Развод. Без шанса на спасение

Глава 1

Юля

"Говорят, если оказаться не в то время и не в том месте, то можно... узнать много чего интересного. Вот только ваша жизнь уже не будет прежней".

Запах лекарств въелся в мои волосы настолько, что я перестаю его замечать. Наверное, это и есть тот самый синдром профессиональной деформации, о котором нам говорили на кафедре. Белый халат сидит на мне как вторая кожа, стетоскоп в кармане — продолжение руки. Здесь, в элитной частной клинике, каждая минута на вес золота.

Я иду по коридору отделения реанимации, прокручивая в голове сложный случай. Седьмая палата, молодой парень после аварии, динамика отрицательная. Нужно срочно согласовать с Русланом изменение протокола лечения. Он, как главный врач, любит держать руку на пульсе, особенно когда дело касается реанимации.

Мой муж — Руслан Кольцов. Для персонала грозный Руслан Алексеевич, для меня просто человек, с которым мы уже семнадцать лет делим одну постель и, одну работу.

Проходя мимо ординаторской, я замедляю шаг. Дверь приоткрыта, оттуда доносится приглушенный голос старшей медсестры Наташи. Она говорит с той особенной “вкусной” интонацией, с которой делятся только самыми пикантными новостями.

— Девчонки, вы слышали? Я сегодня такие новости узнала, просто улет, — щебечет Наташа. — Оказывается, у Кольцова сын есть. Два года уже.

Моя нога замирает в воздухе. Сердце пропускает один удар, потом второй, словно запускаясь заново после остановки.

— В смысле сын? — раздается удивленный голос молодой медсестрички Ани. — У него же дочь, Аленка. Мы на дне рождения у Юли были.

— Да я сама в шоке. Говорят, от кого-то из наших. Из новеньких. Мамаша здесь, в клинике работает, — продолжает Наташа, смакуя детали. — Я случайно услышала, как кто-то сболтнул, что видел их вместе. Говорят, пацан — вылитый Руслан Алексеевич. Копия. Та же линия подбородка, тот же разрез глаз. Серьезно, как под копирку.

Тишина в ординаторской становится такой же плотной, как та, что бывает в реанимации после остановки сердца.

— А Юля знает? — выдыхает Аня.

— Понятия не имею, — хмыкает Наташа. — Но если нет, то скоро узнает. Такое не скроешь. Тем более, я слышала, что они даже вместе в парк ходят, на детскую площадку. Представляете? Главврач, и ходит с любовницей и пацаном, по улице пока законная жена в операционной очередного пациента с того света достает. Ладно, я побежала, работы валом. Если что узнаете, пишите. Яжду от вас новостей! — ее голос звучит слишком бодро, слишком весело. Словно она не о чужой боли рассказывает, а обсуждает новый сериал за бокалом вина.

Меня словно пригвождает к полу. Два года. Сын. От кого-то из наших. Кровь отстукивает в висках пульсом, заглушая звуки мониторов и шаги персонала. Я смотрю на табличку на двери: “Ординаторская”, и буквы расплываются перед глазами.

В голове не укладывается. Руслан, который еще полгода назад говорил мне: “Юль, давай повременим со вторым. Карьера, сама понимаешь, не время сейчас”. Не время было с ней? Или со мной?

Внезапно дверь распахивается. Наташа выскакивает в коридор и буквально врезается в меня взглядом. Ее лицо мгновенно вытягивается и бледнеет, становясь одного цвета с ее крахмальным халатом. Рот приоткрывается, но звук не вырывается. В её глазах плещется ужас пополам с любопытством. Она сканирует моё лицо в поисках эмоций, слёз, истерики. Ей будет что рассказать девчонкам.

Время растягивается. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри меня что-то переключается. Боль трансформируется в злость, а злость в ледяное спокойствие. Я не доставлю ей удовольствия видеть мою боль.

— Наташ, — мой голос звучит на удивление ровно, будь он неладен, этот врачебный навык самоконтроля. Никакой дрожи. Ни одной запинки. — Зайди ко мне через час. По седьмой палате. Подготовь историю и анализы за последние три дня. Я думаю, что нам придется заменить лечение.

Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и иду дальше. К кабинету мужа. Каждый шаг дается с трудом, словно я иду по колено в ледяной воде, которая сковывает движения, но не дает упасть. Я чувствую спиной её взгляд, чувствую, как она провожает меня глазами, но не оборачиваюсь. Пусть гадает. Пусть думает, что ей показалось.

Два года. Два года у него есть ребенок? Мальчик. Которого он так хотел в далеком будущем. Но видимо я не входила в его планы на будущее.

Я сжимаю кулаки до хруста костяшек. Физическая боль отрезвляет. Нет. Стоп. Это сплетни. Обычные больничные сплетни. Здесь, как в деревенском колодце, всегда полно лягушек.

Наташа вечно все додумывает, перевирает, приукрашивает. Может, это сболтнул кто-то из пациентов, вот и все объяснение. Может, она видела Руслана с каким-то мальчиком из палаты, они же все к нему тянутся, он умеет с детьми находить общий язык. Тем более Руслан — главврач, он много общается с пациентами, вникает в каждую мелочь. Его все любят. Вот кто-то и ляпнул, что ребенок похож. Людям свойственно искать сходство там, где его нет.

Просто кто-то из пациентов, — уговариваю я себя, замедляя шаг у двери с табличкой “Главный врач Кольцов Р.А.”.

— В первый раз, что ли? Сколько раз я уже слышала нечто подобное про него. А всё из-за того, что он не просто начальник, а душой болеет за работу. Не зря же сидит в этом кресле. Он просто хороший врач и хороший человек.

Я поднимаю руку, чтобы постучать, и замираю. В груди противно ноет. Холодок пробегает по спине. А если нет? Если это не “кто-то из пациентов”? Если ребенок его и мать правда из “наших”? Кто-то, кто ходит по этим же коридорам, кто видит меня каждый день, кто знает, что я его жена, и все это время молчал.

Я перебираю в голове всех сотрудниц. Кто бы это мог быть? Кто последние два года был особенно близок к Руслану? Перед глазами проносится вереница лиц медсестер, администраторов, коллег-врачей. Любая. Сердце колотится где-то в горле.

— Юлия Сергеевна? Вам плохо? — проходящая мимо медсестра обеспокоенно смотрит на меня. — Вы такая бледная. Может, присядете? Давление померить?

Глава 2

Юля

Я стучу.

— Войдите, — доносится из-за двери.

Рука уже ложится на холодную металлическую ручку, как вдруг дверь распахивается изнутри. Я едва успеваю отшатнуться.

На пороге стоит Алина. Наша анестезиолог, которая пришла к нам полгода назад. Мы с ней в хороших приятельских отношениях. Наша работа частенько пересекается и не подружиться было довольно сложно. Она производит впечатление тихой, интеллигентной девушки. Слегка зажатой, но грамотной. Мне она даже нравится.

Увидев меня, Алина дергается так, словно перед ней возник призрак. Ее щеки мгновенно заливаются неровными алыми пятнами, взгляд мечется по коридору, отчаянно ища точку опоры, но избегает моего лица.

— Юлия Сергеевна... Привет, — выдыхает она скороговоркой, ломая голос.

— Привет, Алин, — отвечаю я ровно, но внутри уже включается аналитик.

Она не смотрит на меня. Совсем. Никогда раньше она так не делала. Алина всегда вежливо смотрела в глаза, слегка стесняясь, но смотрела. Сейчас ее зрачки расширены, дыхание сбито.

— Я пойду, — бормочет она и, не дожидаясь ответа, буквально рвет по коридору, чуть ли не срываясь на бег. Ее каблуки дробно стучат по линолеуму, удаляясь в сторону лестницы.

Я провожаю ее взглядом. Спина напряжена, плечи приподняты, словно она ждет удара в спину. Или только что избежала разоблачения.

Из наших, новеньких — мысль приходит сама собой, холодная и липкая, как капельница в вену.

Нет. Бред. Я додумываю. Наташа со своими сплетнями просто посеяла зерно, а моя фантазия уже растит монстров. Мой Руслан не такой. Он никогда даже в сторону других женщин не смотрел, не то, чтобы кому-то сделать ребенка на стороне, а потом прятать.

Я глубоко вздыхаю и переступаю порог кабинета.

Руслан стоит у своего массивного дубового стола. Увидев меня, он слегка дергает плечом и принимается заправлять рубашку в брюки. Торопливо, нервно, хотя раньше я никогда не замечала за ним привычки поправлять одежду при мне. Пальцы чуть дрожат, заправляя край ткани.

— Юль, привет, заходи, — голос чуть хрипловатый. Он откашливается. — Что там с седьмым? Я как раз думал о нем.

Я смотрю на него и не вижу. Вернее, вижу слишком много. Воротник белоснежной рубашки идеально выглажен — заслуга нашей больничной прачки, — но на самом краю, чуть левее центра, алеет едва заметный мазок. Помада. Персиковая, притягивающая взгляд. Я такие оттенки не ношу. Я вообще практически не крашу губы в больнице, только прозрачный бальзам. А если куда-то иду, то предпочитаю, что-то телесное. Не сильно броское.

Внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Я отвожу взгляд от воротника, заставляя себя смотреть мужу в глаза.

— Что-то ты нервный, — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти шутливо. Киваю на его руки, все еще теребящие рубашку. — Да, и выглядишь, прямо, как на парад. У нас вроде не было назначено никаких проверок. Да и важные пациенты не сообщали о своих визитах в ближайшее время.

Руслан прослеживает за моим взглядом и усмехается. Слишком наигранно.

— Да это я Анну Ивановну из третей помогал переносить. Тяжелая женщина, сама знаешь. Зацепилась за меня, чуть не упали. Вот и помяли немного, — он расправляет плечи, но взгляд на долю секунды скользит к двери, за которой только что скрылась Алина.

Анна Ивановна. Гипертония, варикоз, вес за сотню. Она не красит губы персиковой помадой. Или я просто не обратила на это внимание?

— А Алина что у тебя делала? — спрашиваю я в лоб, глядя на него в упор. Я имею право спрашивать. Я его жена. Я заведующая отделением реанимации в конце концов.

Руслан моргает. Чуть-чуть, но я замечаю. Слишком долгая пауза перед ответом.

— Отчеты приносила. По новым анестетикам, — отвечает он, пожав плечами. — Я просил ее подготовить аналитику к пятнице. Решила пораньше сдать, видимо.

Отчеты. Алина — анестезиолог, она подчиняется напрямую заведующему отделением анестезиологии, а не главврачу. Отчеты по новым препаратам обычно проходят через научный отдел. И Алина никогда не носила документы лично в кабинет, только через секретаря. Я знаю это точно, потому что сама пару раз отправляла ее к секретарю с бумагами.

Он врет. Я вижу это так же отчетливо, как вижу тени под глазами у пациентов в реанимации. Но помада... Помада могла быть и от Анны Ивановны. Бабушки любят ярко красить губы, даже в больнице. А вдруг я правда додумываю? Вдруг Наташины сплетни и Алина, вылетающая пулей из кабинета мужа, — просто дурацкое совпадение?

— Понятно, — киваю я, чувствуя, как внутри разливается холодная, тяжелая пустота. — Я по седьмому. Динамика отрицательная, надо менять схему лечения.

Я говорю, раскладываю перед ним бумаги, а в голове пульсирует: Почему она отшатнулась? Что она у него делала? Почему он заправлял рубашку? И главное — почему я, реаниматолог, привыкшая принимать решения за секунды, сейчас боюсь задать один-единственный вопрос?

Руслан склоняется над историей болезни, делая пометки. Воротник его рубашки с персиковым следом маячит перед глазами, как навязчивый сон.

— Сделаем так, — говорит он, возвращая мне бумаги. — Я подпишу распоряжение на новую схему лечения. Все будет хорошо, Юль. Он выкарабкается. Иначе просто не может быть, когда за ним присматривает моя жена, — он притягивает меня к себе. Слегка обнимает.

— Руслан, мы в больнице. Подумай о репутации заведения. Это же не проходной двор, — улыбаясь снимаю с себя его руки. Нет. Он точно не мог. Я все себе придумала. Он меня любит. Всегда любил. Столько лет вместе, а между нами все еще искрит, как в двадцать лет.

Я беру документы, разворачиваюсь и выхожу в коридор. Дверь за мной мягко щелкает. Я прижимаюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза.

Спокойно, Юля. Ты врач. Ты оперируешь фактами, а не домыслами. У тебя нет никаких фактов. У тебя есть только сплетни Наташи, красные щеки Алины. Помада на воротнике мужа. И его безграничная любовь к тебе и к вашей дочери.