, я думала о том, что завтра напишу заявление в полицию. На него. На всех. Я посажу их. Я верну себе свою жизнь...

Я проснулась не от будильника. И не от света.

Меня разбудил звук. Странный, шипящий, нарастающий гул, похожий на дыхание огромного зверя. А потом пришло ощущение. Влажность. Липкая, тяжелая духота, от которой перехватило дыхание. Я открыла глаза и ничего не увидела. Комната тонула в густом, молочно-белом тумане.

Что происходит? Пожар? Снова?

Я резко села в постели и тут же вскрикнула. Мокрая простыня облепила тело. С потолка, прямо в центр комнаты, хлестал поток воды. Не просто воды — кипятка.

Пар заполнил легкие, обжигая гортань. Обои уже свисали со стен мокрыми лохмотьями. Паркет вздулся горбами. Мой любимый ковер, книги на полках, ноутбук на столе — все было уничтожено, сварено заживо в этом рукотворном аду.

— Нет... — прошептала я, кашляя от влажного жара. — Нет, нет, нет!

Я вскочила, шлепая босыми ногами по щиколотку в горячей жиже. Вода прибывала с пугающей скоростью. Сверху доносился какой-то треск, словно перекрытия вот-вот рухнут мне на голову.

Это не простая авария. В элитном доме трубы не прорывает просто так. Неужели, кошмар еще не закончился?

Я стояла посреди своей уничтоженной жизни, в мокрой пижаме и клубах пара, осознавая страшную истину: у меня больше нет дома. Мой маленький уютный мир, который я так старательно оберегала, был затоплен кипятком и гнилью.

С потолка, прямо через люстру, хлестал мутный, ржавый водопад. Вода была везде. Она обжигала кожу даже сквозь тапочки, которые мгновенно промокли и превратились в хлюпающие кандалы.

Пахло мокрой известкой, разбухшим деревом и безысходностью. Этот запах забивался в нос, оседал на языке горьким привкусом катастрофы.

— Сумка... — прохрипела я, и голос утонул в шуме падающей воды.

Мой взгляд в панике заметался по комнате. Вчера, вернувшись в полуобморочном состоянии, я даже не заметила, как бросила сумку на пол прихожей. На пол. Прямо туда, где сейчас бурлила горячая река.

Я бросилась в коридор, не чувствуя боли, только ледяной ужас, сковавший внутренности. Сумка — дорогая итальянская кожа — лежала в углу, наполовину погруженная в рыжую жижу. Я рванула её на себя, молясь всем богам, в которых не верила. С нее текла вода. Тяжелая, разбухшая, жалкая.

Дрожащими пальцами я расстегнула молнию. Внутри плескалось болото. Паспорт, права, документы на машину, кошелек — все плавало в мутной воде.

Я выловила телефон. Черный экран оставался мертвым. Вода сочилась из разъема для зарядки, как кровь из раны.

Меня затрясло. Мелко, противно, до стука зубов. Я осталась без связи. Без документов. В квартире, которая варила меня заживо.

В этот момент в дверь начали ломиться. Не стучать — именно ломиться, так, словно хотели выбить ее вместе с косяком. Грохот перекрывал даже шум воды.

— Открывай, сука! Открывай, иначе дверь вынесу!

Мужской бас, переполненный яростью. И визгливый женский голос, вторящий ему:

— Вы что там устроили?! Мы тонем! Вы нас залили!

Я попятилась, прижимая к груди мокрую сумку, как щит. Я узнала голос соседки снизу, Анны Петровны, вечно недовольной старухи, и ее сына — или кто он там? — владельца квартиры под нами. Того самого, что делал «элитный ремонт» полгода, не давая спать всему дому перфоратором.

Глава 6

Сосед лежал на полу лестничной клетки, хватая ртом воздух. Над ним стоял один из тех «шкафов», которых оставил Виктор. Второй охранник, с каменным лицом, блокировал проход для соседки и хозяйки.

— Проблемы, Ирина Львовна? — спросил охранник ровным, механическим голосом, поправляя манжет пиджака. Он даже не запыхался.

Повисла звенящая тишина, нарушаемая только шумом воды в квартире. Сосед снизу кое-как поднялся, держась за ребра, его спесь сбилась, уступив место испугу.

— Вы кто такие? — просипел он, отступая на шаг. — Я полицию вызову!

— Вызывайте, — равнодушно кивнул охранник. — Заодно объясните, зачем применяли физическую силу к девушке. Камеры в подъезде пишут.

Сосед сплюнул, злобно зыркнул на меня, но приближаться больше не рискнул. Он понял: здесь ловить нечего. Пока.

— Ты мне за все заплатишь, — прошипел он напоследок. — Я тебя по судам затаскаю. Ты бомжом станешь.

Он развернулся и пошел вниз, громко топая. Анна Петровна засеменила за ним, причитая.

Осталась Лариса Викторовна. Она смотрела на охранников с ужасом, но жадность в её глазах была сильнее страха.

— Ирина, — сказала она ледяным тоном, стараясь не смотреть на громил. — Я расторгаю договор. Вы освобождаете помещение. Немедленно. Залог я не верну — он пойдет на покрытие части ущерба. Остальное взыщу через суд.

— Лариса Викторовна, имейте совесть, — я чувствовала, как горькие слезы подступают к горлу. — Вода течет сверху. Вы звонили соседям сверху? Это не моя вина!

— Меня не волнуют ваши проблемы! — отрезала она. — Мне нужна моя квартира. Пустая. Через десять минут.

Она хлопнула дверью лифта и уехала.

Я осталась стоять на пороге. Мокрая. Униженная. С двумя молчаливыми церберами за спиной, которые спасли от побоев, но не могли защитить от реальности.

— Вам помочь собрать вещи? — спросил охранник. В его голосе не было сочувствия, только инструкция.

— Нет... — прошептала раздавленно. — Я сама.

Я вернулась в этот парник. Воды стало еще больше. Я хватала все, что попадалось под руку, кидая в пластиковый чемодан. Сухой одежды почти не осталось. Я нашла джинсы, которые висели на спинке стула и намокли только снизу, и свитер с верхней полки шкафа. Он пах сыростью, но был теплым.

Переодеваться пришлось в ванной, где воды набралось по колено, но хотя бы не капало с потолка. Меня трясло так, что я с трудом попадала ногами в штанины. Кожа горела от ожогов, вода была слишком горячей.

Чемодан захлопнулся с трудом. В него полетела мокрая косметика, испорченные кожаные туфли, какие-то бумаги, которые уже превратились в папье-маше, зарядка для телефона. Сапоги пришлось надевать прямо на мокрые ноги. Мерзкое, хлюпающее ощущение.

Я вышла из квартиры, не оглядываясь. Я знала: если обернусь и увижу этот разгром еще раз — сломаюсь. Я сяду в эту лужу и буду выть.

На улице было холодно. После банной жары квартиры ночной октябрьский ветер пробирал до костей. Зубы выбивали дробь. Охранники шли следом, как тени.

— Куда вас отвезти? — спросил один из них.

— Никуда, — резко ответила я, сжимая ручку чемодана до белизны в пальцах. — Вы сделали свое дело. Оставьте меня в покое.

— Нам приказано...

— Мне плевать на ваши приказы! — заорала я, разворачиваясь к ним. — Плевать! Скажите Аксенову, что я умерла! Утонула! Исчезла! Просто свалите!

Они переглянулись, но отступили. Видимо, инструкция «не применять силу без необходимости» все еще действовала. Или они просто решили, что я сумасшедшая истеричка, с которой бесполезно спорить.

Я развернулась и пошла прочь. Колесики чемодана грохотали по асфальту, отбивая дробь. Я шла, не разбирая дороги, только бы подальше от этого дома, запаха гари и сырости.

Ближайший отель располагался в двух кварталах. «Мариотт». Дорогой. Пафосный. Плевать. Мне нужна сухая постель и душ. Я отдам последние деньги, но высплюсь.

Вестибюль встретил меня мягким светом, запахом лилий и тихой музыкой. Я выглядела здесь чужеродным элементом: растрепанная женщина с красными глазами, в мокрых джинсах и с грязным чемоданом. Портье за стойкой — молодой парень с идеальной укладкой — окинул меня взглядом, в котором читалось вежливое отвращение.

— Доброй ночи, — мой голос хрипел. — Мне нужен номер. Стандарт. На сутки.

— У вас есть бронь? — он даже не улыбнулся.

— Нет. Я плачу картой.

Я вытащила из кармана мокрый кусок пластика. Пальцы не слушались. Я приложила карту к терминалу.

Тишина. Терминал не реагировал. Чип отслоился и держался на честном слове.

— Попробуйте вставить, — процедил портье.

Не теряя надежды, я вставила карту чипом внутрь. Секунда ожидания показалась вечностью. Красная лампочка. «Ошибка чтения карты».

— Попробуйте еще раз! — взмолилась я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Там есть деньги! Это платина! Она просто намокла!

— Терминал не считывает чип, — сухо констатировал парень. — Другая карта? Наличные?