Развод. Цена доверия

ГЛАВА 1. ВЗРЫВ

Я никогда не верила в предчувствия.

Ну, то есть как не верила?! Конечно, бывало такое, что засосет под ложечкой, а через час новость плохая или хорошая, всякое случалось. Но чтобы вот так, чтобы сердце из груди выпрыгивало за минуту до того, как жизнь разделится на «до» и «после»? Нет.

В тот вечер всё было обыкновенно.

Даже слишком обыкновенно, будто кто-то нарочно раскатал передо мной идеально ровную дорожку, чтобы потом вдруг раз! и скинуть в пропасть.

Вероника сидела за кухонным столом, свесив ноги с высокого стула, и старательно вырисовывала фломастерами очередной шедевр. Я уже знала эту манеру: сначала язык высовывается от усердия, потом кончик носа пачкается в синем, а в конце следует торжественное: «Мама, смотри! Это мы гуляем с папой!»

Сегодня мы с папой гуляли особенно красиво , судя по рисунку, у папы выросли оранжевые волосы и третья рука, но я благоразумно промолчала.

— Никусь, убери фломастеры, сейчас ужинать будем, — я толкла картофельное пюре, поглядывая на часы.

Даня задерживался. В последнее время это случалось часто , работа, встречи, переговоры. Свекровь, Ольга Ивановна, при каждой встрече многозначительно роняла: «Бизнесмену нужна опора, а не вечно пахнущая красками жена». Я за восемь лет научилась не слышать.

За окном смеркалось. Наш маленький городок зажигал редкие фонари, за ними угадывались силуэты соседних домов, таких же тихих, таких же сонных. Город, где все всех знают, где семья Пановых местная аристократия, где я навсегда останусь «той самой простушкой, что охмурила Данечку».

Пюре получилось воздушным. Котлеты шкворчали на сковородке. Ника напевала песенку из мультика, и в этом было столько спокойствия, столько уюта, что я на секунду зажмурилась от счастья.

Думала вот оно, моё, моя семья, мой дом.

Шаги в коридоре я услышала сразу , тяжёлые, быстрые, не как обычно. Даня никогда не ходил так

— Папа! — Ника соскочила со стула и побежала к двери.

Я выключила плиту, вытирая руки о фартук, и улыбнулась. Сейчас он войдёт, подхватит дочку на руки, закружит по кухне, а потом поцелует меня в щеку и скажет, что устал как собака.

Дверь распахнулась.

Даня вошёл, даже не взглянув на тянущую к нему руки Нику. Лицо серое, чужое, глаза пустые, стеклянные.

— Дань? — я шагнула к нему. – Ты чего? Что случилось?

Он молчал. Смотрел сквозь меня. Потом медленно, очень медленно вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо конверт и бросил его на стол.

Конверт упал прямо в Никин рисунок, размазав оранжевого папу.

— Что это? — голос дрогнул. Я уже знала, чувствовала нутром, каждой клеткой – это что-то непоправимое.

— Прочитай, – Даня сказал это так тихо, что я едва расслышала.

Ника замерла у его ног, растерянно переводя взгляд с отца на меня. Она ещё не понимала, но уже чувствовала , дети всегда чувствуют.

Я развернула бумагу. Официальный бланк. Печать. Ряд цифр, значений, процентов. Мой мозг отказывался складывать их в слова. Я перечитывала одну строчку раз за разом, но смысл ускользал, рассыпался, как ртуть.

«Исключение отцовства — 98,9%».

— Я… я не понимаю, — подняла я глаза на Даню. – Что это?

— Это тест ДНК, Марина. — Он выплюнул моё имя, как ругательство. — Нашего с Никой тест.

Тишина. Такая густая, что уши закладывает.

— Какой тест? — прошептала я. — Зачем? Даня, зачем ты…

— Зачем? — Он вдруг закричал. Закричал так, что Ника вздрогнула и заплакала. — Зачем я хочу знать, чей ребёнок растёт в моём доме?! Зачем я хочу понять, почему ты нищая, безродная художница вышла за меня, а? Думала, пристроишься потеплее?

— Даня, прекрати! — я кинулась к нему, схватила за руку. — При ребёнке! Ты что?

Он отдёрнулся, будто я была прокажённой. Будто мои прикосновения жгли.

— Не смей трогать меня, — процедил сквозь зубы. — Ты… ты восемь лет врала мне в лицо, что любишь. Пять лет я растил чужого выблядка!

Ника зашлась в плаче. Она стояла посреди кухни, маленькая, беззащитная, и её плечики тряслись от рыданий. А я смотрела на мужа и не узнавала его. Где тот Даня, который клялся мне в любви под проливным дождём? Где тот, кто сказал родителям: «Она будет моей женой, нравится вам или нет»?

— Ника не чужой выблядок, — я старалась говорить ровно, хотя внутри всё разрывалось на части. — Она твоя дочь. Твоя! Я никогда, слышишь, никогда ни с кем…

— Заткнись! — Он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Не надо мне тут про верность! У меня на руках доказательства, а ты… ты просто хочешь прикрыть свою гнилую натуру.

Я попятилась, наткнулась спиной на холодильник. Холодный металл впился в поясницу, привёл в чувство.

— Кто тебе дал этот тест? — спросила я вдруг. — Ты сам… сам пошёл и сделал?

На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Но только на секунду.

— Отец дал, — отрезал Даня. — Он позаботился о том, чтобы я наконец прозрел в отличие от меня, дурака.

Андрей Сергеевич. Свёкор. Человек, который восемь лет назад совал мне деньги, чтобы я оставила его сына в покое. Который при каждой встрече смотрел сквозь меня. Который хотел видеть рядом с Даней Риту , дочку своих друзей, «подходящую партию».

— Он мог подделать, – выдохнула я. – Даня, подумай! Он всегда меня ненавидел, он…

— Да заткнись ты! — рявкнул он так, что я вжала голову в плечи. – Ты сейчас будешь на моего отца стрелки переводить?! Он всю жизнь для меня все делал, а ты… ты просто тварь, которая влезла в нашу семью!

Ника закричала в голос. Громко, отчаянно, как кричат дети. Она не понимала, что происходит , но крики родителей ее пугали. Я рванула к ней, прижала к себе, заслонила собой.

— Не смей кричать на дочь, – сказала я тихо, но так, что он замер. — Не смей.

— Она не моя дочь, — отрезал Даня, но голос чуть дрогнул.

Я смотрела на него сквозь пелену слёз и не верила, что это происходит. Час назад я готовила ужин и мечтала о выходных, а сейчас стою посреди кухни, прижимая к себе рыдающую Нику, а мой муж смотрит на меня как на врага.

ГЛАВА 2. А ВЕДЬ ТОЛЬКО СЕГОДНЯ УТРОМ

“А ведь только сегодня утром я была счастлива.”

Эта мысль билась в голове, пока я брела с Никой на руках по тёмным улицам городка. Холодный ветер бросал в лицо пригоршни мелкого дождя, фонари раскачивались над головой, тени плясали на мокром асфальте безумный танец.

Сегодня утром.

Я проснулась оттого, что Даня поцеловал меня в висок.

— Спи, — шепнул он, хотя я уже открыла глаза. — Рано ещё.

— Который час? — сонно пробормотала я, ловя его руку и прижимаясь щекой к тёплой ладони.

— Полседьмого. У меня встречи с утра.

Даня уже был одет в костюм, при галстуке, пахло от него дорогим парфюмом и свежестью. Другой человек. Человек из другого мира, где правят цифры, сделки и отцовское одобрение.

— А поцеловать? — я улыбнулась, протягивая к нему руки.

Он наклонился, быстро, по-деловому чмокнул меня в губы , совсем не так, как когда-то, но я не придала значения, мало ли — спешка, работа. Восемь лет брака, привыкли.

— Люблю , – сказала я.

— Ага.

Дверь хлопнула. Я полежала ещё минуту, глядя в потолок, и улыбнулась своим мыслям.

Сегодня должен прийти ответ из галереи.

Я отправила туда фотографии своих работ месяц назад. Тайком, никому не сказала ни Дане, ни тем более свекрови. Знала, что они скажут. Даня: «Марин, ну зачем тебе это? У тебя же семья, ребёнок». Ольга Ивановна: «Опять дурью маешься, вместо того чтобы домом заниматься».

Поэтому я молчала.

Но внутри меня жила потребность рисовать. Жила и требовала выхода. Я рисовала, когда Ника засыпала, когда Даня задерживался на работе, когда город за окном погружался в темноту. Я рисовала и чувствовала, что дышу.

А вдруг? Вдруг там, в большом городе, кто-то посмотрит иначе? Вдруг мои «мазни» кому-то нужны?

Я встала, накинула халат и, стараясь не шуметь, прошлёпала босыми ногами в свою мастерскую.

Так мы называли маленькую комнату в конце коридора. Когда-то там была кладовка, но Даня разрешил мне её забрать. «Рисуй, если тебе так надо», — сказал он тогда, и я была счастлива. Своё пространство, свой угол.

Там стоял мольберт, стеллаж с красками, старенькое кресло, на котором я любила сидеть и смотреть на свои работы. И там, на подоконнике, рядом с ящиком с кистями, лежал недописанный этюд — портрет спящей Вероники.

Я подошла к нему, взяла в руки. Ника спала накануне, раскинув светлые волосы по подушке, и была такой беззащитной, такой чистой, что я не могла не взять кисть.

— Ты моё солнышко, — шепнула я, проводя пальцем по краске.

Нужно было дописать сегодня. Если придёт отказ , хоть это меня согреет.

Я работала около часа. Краски ложились легко, кисть слушалась, и я даже напевала что-то себе под нос. Солнце поднималось за окном, золотило верхушки деревьев, и мир казался добрым и возможным.

— Ма-а-ам! — раздалось из детской. — Ты где?

— Иду, солнышко!

Я убрала кисти, накрыла этюд тряпицей и пошла на зов дочери.

Ника сидела в кровати, растрёпанная, сонная, но уже улыбающаяся.

— Мне снилось, что мы летали на большом ките, — сообщила она, потягиваясь. — Кит был синий, а на спине у него домик. И мы там жили!

— Здорово, — я присела на край кровати, обняла её. — А я сегодня папу рисовать буду, большого и сильного.

— Папу? — Ника нахмурилась. — А почему папу?

— Потому что он у нас самый лучший, — сказала я автоматически.

В тот момент я так и думала.

Завтрак пролетел быстро. Каша, бутерброды, вечные Никины «почему».

— Мам, почему небо голубое?
— Потому что…
— Мам, почему траву косят?
— Чтобы красиво было…
— Мам, а бабушка Оля придёт сегодня?

Я замерла с чайником в руке.

— Не знаю, малыш. А что?

— Не хочу, чтобы она приходила, — надула губки Ника. — Она на тебя всегда ругается. И на меня странно смотрит.

— Никусь, это бабушка. Бабушек надо любить.

— За что? — совершенно серьёзно спросил ребёнок.

Я не нашлась, что ответить.

В дверь позвонили ровно в десять. Я ещё убирала посуду после завтрака, Ника смотрела мультики в гостиной. Звонок был настойчивый, длинный, будто кто-то давил на кнопку и не отпускал.

— Иду, иду!

Я открыла дверь и увидела Ольгу Ивановну.

Свекровь стояла на пороге , как всегда подтянутая, холёная, с идеальной укладкой и в пальто, которое стоило как мои краски на полгода вперёд. Она окинула меня взглядом с головы до ног, я была в халате, с собранными волосами в хвост и без макияжа , и брезгливо поджала губы.

— Ещё не одета? — спросила она, входя без приглашения и сбрасывая пальто мне в руки. — Данечка на работе с семи утра, а ты всё прохлаждаешься.

— Доброе утро, Ольга Ивановна, — сказала я, вешая пальто. — Проходите. Ника поела.

— Надеюсь, не чем попало? — свекровь прошествовала в гостиную, цокая каблуками по паркету. — Эти ваши полуфабрикаты… Ребёнку нужны нормальные продукты, а не химия.

Я промолчала, спорить бесполезно.

Ника при виде бабушки подобралась, перестала улыбаться и вжалась в диван.

— Здравствуй, Вероника, — холодно сказала Ольга Ивановна. — Что смотришь?

— «Смешариков», — тихо ответила девочка.

— Лучше бы книжку почитала. В пять лет уже пора буквы знать, а не на мультиках виснуть.

— Она знает буквы, — не выдержала я. — Мы занимаемся каждый вечер.

Ольга Ивановна обернулась ко мне, окинула ещё одним уничтожающим взглядом.

— Занимаетесь? Ты? — усмехнулась она. — Чем ты можешь заниматься, интересно? Кроме своих мазней.

— Бабушка, не ругай маму! — вдруг выкрикнула Ника. — Мама красиво рисует!

Я замерла. Ольга Ивановна медленно повернулась к внучке.

— А ты не встревай, когда взрослые разговаривают, — отчеканила она. — Иди в свою комнату.

Ника смотрела на неё испуганно, но с места не двигалась.

— Никусь, иди, — мягко сказала я. — Я сейчас приду.

Девочка нехотя слезла с дивана и вышла, но в дверях обернулась и показала бабушке язык. Я сделала вид, что не заметила. Ольга Ивановна, кажется, тоже.